Танцуй, ублюдок, танцуй

Тревис Брукхарт повесился в камере предварительного заключения на шнурке от ботинка. Когда его тело выносили, Гарри стоял перед открытой дверью в камеру и молча смотрел на трубу, вокруг которой Брукхарт затянул шнурок. Он никак не мог поверить в то, что это действительно произошло — то ведь была не просто смерть, а издевательский плевок Гарри в лицо. Он взял Брукхарта быстро, спустя пять дней после начала слежки, прямо у него дома. За несколько минут до того, как Гарри выбил дверь и скрутил его, он стоял, склонившись над столом, и рассматривал раздробленные изумруды, лежавшие на отрезе тёмной ткани. Изумруды поблёскивали острыми гранями в свете ламп, и от них так ярко фонило чёрной магией, что у Гарри на загривке волосы встали дыбом. Он ничего не добился от Брукхарта той ночью и отправился домой, чтобы поспать пару часов — видит Мерлин, после бессонных напряжённых суток ему это было необходимо. Брукхарт казался тогда напуганным до икоты, и Гарри думал, что это будет просто. Лишние два часа ему на раздумья, а после — ещё немного давления. А теперь Брукхарт был мёртв. Синюшное лицо и выпученные глаза, глядящие в потолок. Изумруды у артефактологов, запечатанные в защитный короб, а у Гарри — ни одного ответа. — Мда, аврора Холланда ждёт серьёзный выговор. Гарри обернулся так резко, что шею прострелило болью. Рядом стоял Робардс, сложивший руки на животе и уставившийся на ту же трубу, которую последние пять минут тупо разглядывал Гарри. — Забрал у него ремень, но забыл про шнурки, — пояснил Робардс, увидев вопросительный взгляд Гарри. — Хотя кто бы сказал, что Брукхарт решится на такое… Никто. В этом было всё дело. Брукхарт, с его животиком и розовым перепуганным до смерти лицом, ни за что не стал бы затягивать шнурок у себя на шее. В грудной клетке Гарри вспыхнула ярость. — Давно вы пришли, сэр? — спросил он с непроницаемым выражением на лице. Робардс весело крякнул. — А я и не уходил. Серия ограблений в Сити, забыл? Слишком много бумажек. Он покачал головой, по-отечески хлопнул Гарри по плечу и направился прочь по коридору. Гарри остался стоять, как вкопанный, глядя ему вслед и крепко сжимая кулаки. Ему не хотелось думать, что Робардс замешан, но, к сожалению, уверенность в этом росла с каждым днём. И это было тяжело, на самом деле тяжело, потому что, только придя на службу, Гарри заглядывал этому человеку в рот. Хотел быть таким же, как он — с сильной рукой, ясным взглядом и твёрдым голосом. Способным разрешить что угодно. Сука. Сука, сука, сука! Пульсирующая боль запылала в висках. Гарри ничего не оставалось, кроме как вернуться на своё рабочее место — его тоже ждали с две дюжины бланков имени ненужной бюрократии. А позже, после смены, он отправится на этаж к артефактологам, чтобы вытрясти из них информацию по изумрудам. Так он и провёл весь день — гнев, острая досада, бумаги, бумаги, бумаги, короткий вызов на бытовую ссору с раздувающим проклятьем (привет собственным тринадцатилетним выходкам, какая, блять, ностальгия), песок в глазах от недосыпа, снова бумаги, тревожащийся взгляд Лолы. Артефактологи, пожимающие плечами — да, камни тёмные. Возможно, с родовым проклятьем, но это пока не точно. И правда малая часть какого-то украшения. Зайди позже, Поттер, мы в душе не ебём и у нас тут ещё целая тележка темномагического дерьма. Уходил Гарри одним из последних. Бегло попрощался с Раджем, оставшимся на ночное дежурство, и пошёл к натужно скрипящим лифтам. На уровне административных служб Визенгамота к нему присоединилась ведьма в голубой мантии изящного кроя. Когда до Атриума оставался один уровень, она вдруг сказала: — Любопытство, аврор Поттер, сгубило книзла. Гарри рывком обернулся к ней. Подобрался, незаметно коснулся набедренной кобуры с палочкой. Ведьма даже не шелохнулась, только смотрела прямо перед собой, высоко вздёрнув подбородок с ямочкой посередине. — Уже дошли до угроз? — усмехнулся Гарри. — Что вы, — она улыбнулась, — просто вспомнилась старая поговорка. Лифт дёрнулся, двери, простонав, разъехались в разные стороны. Ведьма вышла, не обернувшись, а Гарри буравил её спину пылающим взглядом.

***

В квартире в Глазго было темно и тихо. За окном, среди уже привычных зелёных огоньков заправки, выделялся один ярко-оранжевый — кто-то поставил большую Хэллоуинскую тыкву на одну из колонок и теперь та скалилась, сияя в ночи. Гарри недолюбливал Хэллоуин, с каждым годом всё больше, и всё равно исправно аппарировал в Годрикову впадину, чтобы пройтись до церквушки, свернуть на кладбище и немного помолчать. Он отвернулся от окна, сжимая в руке флакон с белыми нитями воспоминаний. Малфой сидел в кресле поодаль, закинув ногу на ногу и рассеянно глядя куда-то в угол комнаты. Он не казался растревоженным или несчастным, всё та же развязная дерзость. Гарри часто вспоминал о нём, когда приходил в свою пустую квартиру. Там всегда было слишком тихо и водоворот мыслей тоже стихал, оставляя Малфоя центральной фигурой посреди чёртового ничего. Он хорошо справлялся, исправно приносил в Глазго воспоминания, в которых последние несколько недель, впрочем, не находилось ничего хоть сколько-то интересного, но Гарри всё равно вспоминал. О том первом вечере и пальце, раздвигающем розовые губы, попытке устало растереть лицо и тут же — ох, точно, косметика. Накрасишься и будешь, как новенький. Гарри не думал, что это будет легко, он отчётливо понимал, в какую яму кидает Малфоя, но почему-то по итогу всё оказалось тяжелее, чем он ожидал. Он отвернулся, вылил воспоминания в Омут, стоявший на журнальном столике и, наклонившись, опустил в него голову. Гарри просматривал все воспоминания подряд, пробегаясь по ним цепким взглядом. С неделю назад Малфой начал рисовать на носу крохотные веснушки, носить пиджаки, белые рубашки с широкими отворотами воротника, приталенные брюки и прячущиеся за ними носки с подтяжками. Пирсинг из носа тоже вытаскивал. Всё это так напоминало школьную форму частного пансиона, что во рту Гарри с завидным постоянством появлялся прогорклый привкус. Ему это нравится, скучающим тоном пояснил Малфой, когда Гарри увидел перемены впервые, Харперу. Я наблюдал. И Харпер действительно порою задерживал на нём взгляд. Не звал к себе, но задерживал, что было прекрасной новостью. Яркие кадры сменяли друг друга: дорогие костюмы, запах алкоголя, людские фигуры, изредка — узкие дорожки белых кристаллов. Люди, люди, люди, их алчные взгляды, Малфоевские томные улыбки. Чьи-то слёзы. Чьи-то крики. Чья-то боль. На последнем из воспоминаний Малфой прошёл в общую спальню на втором этаже, где жили те, кому некуда было пойти. Веснушки, блеск и жуткое подобие школьной формы уже исчезли — он умылся и переоделся в свои вечные драные джинсы. В комнате кто-то рыдал, громко, надсадно, захлёбываясь. Малфой прошёл мимо рядов двухъярусных кроватей и остановился у одной из них. Взялся за перекладину верхней постели, склонился вниз. На высоком матрасе, поджав под себя ноги, сидел паренёк — Мерлин, почти мальчишка, вчерашний выпускник Хогвартса — с красным, залитом слезами лицом. Косметика размазалась вокруг его глаз чёрно-синими пятнами. — Эй, — голос Малфоя звучал мягко, так мягко, как не звучал никогда на памяти Гарри. — Ну что ты? Мальчишка поспешно вытер слёзы и судорожно вздохнул. На его бёдрах, выглядывавших из-под длинной белой рубашки, виднелись точки синяков. — Первый раз? — всё так же мягко спросил Малфой и опустился на корточки перед кроватью. — Се… — попытался паренёк, громко икнул, сдерживая всхлип, и лишь после продолжил: — Седьмой. Со второго яруса соседней кровати свесилась темнокожая девушка с уставшим лицом. — Каждый раз так, — пояснила она и помахала зажатым между пальцами пакетиком с парой цветных таблеток внутри. — Будешь, Маркус? Мальчишка — Маркус — поднял затравленный взгляд и потянулся вперёд. Малфой оттолкнул его руку. — Уже принимал что-нибудь? — спросил он. От этого простого вопроса Маркус снова залился слезами. Девушка тяжело вздохнула и исчезла на верхнем ярусе, буркнув что-то о том, что ей бы не помешало выспаться. Малфой её проигнорировал, терпеливо дожидаясь, пока истерика Маркуса закончится. Ждать пришлось так долго, что Гарри чуть ускорил воспоминание. Он был бы рад вовсе его не видеть, но Малфой, по его же просьбе, отдавал ему вообще всё. Любая деталь могла стать критически важной, хоть Гарри и сомневался, что найдёт её в общей спальне рядом с зарёванным вчерашним школьником. — Не принимал, — наконец шепнул Маркус. — Не хотел. Теперь хочу. — Раз не принимал, то и не начинай, — сказал Малфой. — Нужны деньги, да? Маркус кивнул, комкая в пальцах край рубашки. Его губы дрожали, и от этого он казался ещё младше. В грудной клетке Гарри тлела привычная злость. Несколько секунд Малфой внимательно всматривался в Маркуса, сжавшегося на кровати, а затем поднялся и, протянув ему руку, твёрдо сказал: — Пойдём. Это не твоё, ты здесь не выживешь. От удивления Маркус даже перестал плакать. Несколько раз моргнул — слипшиеся ресницы, потёкшая тушь, зелёные глаза, — но не пошевелился. — Пойдём, — настойчиво повторил Малфой. — Поговорим снаружи. Маркус медленно кивнул и поднялся. Пошарил под подушкой, вытаскивая из-под неё помятые джинсы. Его пальцы так дрожали, что он не смог протолкнуть пуговицу в петельку на поясе — за него это сделал Малфой. Он же нашёл его ботинки и застегнул помятую рубашку. Посмотрел внимательно, без намёка на иронию, остроту, взял под локоть и повёл на выход, а оттуда — вниз по лестнице. Воспоминание прервалось, когда они вышли на улицу. Гарри резко распрямился, возвращаясь в реальность. Малфой со скучающим видом смотрел в окно. Оранжевый огонёк тыквы крохотным бликом мазал его щёку. — Что ты сделал? — спросил Гарри, откидываясь на спинку дивана. — Отвёл в паб, накормил. Дал бабла и отвёл к Астории. Поживёт пока у нас, потом придумаю, что с ним делать. — Блять, — выругался Гарри и на секунду зажмурился. Потому что это было плохо, светить деньгами рядом с «Гаванью», перед кем-то из «Гавани». Забирать его к себе, блять, домой. Это было действительно плохо, очень опасно, но ещё Гарри злился, так сильно злился, что Маркус вообще оказался там. Он не знал, как бы поступил на месте Малфоя. Наверное, оставил бы всё как есть, подумав «я вытащу тебя позже, когда всё это будет разрушено до основания». Ради общего блага. Ради общего блага, вот только Маркус до этого блага мог и не дожить. В сердце что-то натужно скрипело. Малфой вдруг поднялся с места. Оранжевый блик исчез, уступив место мягкому свету напольной лампы. Малфой двигался плавно, направляясь к Гарри, с той изящной хищностью, которую он включал, оказываясь в «Гавани». Гарри следил за ним мрачным взглядом. — Знаешь, — сказал Малфой, забираясь на диван и ставя колени по обе стороны от бёдер Гарри, — я не могу понять, в какой момент это произошло. Ты спросил тогда, как я оказался там. А как ты оказался здесь? — Что? Малфой подался вперёд, опёрся о спинку дивана одной рукой. Он был так близко к Гарри, что тот почувствовал запах его парфюма — что-то очень свежее, почти морское, но более сложное. В парфюме Гарри разбирался ещё хуже, чем в косметике. — Как ты оказался здесь, — терпеливо повторил Малфой, усаживаясь ему на колени с таким видом, словно делал это каждый день. — Как из героя ты превратился в человека, сомневающегося, стоит ли вытаскивать из борделя мальчишку, который там либо подохнет, либо сойдёт с ума и превратится в конченного торчка за пару месяцев? …И это был сильный удар под дых. Малфой смотрел на Гарри, склонив голову к плечу. В тёплом свете лампы белёсые волосы казались темнее обычного. Руки Гарри взметнулись вверх сами собой, машинально коснулись бёдер, обтянутых джинсой, и тут же упали обратно. Ему давно стоило привыкнуть к тому, как Малфой разговаривал телом. — Знаешь, Малфой, — сказал Гарри после затянувшейся паузы. — Я, блять, понятия не имею. — Понимаешь, — продолжил Малфой, словно и не услышал его ответа — или посчитал тот максимально незначительным, — ты сейчас так похож на всех, кто управлял тобой, пока ты был ребёнком. Жертвы ради общего блага, да? Заныли виски, отдались болью во всей черепной коробке. Гарри слабо поморщился. Это было слишком честно. Слишком откровенно. Слишком так, как Гарри не решался думать сам. Малфой подался вперёд, ещё ближе, мазнул прядями волос по лбу Гарри. Он пах замечательно, и, несмотря на весь пиздец, в животе Гарри затянуло слабым жаром. Ему стоило заняться с кем-нибудь сексом. Определённо стоило. Это было слишком давно. Он оттолкнул Малфоя. Тот слез с него, поправил волосы небрежным движением, достал сигарету из пачки, но поджигать не стал — только прокрутил между изящных пальцев. — Увидимся, Поттер, — сказал он и ушёл. Гарри ещё долго пялился в темноту и массировал гудящие болью виски.

***

— Всё банальнее, чем мы думали, — заявил Малфой в начале ноября. — У говнюка не стоит. Он казался ажитированным в тот день: ходил по комнате, размахивая руками, говоря с такой восторженной интонацией, что Гарри даже украдкой заглянул в его зрачки. Обычные, не расширенные, испарины на висках тоже нет — трезвый, значит. Малфой в принципе старательно оставался трезвым, когда работал, принося Гарри чистые, яркие воспоминания. А что он делал, возвращаясь домой, Гарри не касалось. — Это было так жалко, — Малфой рассмеялся с хрипотцой в голосе, — попросил меня станцевать. И он сделал это, а затем ещё и ещё, пока Гарри не предложил свою идею. Малфой тут же согласился, сверкая глазами. Когда взгляд Харпера остекленел, потеряв всякую осмысленность, Малфой, морщась от натуги, перетащил его на кровать и раздел. Разделся сам, оставив только носки с подтяжками, растянулся рядом, спокойный и уверенный, похожий на огромного кота, прикурил, пуская дым в потолок. Выждал. Проснулся Харпер в абсолютной уверенности в том, что его член, наконец, ожил. Вероятно, он попробовал провернуть это ещё с кем-то — по крайней мере, Малфоя не звал к себе несколько дней, — а потом понял, что секс, видимо, работает только с ним. По крайней мере, именно так всё обстояло в его голове. Храни Мерлин изобретения Невыразимцев. Он перестал быть таким же неподвижным, как когда оказывался на публике; наблюдающая за всем тёмная фигура с живыми глазами. Расслабился. Поплыл. Гарри в чём-то даже понимал его — было очень сложно не поплыть рядом с гибким обнажённым Малфоем, который тянул слова своим мелодичным голосом, касался едва-едва, дразнящими пальцами по телу. Веснушки и невинность во взгляде. Малфой был превосходным актёром. А ещё Малфой умел задавать нужные вопросы. Осторожно, немного издалека, добавляя своему тону и виду наивной глупости. — Неужели он никогда не приходит? — спросил Малфой в один из дней, лёжа на животе и болтая ногами. Харпер, опёршись на подушки, с явным удовольствием выкуривал сигариллу. Воздух пах табаком и шоколадом. — О ком ты? — поинтересовался он. Малфой молча указал пальцем на потолок. Затем, встрепенувшись, добавил: — Или над тобой никого нет? Чёрт побери, прости, не хотел обидеть, я просто думал… Харпер стряхнул пепел прямо на ковёр и махнул рукой в покровительственном жесте. Малфой расслабился. — Он приходил пару раз, — сказал Харпер, глядя на Малфоя; всегда внимательный взгляд чуть поплыл, расслабившись от ложных воспоминаний. — Но он не фанат. Малфой театрально вздохнул и перевернулся на спину. Провёл рукой по груди, ниже, к выбритому лобку. Изогнулся, вновь взглянув на Харпера под неудобным углом. Тот не сводил с него жадного взгляда. — Жаль, — сказал Малфой. — Я бы хотел его увидеть. Харпер приманил к себе пепельницу и затушил о её край сигариллу, явно над чем-то раздумывая. Малфой коснулся его массивного бедра, провёл по нему кончиками пальцев, опять ненавязчиво, но с откровенным намёком. Гарри слушал разговор с такой жадной внимательностью, что даже не ощутил уже привычной тошноты. — Может быть, возьму тебя в Манчестер однажды, — сказал Харпер. — В Манчестер? — Да, у него там большое казино. «Уинтерхилл». Тебе понравится. — Ах, — Малфой вновь перекатился на живот, потёр кончик носа, усыпанный лже-веснушками. — Ты будешь смеяться, но я абсолютно бесполезен в покере. Гарри был уверен в том, что это ложь, но Харпер съел и это — покровительственный смех и пальцы с тупыми широкими ногтями, подцепившие светлую прядь. — Ничего, там есть, чем заняться, — пообещал он.

***

Гарри кое-как дожил до своих законных выходных. Он мог бы сказаться больным, но это было не лучшей идеей, учитывая, что он не доверял Робардсу и получил явную угрозу в день, когда повесился Брукхарт. За всё время службы Гарри брал больничный, только оказываясь в Мунго, а Мунго означало, что ему оторвало ногу — или что-то в этом духе. Впрочем, занять себя он смог — половину рабочего дня торчал в архивах, перерывая всё, что было известно о «Уинтерхилле». К его большой досаде, официально казино держали маглы, и особой информацией о нём Аврорат не располагал. Иногда они сотрудничали с полицией, но у Гарри не было никаких оснований для подачи заявки на доступ. Учитывая, как его отваживали от «Гавани», можно было и не думать о том, что с «Уинтерхиллом» будет проще. Впрочем, имена отдельных магов Гарри всё же нашёл. Бенджамин Джонсон, Мелвин Голдштейн и Патсо Тембо в разное время инвестировали в «Уинтерхилл» и нет-нет да мелькали рядом с ним. Гарри попытался получить информацию об адресах их проживания, но добился только данных по Тембо — у того было имение в Суррее. Он аппарировал туда той же ночью, впрочем, ничего толком не выяснив. Защитные чары не позволили подобраться близко, да и из георгианского дома с белыми колоннами никто не выходил. Синяки у Гарри под глазами приобрели пугающие размеры, но, несмотря на недосып, он чувствовал себя как никогда бодрым. Наконец-то у него были имена. Более того, у него были фотографии. Поздним вечером четверга он, приняв стащенное из отдела снабжения оборотное и на всякий случай обернувшись дезиллюминационными чарами, устроился в проулке между домами напротив «Уинтерхилла». Ночь гудела и сияла огнями, рядом с казино останавливались и снова уезжали машины. Лёгкий намёк на ранние морозы колол щёки, но Гарри оставался на улице — лезть внутрь планировал не раньше пятницы, когда «Уинтерхилл» будет максимально наполнен людьми. Планировал. Да. Ровно до того момента как что-то, очень напоминавшее по ощущениям дуло пистолета, не ткнулось ему в затылок. — А тебе ведь говорили не лезть, — произнёс спокойный голос за его спиной.