Пять веточек рябины.

«Говорят, что между воином и драконом нет различий.

Они дышат одним пламенем, бьются одним сердцем, умирают одной смертью.

Когда падает один — второй ещё взлетает, но не живёт.

Так рождается пепел, из которого восстают легенды.»

      Солдаты шагали впереди. Воздух в столице был густым, словно пропитанным чем-то чужим — дымом, пеплом, страхом. Он не был обычным — не тот морской аромат, что я знала с побережья. Он был тягучим, горьким, оставлял привкус гнили на языке и заставлял лёгкие жаждать свежести. Дома, некогда гордые и уникальные, теперь казались потускневшими и черными. Камни под ногами были покрыты слоем пепла, мелким, как пыль, но проникающим в каждый шов обуви, в каждую складку одежды.       Я сжимала пальцы в кулаки, ощущая, как тревога и страх поднимаются внутри — почти физическим давлением. Каждый шаг казался мне шагом приближающий обрыв, где одно неверное движение может обернуться гибелью. Пытаясь отследить и запомнить весь новый маршрут, я заметила, что те немногие которые уцелели, стали напоминать собственные тени. Казалось, что погибшим повезло больше. Веллора молчала, она шла чуть впереди меня. На смену привычным платьям, сестра королевы тоже предпочла брюки и камзол.       «Все так… неправильно?»       Воздух сам по себе кричал об опасности, а внутренний голос настойчиво шептал, что приближение к массивным дверям в конце длинного коридора, означает не защиту вовсе.       — Они немного не в духе, — наконец заговоров, Веллора бросила на меня короткий взгляд через плечо, — особенно Его Величество.       Прекрасно. Я и так ему не сильно нравилась, а теперь? Меня сразу угостят ядом, или дадут возможность попрощаться, хотя бы с Нариальмом. Нет. Отогнав мысли о своем драконе, я поглубже вдохнула и шагнула в широко распахнувшиеся двери.       В этом зале я была впервые. Он был словно создан для того что бы высосать все краски из жизни. Я почувствовала как кишки в миг скрутило, мне захотелось скорее покинуть это место, но я покорно шла вслед за Веллорой. Пол был вымощен черным камнем, холодным и зеркальным, отражавшим каждое движение, но не позволяя отражениям обрести тепло. Колонны поднимались ввысь, теряясь в полумраке, а своды казались поглощающими свет, словно сама тьма решила поселиться здесь.       В центре зала стоял новый правитель — Миарлас лоно Эрлитар. Его фигура была строгой и выточенной, как скульптура из того же черного камня, что и пол. На нём была тёмная мантия, подчеркивающая широкие плечи и холодную уверенность в каждом движении. На фоне всей этой черноты, его волосы и кожа казались уж совсем бесцветными. Рядом, чуть сзади, стояла королева-мать, которая заметив меня брезгливо поморщилась. Чтож, на объятия я и не рассчитывала, но все же…       — Вы живы, — сказал он ровно, без тени эмоций. — Мы думали, что леди погибла.       Его Величесиво поднял глаза, и холодный блеск в них заставил меня замереть. Ни радости, ни облегчения — только точный, выверенный взгляд, оценивающий каждое мое движение. Склонившись в умелом реверансе, я сжала кулаки сильнее, пытаясь удержать дыхание, которое все равно дрожало.       — Вы вернулись в мир, где многое изменилось.       О, я заметила Ваше Величество. Трудно было не заметить, как мой прекрасный и цветущий Эсшай, теперь стал черным, горящим трупом.       Королева шагнула вперед, её взгляд был полон холодного огня, а голос — ледяной, резкий:       — Ты принесла смерть в эти земли! — Губы сжались в тонкую линию. — Куда делся твой дракон? Где была ты все это время?       Я была готова к подобным нападкам, поэтому даже не дрогнула, продолжая смотреть страху прямо в лицо.       — На нас тоже напали. Имперцы хотели убить дракона. Там на пляже, я едва успела…       Королева сжала кулаки, раздражение искрилось в каждом жесте:       — Ты понимаешь, сколько эсшайцев погибло?       — Прошу простить меня, но я не могла оставить его. Я не пряталась. Я действовала.       Миарлас, стоявший неподалеку, хмыкнул, холодно глядя на меня:       — Это имперский дракон, — произнёс он, как будто оглашал приговор. — Было бы лучше, если бы он погиб. Вы неправильно расставили приоритеты, леди эя Вэдтри.       В зале повисла плотная тишина, в которой слышалось только негромкое потрескивание факелов. Я почувствовала, как руки дрогнули. Стой он ближе ко мне, я бы непременно ответила посчечину, и в следующую минуту была бы уже мертва. Боги уберегли нас обоих.       — Прошу простить меня, Ваше Величество, — сказала я медленно, отчётливо, —но прежде всего это мой дракон.       Его глаза на мгновение сузились, но голос остался ровен:       — Неужели вы не поняли, что именно эти чудовища, уничтожили столицу, убили моего отца, который, к слову, заботился о вас вопреки здравому смыслу. Гости, коих вы привели, обернулись монстрами и разорвали нас изнутри. Осмотритесь внимательно леди эя Вэдтри.       Веллора так и стояла впереди меня, не оборачиваясь, она холодно констатировала:       — Империя преподнесла вам подарок леди, — я медленно выдохнула, не желая слушать то к чему идет этот разговор, хотелось по детски закрыть уши руками, сбежать. Но я стояла ровно. — И империя же хотела забрать его. Видимо принц Тай эя Эйни понял, что ошибся и приказал уничтожить монстра.       С самого начала во мне никак не могла прижиться мысль, как он мог отдать такой приказ. Как имперцы, что почитали могущество и силу этих существ, так хладнокровно могли взять оружие и напасть на дракона, который ранее служил империи Ро’од. Как Ша’арнез и другие летуны могли это допустить, почему никто не предупредил. Все это было мне не по силам познать. А королевская семья тем временем только набирала обороты в своих обвинениях. Миарлас медленно обошёл меня, его шаги отдавались в камне, словно удары сердца в гробовой тишине.       — Любопытно, — произнёс он тихо, словно хотел говорить только со мной. — Вы улетели за мгновение, как столица вспыхнула, Леди эя Вэдтри. Вернулись — когда всё уже сгорело.       Он сделал паузу, позволив каждому в зале осознать подтекст.       — Какое удобное совпадение, не находите?       Канниэль мягкой поступью, словно тень, приблизилась вслед за сыном. Ее бледные глаза смотрели в упор, она не хотела слушать мои ответы, она жаждала крови, просто подвернулся повод, поскорее мне ее пустить.       — И ведь вы были близки с принцем Империи. Были его шлюхой, — произнесла она будто выплевывая слова. — Сына того, кто воевал с нами так долго. Может, вы знали, что грядёт? Может, именно поэтому исчезли в ту ночь?       Я подняла взгляд. Во мне плескалась злость и те крупицы магии, что я сохранила. Я не видела королеву перед собой, лишь цель, которую уничтожу при первой же возможности.       — Если бы знала, я бы сгорела вместе со столицей, — сказала я спокойно. — Я не сбегала от долга, я спасала того, кто мог погибнуть из-за эльфов, не различающих зверя и союзника.       Миарлас хмыкнул.       — Или спасали инструмент, — произнёс он. — Того, кто сможет нанести удар со спины, когда принц Тай вам прикажет?       — Мой дракон не служит империи, — ответила я, сдерживая ярость. — И я тоже. Клянусь теми, кто пал в огне — я не предавала Эсшай.       Он смотрел на меня долго, не моргая. В этом взгляде было что-то большее, чем подозрение — словно он хотел увидеть, насколько глубоко можно копнуть, прежде чем изнутри хлынет тьма.       — Предатели тоже клянутся, — холодно сказала королева. — Особенно те, кто любит врага.       Я улыбнулась едва заметно, но в этой улыбке не было ни покорности, ни смирения.       — Любовь не делает человека врагом, — ответила я. — А ненависть — не делает его верным.       Миарлас прищурился.       — Смелые слова для той, кто стоит на пепле собственного народа.       Он отвернулся, бросив:       — Оставить леди эя Вэдтри под стражей. До рассвета вы услышите мое решение.       Когда солдаты шагнули ко мне, я не сопротивлялась. Пусть думают, что я сдалась. Пусть верят, что заперли угрозу.

***

       Я не находила себе места. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу, в горле стоял вкус крови — я до боли прикусила губу, чтобы не закричать. Злость пульсировала в висках, клокотала под кожей, не давала ни вдохнуть, ни выдохнуть. Хотелось разбить всё, что попадалось под руку — вазы, зеркало, собственное отражение в нём.       Они смеют судить меня? Они, кто прячется за своими каменными стенами, когда гибнут города?       Я снова прошлась по комнате, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. На губах осталась соль — не то от пота, не то от слёз, которых я так и не позволила себе пролить. Дверь отворилась, и в проёме появилась Веллора. Её лицо осунулось, глаза — тусклые, усталые, будто не спала уже несколько ночей. Она молча вошла, закрыла за собой дверь и лишь тогда заговорила:       — Всё было… ужасно. — Голос её дрогнул, но она собралась. — Я предупреждала, что они не в духе.       Едва ли это верная формулировка. Меня чуть не отправили к палачу на обед, а может и отправят, кто знает что случится в следующее мгновение. Обойдя меня, Веллора опустилась на край моей постели и спрятала лицо в ладонях. Прошло чуть больше минуты, прежде чем она шумно выдохнула и бесцветным голосом произнесла:       — Мы услышали рёв. Такой, что кровь стыла. Думали, небо разорвётся. Потом… потом огонь. Столицу охватило пламя, дома рушились один за другим. Люди бежали к реке — но и вода закипела.       Я застыла, чувствуя, как каждое её слово отдается в груди тупой болью.       — Говорят, то был дракон, — продолжила она тише. — Его видели над дворцом. Он ревел, как будто оплакивал всё живое. В это же время, во дворец пробрались убийцы. — Она осеклась, вновь пряча лицо в ладонях. Веллора не плакала, нет, она прятала от меня свою усталось, пытаясь стереть ее. — Они ворвались в королевские покои. Канниэль чудом удалось бежать, а вот Аирдаль…       Я закрыла глаза. Веки дрожали, дыхание сбилось.Велора посмотрела на меня странно — между жалостью и страхом.       — Когда солнце взошло, от города остались лишь угли. И теперь Миарлас ищет виновных.       Я отвернулась к окну, чтобы она не видела, как по лицу скользнула гримаса боли. Велора молчала. Только ветер за окном трепал занавеси, принося запах гари.       — Веллора… — после долгого молчания, голос всё ещё дрожал, будто от холода. — Мне нужно провести ритуал восстановления. Совсем немного, хотя бы чтобы очистить потоки. Без этого я…       Она резко подняла на меня глаза, усталость в них сменилась тревогой.       — Тисс, нельзя. — Слова прозвучали тихо, но с такой уверенностью, будто она заранее готовилась их сказать. — Это… запрещено.       — Что значит запрещено? — я шагнула ближе, не веря в услышанное.       — Приказ нового правителя, — выдохнула Велора, избегая моего взгляда. — Любые магические практики — под надзором Совета. После того, что случилось… они считают, что источник силы может быть осквернён. Что магия стала… опасной.       Я застыла, ощущая, как под кожей пробегает дрожь.       — Осквернённой? — повторила я, словно пробуя слово на вкус. Оно показалось мне горьким, как ягоды рябины.       Велора кивнула.       — Теперь всё иначе. Любая попытка работать с потоками — измена. Даже простое дыхание через эфир — уже риск.       Мир вдруг стал тесным. Воздух в комнате тяжёлым, глухим. Казалось, стены приближаются, сжимая грудь. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и прошептала:       — Значит, я должна просто сидеть и ждать, пока всё внутри умрёт?       — Я не могу помочь тебе, — сказала Велора с искренней болью. — Прости. Если кто узнает, что ты коснулась магии…       Только сейчас я по-настоящему поняла: я осталась без оружия, без дракона, без силы. Совершенно беззащитна — в мире, который больше не принадлежал мне… Который никогда не принадлежал мне.       — Что же вы собираетесь делать теперь? — спросила я тихо, хотя в голосе уже слышалась требовательность. — Каковы планы? Куда идти, кому верить?       Велора тяжело вздохнула.       — Война уже идёт, Тисс, — сказала она ровно. — Она вернулась туда, где, казалось, нас уже научили жить без неё. На границах снова реки крови. Движутся отряды, эльфы гниют в окопах, а в домах слышен плач.       Я почувствовала, как в груди всё напряглось.       — И нам удалось кое-что сделать, — продолжила Веллора, и в её тоне промелькнуло злорадство, от которого стало мерзко. — Мы сильно ранили принца Тая в стычке у перевала. С тех пор его не видно.       Она сделала паузу и, не скрывая своей удовлетворённой жестокости, добавила:       — Честно говоря, надеюсь, что он сдох.       Слова ударили по мне, как холодный нож. На мгновение вся сцена перед глазами — балкон в Ро’оде, дождь, его руки на моей талии — вспыхнула, а затем погасла. Сердце у меня сжалось не от страха, а от той острой, горькой боли, что бывает от предательства, направленного не на меня, а на того, кого любишь. Но сознание посщадило меня, посылая как молитву, как благословение слова Ша’арнеза.       »…скажи ей, что Тай жив. И ждёт.»       Стиснув зубы я почувствовала мимолетное облегчение. Втянув поглубже проженный воздух, ответила, едва шевеля губами:       — Надеюсь…

***

Ро’од. Покои наследного принца, несколькими неделями ранее.

      Вечер был тихим, слишком тихим для дворца Ро’од. За окнами рассыпались огни города, но в его покоях царила приглушённая тьма. Тай стоял у окна, высокий, выпрямленный, словно и в одиночестве продолжал держать спину под тяжестью титула. Я наблюдала за ним, зная, что не должна. Этот человек был империей — холодной, безупречной, недосягаемой, чужой и враждебной.       — Леди Тисс, — произнёс он почти без эмоций, но голос дрогнул.        Меня по обыкновению пригласили в покои принца, едва солнце скрылось за горизонт. Изображать фаворитку Его Высочества было несложно — унизительно, но несложно. Я каждый раз злилась, когда на пороге появлялись стражи, приглашая меня к принцу «на ночь». Какой стыд…       — Хорошо что вы здесь, — сказал он, даже не обернувшись.       Я усмехнулась, чувствуя, как поднимается привычная волна раздражения.       — Разве у вас когда-нибудь бывает плохо, Ваше Высочество? — я нарочно выделила последнее слово, чтобы он понял — сегодня я не собираюсь играть покорную. Я оскорблена, раздражена и… благодарна, что все еще жива. Но хотелось провести эту ночь в своих покоях целиком.       Принц ни разу не перешёл границу дозволенного. Приглашая меня к себе, он угощал ужином и, как правило, оставлял одну, занимаясь делами возле своего стола. Нас разделяла тонкая перегородка, вышитая умелыми мастерицами. Он уступал мне свою постель, но я даже взглянуть на неё не смела. Я не оставалась до утра — нам хватало нескольких часов, чтобы изобразить воссоединение любящих тел, а после меня вновь отпускали. Иногда, когда он думал, что я сплю, я ловила его взгляд — внимательный, почти тревожный. Тогда я впервые поняла, что за холодной сдержанностью скрывается не только долг, но и что-то, что он сам себе не позволял. Сегодня его темные глаза, были особенно опасны.       Тай медленно повернулся. На миг мне показалось, что на тонких губах промелькнуло подобие улыбки.       — Осторожнее, леди. В Ро’од опасно говорить с вызовом.       Он подошёл ближе, и я почувствовала тепло его дыхания у своего виска. Его пальцы коснулись моей шеи — не властно, а осторожно, как будто он не хотел навредить, лишь почувствовать.       — А ещё опаснее жить без права говорить вовсе, — парировала я. — Но, полагаю, вы это тоже знаете.       — Вы знаете, чем рискуете, произнося это здесь, — прошептал он.       — А вы? — выдохнула я. — Чем рискуете, касаясь меня вот так?       Тай замер, и в ту тишину, что повисла между нами, я почти слышала, как бьётся его сердце. Потом он чуть наклонился, отодвинул с моего плеча волосы и поцеловал в шею. Медленно. Почтительно. Почти болезненно.       — Вы забываетесь, — произнёс он тихо.       — И вы, — ответила я, не отводя взгляда, — забываетесь каждый раз, когда велите позвать меня.       Он прижал меня к себе, и в этот момент весь мир будто склонился перед нашей тайной. Тишина, его руки, тепло дыхания — всё говорило за нас. Тай выдохнул, будто отбросил остатки самообладания, и его пальцы коснулись моей щеки.       — Тогда, может быть, сегодня — не ради притворства, — прошептал он, и мои колени подкосились. Я злилась — на него, на себя, на весь этот безумный мир, в котором женщина может быть оружием, а любовь — ловушкой. Но всё, что я чувствовала сейчас, — это жар его кожи и собственное безумное желание остаться.       Он смотрел так, будто боялся, что причинит боль. Его ладони скользнули по моим плечам — осторожно, как если бы я была ранена. Может, и была: не телом, душой. Тай будто боролся с самим собой, с каждым вдохом, с каждым движением, которое могло нарушить его клятву, его долг. Он хмурился, когда его пальцы коснулись моих ключиц, выдохнул, когда я прикрыла глаза и кожа моя покрылась мурашками. А я — я просто хотела быть нужной. Хотела, чтобы в этом мире, полном крови и лжи, кто-то увидел во мне не оружие, не чужестранку, а женщину, за которую стоит бороться.       — Я не понимаю, как мы дошли до этого, Тисс. — Он смотрел прямо мне в глаза.       «Тисс»       Мое сердце рухнуло от такого трепетного обращения, от его голоса, что на миг стал нежен для меня.       — Я сам бы не поверил, что однажды склонюсь перед кем-то так, что забуду обо всем.       Он сделал паузу и почти беззвучно выдохнул; в эту паузу влезли все несказанные признания и страх. Затем слова посыпались ровно, холодно и с железной решимостью:       — Беги сейчас, пока не поздно. Убегай как можно дальше от меня и от этого двора. Я больше не приглашу тебя к себе, только если ты пожелаешь сама. Потому что если ты останешься, я выжгу города, которые посмеют не принять тебя, уничтожу каждого, кто коснется вожделенным взглядом твоего силуэта…       Его рука тихо коснулась моей — не властно, а бережно, будто можно было удержать меня одним прикосновением. Я ощутила, как внутри всё рвётся: желание остаться, гордость не просить пощады, страх за то, что это обещание звучит как пророчество.       Я не стала ждать. Всё внутри меня — усталость, злость, ненависть и тёплое, тихое желание — слилось в одном порыве. Подошла ближе и, не думая о долге и о страхе, коснулась губами его губ. Это был не дерзкий вызов и не игра — это было молчаливое признание, поражение и мольба в одном. Поцелуй был сначала робким, словно тестом на прочность: губы его мягкие, тёплые, с привкусом вина. Он на мгновение застыв, как человек, у которого отняли слово; потом ответил — сначала осторожно, как кто-то, кто бережёт хрупкую вазу, затем глубже, уверенно, как если бы всё в нём решило: больше не скрывать. Рука его опустилась на мою талию, пальцы впились, не сжимая, а удерживая; вторая — нашла затылок и прижала к себе.       Я чувствовала всё: его дыхание, ровное и тёплое; запах кожи, которая знала сталь доспехов; слабый след эфирных масел, что оставались на нём. Сердце моё колотилось так, будто хотело вырваться наружу — от страха, что это может быть последним разом, и от трепета, что кто-то избрал меня не по долгу, а по зову сердца.       В поцелуе было и странное ощущение опасности — как будто мы оба понимали цену этого мгновения. Меня пронзала мысль: «Если кто-то увидит… если кто-то скажет…» — и одновременно распирающее тепло: «Я не хочу, чтобы он отпустил». Я боялась, что этот поцелуй может стать оковами, что завтра слово «любовь» превратят в клеймо предательства. Но страх не сломал меня: наоборот, придал решимости держать этот миг целиком.       Его губы отвечали на мои движения, и в какой-то момент движения стали синхронными, как два сердца, привыкших биться в такт. Руки Тая были твёрды и бережливы; в них я почувствовала обещание — не громкое и героическое, а тихое, личное: «я прикрою тебя».       Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, мир вернулся по кусочкам — шум дворца, отдалённый звон, шёпот слуг где-то в коридоре. Его лоб коснулся моего, и в тишине между нами слышалось тяжёлое, согласованное дыхание. Слова не требовались. В глазах его горело то, что раньше я видела только в мгновениях слабости: настоящее, искреннее намерение. Я стояла, дрожа — от потери равновесия, от преждевременной радости, от горечи понимания, чем это счастье может обернуться. Но на губах ещё держался его вкус — тёплый, немного горький, как обещание, от которого и больно, и сладко.

***

Настоящее время.

      На третью ночь, когда за дверью стихли шаги стражи, а за окнами вновь повис густой, беззвёздный мрак, я решилась. Ждать больше не имело смысла.       Я отодвинув кресло, начертила на полу круг. Символы ложились медленно — ровные линии, пересекающиеся знаки, старые руны Древа, что я знала с детства. Воздух начал меняться — густел, тяжёлел, будто пропитывался ожиданием. Вены на запястьях заныли: древняя сила отзывалась, тянулась изнутри.       — Сиаль эн дрея, эссир вэлле анна, — прошептала я слова, от которых всегда шёл лёгкий морозец по коже.       Но на этот раз мороз не остановился. Он вполз в кости, в лёгкие, под кожу, как тень. Круг засветился — не мягким зелёным, как всегда, а резким, почти черным светом, похожим на вспышку углей под золой. Я почувствовала, как мир вокруг будто выдохнул — и сразу схлопнулся, оставив только шепот, похожий на хрип.       Магия — моя магия — вдруг стала чужой. В ней было что-то вязкое, тяжёлое, будто грязь с кровью. Она не наполняла меня — она втягивала, будто пила мою силу, тянула из груди, из сердца. Я попыталась вырваться из круга, но воздух стал плотным, как вода.       — Что… что происходит?.. — выдохнула я, чувствуя, как по венам бежит жар, превращаясь в ледяную боль.       Руны на полу начали меняться — линии искривлялись, текли, словно живые, образуя нечто незнакомое, темное, древнее. Я узнала этот узор — печать Вара’гха, обряд некогда запрещённый Советом. Но я не произносила этих слов. Не звала эту тьму.       Тело сотрясла судорога, глаза залило черным светом. Я видела, как в воздухе мелькнули чьи-то тени — будто чьи-то руки тянулись из глубины, из бездны подо мной. И голос… шепот, холодный и чужой:

— Ты пробудил нас, дитя Эсшая.

      Я закричала. Свет оборвался. Круг вспыхнул и рассыпался пеплом. Упала на пол — мокрая от пота, едва дыша. Воздух пах гарью и железом. Магия откликнулась — но не моя. Внутри пульсировало что-то чужое, тёмное, медленно оседающее, как сажа. Я ощутила страх — не перед тьмой, а перед собой.       В дверь тихо постучали — ровно столько, чтобы звук не разорвал ночную тишину, но достаточно, чтобы сердце мое рухнуло. Я ещё не успела подняться с пола, когда створка распахнулась, и в тесную комнату ввалилось тусклое лицо, обрамлённое простыми волосами.       Она была маленькая, сутулая от долгой службы, но в глазах её горел упрямый отблеск решимости. Олл.       — Леди Тисс? — прошептала она, словно боялась даже этим словом привлечь внимание. — О, слава Свету, вы живы…       Её руки дрожали, когда она помогла мне сесть. Пальцы были тёплые; кожа пахла хлебом и солью, и этот запах казался теперь чудом среди гари, что осела на мне. Олл осторожно подняла мою голову, поддержала плечи, а потом вытащила из складки плаща свёрток бумаги.       — Это… для вас, — тихо сказала она и протянула записку так, будто передавала чуть больше, чем просто кусок бумаги. Её взгляд мелькнул по комнате, остановился на черных рунах, и в нём промелькнула паника. — Не спрашивайте, как я сюда попала. Я верой и правдой служу Империи, леди.       Я хотела спросить, кто прислал, что в бумаге, как Олл пробралась в дворец Миарласа. Вместо слов у меня вырвалось только слабое «спасибо». Рука её дрогнула — и я подумала, что разомлевшая усталость всё же возьмёт своё.       В ту же секунду снаружи раздался властный крик: «Стража!» — такой, что даже камни затаили дыхание. Дверь распахнулась, и в проём вломились солдаты — их лица были как маски, глаза холодны, сталь блеснула в свете от свечей. Олл подняла голову, в глазах промелькнул ужас. Она сжала мою руку, быстро вложила лист в мою ладонь и, будто прощаясь с чем-то живым, прошептала:       — Клянусь… — но слова оборвались. Один из стражников шагнул внутрь и, не говоря ни слова, ударил её прикладом по плечу; Олл согнулась, глаза её наполнились такой несправедливой удивлённой болью. Она едва успела выпрямиться, как второй солдат всадил копьё в пол — предупреждение. Но в этом же движении третья рука выхватила кинжал, и всё случилось мгновенно: короткий взмах, крик, и Олл рухнула, словно отрезанная нить.       Я услышала только один звук — треск. Потом — шум падающего тела, тяжесть, раздавленный шорох ткани, и на моих губах застыл крик, который не вышел наружу. Солдаты не удостоили её взгляда; они уже искали что-то в комнате, рвали сундуки, швыряли одежду. Один из них замахнулся на меня, но вдруг замешкался.       Я же ловко, не думая, спрятала записку. Листок скользнул под воротник рубашки, упал на грудь, и я прижала его ладонью. Сердце колотилось как молот; голова звенела. Олл лежала на полу, и я не могла выдавить из себя ни звука. Рядом с её лицом ползла тень, и в ней светилось что-то бесчеловечно спокойное. Я думала о том, как легко люди становятся жертвами игры…       Один из солдат, нагнувшись, заметил круг на полу — тонкие линии мелка, странно тёмные от пепла, которые я не успела стереть руками. Его взгляд сузился; он шагнул вперёд и, не дожидаясь приказа, пнул ногой одну из рун. Второй из них бросил недовольный взгляд в мою сторону. Он сделал шаг ко мне и без сожаления нанес удар. Приклад по затылку — резкая контузия, и мир распался на холод и звук.       Боль взорвалась по черепу, мир закружился, и в голове вспыхнули вырезанные образы: руны, чёрный свет круга, руки Олл, её короткое «клянусь…» и скользящая тёплая бумага на моей груди. Всё это сжалось в один узел, плотный и едкий. Я пыталась схватиться за что-то, чтобы не упасть, но тщетно. Сознание уползало, как вода сквозь пальцы. Мне показалось, что где-то вдали прорезался неестественный шёпот — не человеческий и не ветра, а звук, будто сама земля вздохнула от боли.