Ex Cineribus | Из Пепла

Рим они решили взять не штурмом, а осадой. После кровавого хаоса в Берлине Джейн пришла к неутешительному выводу: они были не дуэтом. Они были двумя солистами, которые пытались играть одну партию, не слушая друг друга. Это была катастрофа. И чтобы не закончить свой тур в морге, им нужна была не просто передышка. Им нужна была репетиция. Она выбрала Портофино. Крошечный, почти игрушечный городок на Итальянской Ривьере, где разноцветные домики цеплялись за скалы, а в лазурной бухте покачивались яхты. Это было последнее место на земле, где кто-либо стал бы искать двух самых разыскиваемых убийц. Они были слишком шумными, слишком яркими, слишком живыми. Идеальное укрытие. Их новый дом, оплаченный щедрой рукой Лорда, был старинным особняком на утесе, вдали от туристической суеты. С террасы открывался вид на море, от которого захватывало дух, а в воздухе пахло соснами, солью и цветущими бугенвиллиями. Вилланель была в экстазе. — О, боже мой, Джейни, ты просто гений! — воскликнула она, кружась по терракотовой плитке террасы в своем новом синем плаще. — Это же просто рай! Мы можем пить лимончелло, есть джелато, флиртовать с красивыми итальянскими рыбаками! Я уже придумала нам легенду: мы — две богатые вдовы, которые приехали сюда залечивать разбитые сердца! — Мы здесь не на каникулах, — ровным голосом ответила Джейн, выгружая из машины кейсы с оружием. — Мы здесь, чтобы работать. Вилланель надула губы. — Работа, работа, работа... Ты самое скучное стихийное бедствие, которое я когда-либо встречала. Ее восторг быстро угас, когда на следующее утро, в пять часов, Джейн ворвалась в ее спальню и безжалостно сдернула с нее шелковое одеяло. — Подъем, — сказала она. Вилланель что-то неразборчиво простонала в подушку. — Еще пять минут, мамочка... — Подъем. Через десять минут — пробежка. Пять миль. Так началась их новая рутина. Джейн превратила задний двор особняка, с его заросшим садом и видом на море, в персональный тренировочный лагерь. Каждое утро начиналось с пробежки по горным тропам. Вилланель первые дни умирала. Она отставала, жаловалась на боль в боку, на неудобные кроссовки, на слишком яркое солнце. — Я создана для шелка и шампанского, а не для пота и страданий! — пыхтела она, пытаясь угнаться за неутомимой фигурой Джейн, которая, казалось, была высечена из камня и бежала в ровном, медитативном темпе. Джейн игнорировала ее нытье. После пробежки начинались тренировки. Джейн была безжалостным, педантичным наставником. Сначала — стрельба. Она установила мишени у старой каменной стены. — Твоя стрельба — это хаос, — заявила она в первый день. — Ты стреляешь от бедра, на инстинктах. Это красиво, но неэффективно. Слишком большой разброс, слишком много потраченных патронов. Она заставила ее отрабатывать стойку. Положение рук. Контроль дыхания. — Вдох... задержка... выстрел... выдох. Снова. — Это так скучно! — ныла Вилланель. — Где огонь? Где страсть? — Страсть — это когда ты попадаешь в цель десять раз из десяти, а не один раз, но «красиво», — отрезала Джейн. Потом был ближний бой. И здесь их различия стали еще очевиднее. Стиль Вилланель был акробатичным, быстрым, полным финтов и уловок. Джейн же была воплощением брутальной эффективности. Ее стиль был экономичным, жестоким, каждый удар был нацелен на то, чтобы сломать, вывести из строя, уничтожить. Она заставляла Вилланель отрабатывать блоки, захваты, болевые приемы. — Ты слишком много танцуешь, — говорила она во время спарринга, легко уходя от очередной вертушки Вилланель и проводя ей подсечку. — Это не балет. Это бой. Меньше движений, больше силы. Вилланель, лежа на траве и потирая ушибленный копчик, смотрела на нее снизу вверх. — Ты просто завидуешь моей грации. Пробежка по горным тропам закончилась, как обычно. Джейн была лишь слегка взмокшей и дышала ровно. Вилланель же прислонилась к старой оливе у входа в город, пытаясь восстановить дыхание, ее лицо было пунцовым. — Нет, все, — выдохнула она, театрально прижав руку ко лбу. — Я больше не могу. Мои легкие устроили забастовку. Мои ноги подали на меня в суд за жестокое обращение. Мне нужна компенсация. Немедленно. — Компенсация — это то, что ты останешься в живых в Риме, — бесстрастно ответила Джейн, делая растяжку. — Это долгосрочная перспектива! А мне нужна краткосрочная! Прямо сейчас! Иначе моя душа умрет от аскетизма, и в Рим поедет только мое красивое, но безвольное тело! Джейн посмотрела на нее. И, к удивлению Вилланель, вздохнула и кивнула в сторону узкой улочки, ведущей к центральной площади. — Пять минут. Глаза Вилланель загорелись. Она схватила Джейн за руку и потащила ее за собой, как ребенок, которому пообещали новую игрушку. Они остановились у первой же джелатерии — маленького семейного кафе с выцветшей вывеской и манящим запахом ванили. Вилланель, не раздумывая, заказала себе три огромных шарика: фисташковый, ярко-розовый клубничный и насыщенно-синий, который назывался «голубой ангел» и, вероятно, состоял из чистого сахара и красителей. Джейн, с видом человека, зашедшего в морг, заказала эспрессо. Двойной. Без сахара. Они сели за крошечный столик на улице. Вилланель с энтузиазмом принялась за свое мороженое, пачкая губы и нос, как пятилетняя девочка. Джейн медленно пила свой кофе, наблюдая за туристами с непроницаемым выражением лица. — Ну же, — сказала Вилланель с набитым ртом. — Разве это не прекрасно? Солнце, море, вкуснейшее мороженое. Маленькие радости. Ты вообще помнишь, что это такое? Джейн сделала еще один глоток. Кофе был горьким и обжигающим. Знакомый вкус. — Попробуй, — Вилланель зачерпнула розовой пластиковой ложечкой шарик клубничного мороженого и протянула ее через стол прямо к лицу Джейн. Джейн инстинктивно отпрянула, как от занесенного ножа. — Я не ем сладкое. — Ерунда, — не сдавалась Вилланель. — Все едят сладкое. Просто некоторые боятся в этом признаться. Это же не яд. Хотя... в моем исполнении могло бы и быть, но сегодня я добрая. Ложечка все еще висела в воздухе между ними. Люди за соседними столиками начали на них поглядывать. Джейн почувствовала укол раздражения. — Я сказала, нет. — Да брось ты! — Вилланель подалась вперед. — Жить вообще вредно. От этого умирают. Попробуй вкус жизни, он сегодня клубничный! И, не дожидаясь ответа, она сделала короткое, точное движение и сунула ложку с мороженым Джейн прямо в рот, пока та собиралась что-то сказать. На мгновение все замерло. Вилланель застыла с протянутой рукой, ее глаза сияли от собственной дерзости. Джейн замерла с ложкой во рту, ее серо-зеленые глаза расширились от шока. Она чувствовала холодную, приторную сладость, тающую на ее языке. Ее первой реакцией было выплюнуть. Ее второй реакцией было сломать Вилланель руку в трех местах. Но она не сделала ни того, ни другого. Вместо этого она... проглотила. Она медленно убрала ложку изо рта, положила ее на блюдце. Она посмотрела на Вилланель. Ее лицо все еще было непроницаемым, но что-то изменилось. В самых уголках ее глаз, почти незаметно, собрались смешинки. И на ее губах, всего на долю секунды, появилась тень. Тень настоящей, легкой, почти детской улыбки. Она тут же ее скрыла, сделав глоток своего горького кофе, но Вилланель ее видела. Она это видела. — Слишком сладко, — сказала Джейн. Ее голос был ровным, но в нем не было обычной ледяной нотки. Вилланель откинулась на спинку стула, чувствуя себя победительницей. Она не просто заставила ее съесть мороженое. Она заставила ее улыбнуться. По-настоящему. — Просто ты отвыкла, — сказала Вилланель мягко. — Ничего. Мы это исправим. Она вернулась к своему трехцветному монстру, а Джейн допила свой кофе, глядя на море. И впервые за очень долгое время мир вокруг нее казался не просто набором тактических точек и потенциальных угроз, а чем-то... другим. Чуть более ярким. И на вкус он был, как клубника. На следующий день Джейн решила перейти к самому сложному. К тому, что для Вилланель было почти невозможным. К искусству тишины. Они расположились в старой, заброшенной оливковой роще на склоне холма, откуда открывался вид на дорогу, ведущую в город. Их задачей было простое наблюдение. Засечь каждую проезжающую машину, каждого пешехода, заметить любую аномалию. Для Джейн это была медитация. Она замерла, слившись с тенью серебристых листьев, ее дыхание стало почти неслышным, а взгляд — сфокусированным. Для Вилланель это была пытка. Первые десять минут она продержалась. А потом началось. — О, смотри, бабочка! — прошептала она. — Красивая. Наверное, парусник Махаон. Или Адмирал. Как думаешь, о чем она думает? Наверное, о цветах... Джейн не шелохнулась. — А облако, смотри! Похоже на... на пуделя. На мертвого пуделя. Смешно, да? Тишина. Лишь стрекот цикад. — Тут так много насекомых. Жужжат и жужжат. Они говорят о чем-то? Может, обсуждают меня? Наверняка говорят: «Смотрите, вот та блондинка, которая так ужасно бегает по утрам...» — Вилланель, — голос Джейн был тихим, но в нем слышался скрежет сдерживаемого металла. — Что? Я же шепотом! — Наблюдение — это не только смотреть. Это — слушать. А ты создаешь слишком много шума. Ты заглушаешь мир. Помолчи. Вилланель надула губы, но замолчала. На целых три минуты. — Просто интересно, — снова зашептала она. — А если я сейчас очень громко закричу, эхо будет? Джейн, не поворачивая головы, не меняя позы, произнесла ровным, ледяным тоном: — Следующее слово — и твоим следующим заданием будет выкопать себе могилу вот под тем деревом. Лопатой. Вилланель посмотрела на свои наманикюренные ногти. — У меня нет лопаты. — Одной ложкой. Вилланель замолчала. На этот раз — надолго. Она смотрела на неподвижный, как статуя, силуэт Джейн и впервые задумалась о том, сколько тысяч часов та провела вот так, в тишине, наедине с собой и окружающим миром, пока не стала его частью. И ей стало немного не по себе. Через несколько дней Вилланель решила, что усвоила урок. — Я готова, — заявила она. — Я могу быть тихой и незаметной. Дай мне задание! Я докажу! Джейн, с явным сомнением, согласилась. Задание было простым: в местном портовом кафе собирались мелкие контрабандисты. Нужно было просто посидеть за соседним столиком и подслушать их разговор, чтобы понять, не обсуждают ли они что-то, связанное с безопасностью в регионе. Вилланель подошла к делу со всем своим театральным энтузиазмом. Она надела огромные темные очки, дурацкую панаму, которую купила в сувенирной лавке, и сделала вид, что увлеченно читает итальянскую газету. Газету она держала вверх ногами. Она села за столик, максимально близко к цели, и спряталась за своим «прикрытием». Эффект был обратным. В маленьком, сонном кафе, где все друг друга знали, появление такой эксцентричной «шпионки» стало событием дня. Контрабандисты немедленно замолчали, с подозрением косясь на нее. Бармен перестал протирать стаканы. Даже старый кот, дремавший на подоконнике, открыл один глаз. Джейн сидела на другой стороне площади с чашкой кофе. Она смотрела на этот цирк с выражением абсолютной безнадежности на лице. Провал был полным. Вилланель, пытаясь быть незаметной, привлекла к себе больше внимания, чем если бы танцевала на столе. Джейн вздохнула. Она встала, подошла к кафе, подошла к столику Вилланель и схватила ее под руку. — Вот ты где! А я тебя обыскалась! — сказала она громко, с наигранным весельем и американским акцентом. — Прости, caro, она немного не в себе после вчерашнего вина, — обратилась она к подозрительно смотревшему на них бармену. — Мы просто потерялись! Пойдем, дорогая, наша лодка скоро отходит! Она утащила упирающуюся и сбитую с толку Вилланель из кафе под снисходительные взгляды местных. Когда они отошли на безопасное расстояние, Джейн отпустила ее. Вилланель была унижена. — Я... я все делала по правилам! — Нет, — спокойно сказала Джейн. — Ты играла в шпионку. А надо было просто быть туристкой. Иногда лучшее прикрытие — это не прятаться вообще. Это был первый раз, когда Джейн не просто отчитала ее. Она... спасла ее от неловкости. В ее голосе не было ярости, лишь усталая, почти родительская снисходительность. Их роли на секунду поменялись. И это было странно для них обеих.

***

Но, несмотря на все сопротивление, Вилланель училась. Она была талантлива. Она впитывала все, как губка. Через неделю ее стрельба стала точнее. Ее атаки в ближнем бою — осмысленнее. Но она не была бы собой, если бы не превратила и это в игру. Она постоянно отвлекалась. Во время отработки приемов она могла внезапно остановиться, чтобы показать Джейн на ящерицу, греющуюся на камне. Во время стрельбы — начать комментировать проплывающую мимо яхту. Она ленилась, торговалась за каждый подход, требовала перерывов на эспрессо. И она требовала награды. — Так, я попала десять из десяти, — заявила она однажды, гордо показывая на пробитую в центре мишень. — Я заслужила награду. Сегодня вечером мы идем в тот ресторан на набережной. И я закажу пасту с лобстером. И тирамису. — Мы никуда не идем. Мы тренируемся. — Нет награды — нет работы, — уперлась Вилланель, скрестив руки на груди. — Моя мотивация напрямую зависит от уровня гедонизма в моей крови. К своему собственному ужасу, Джейн обнаружила, что спорить с ней бесполезно. И проще было уступить. Так в их брутальную рутину начали просачиваться элементы нормальной жизни. Походы в город за продуктами (Вилланель скупала все деликатесы в местной лавке). Вечера на террасе с бутылкой хорошего вина. Даже один поход на пляж (Вилланель плавала, Джейн сидела на берегу в тени, не снимая темных очков и наблюдая за периметром). Джейн была постоянно раздражена. Она чувствовала, как этот хаос, эта яркость, эта... жизнь, которую излучала Вилланель, медленно, но верно проникает под ее броню. Она боролась с этим, огрызалась, замыкалась в себе. Но иногда, в редкие моменты, когда она думала, что Вилланель не смотрит, на ее губах появлялась тень улыбки. Когда Вилланель, пытаясь изобразить один из ее приемов, запуталась в собственных ногах и смешно плюхнулась на землю. Или когда она с детским восторгом описывала вкус местного сыра. Джейн начала понимать. Все эти игры, все это сопротивление, все эти капризы... Это был не саботаж. Это был способ Вилланель справиться. Ее защитный механизм. И в глубине души Джейн начала чувствовать нечто, похожее на... симпатию? Нет, это было слишком сильное слово. Скорее, она начинала привыкать. Привыкать к этому постоянному шуму в своей тихой, упорядоченной вселенной. Однажды вечером, во время очередного спарринга, Вилланель, уставшая и злая, наконец смогла провести прием, который Джейн показывала ей весь день. Она поймала руку Джейн в замок, резко дернула, выведя ее из равновесия, и оказалась у нее за спиной, прижав предплечье к ее горлу. Удушающий захват. Неидеальный, не такой мертвый, как у самой Джейн, но — выполненный. На мгновение они замерли, тяжело дыша. Джейн стояла, оказавшись в плотном, тесном контакте с телом Вилланель. Она чувствовала ее прерывистое, горячее дыхание у себя на шее, биение ее сердца, прижатого к ее спине. Запах ее кожи — смесь пота, дорогого парфюма и чего-то уникального, сладковато-пряного. Время растянулось. — Ну что? — выдохнула Вилланель прямо ей в ухо, ее голос был хриплым от напряжения и триумфа. — Сдаешься? Джейн не ответила. Вместо того чтобы вырваться из захвата (а она могла бы сделать это тремя разными способами, не задумываясь), она просто осталась стоять, позволяя этому моменту длиться. Это был первый раз, когда Вилланель смогла одержать над ней верх. Даже в тренировочном бою. — Неплохо, — наконец сказала Джейн. Ее голос был ниже обычного. — Но ты слишком раскрываешься. Левая нога. Я могла бы ее сломать. — Но ты же не сломала, — прошептала Вилланель. Ее хватка слегка ослабла, теперь это было похоже не на захват, а на объятие. Джейн медленно, контролируемым движением, подняла руку и постучала по предплечью Вилланель. Сигнал сдачи. Вилланель отпустила ее и отступила на шаг. Ее лицо раскраснелось от усилий, глаза блестели. — Я это сделала, — сказала она с недоверием. — Я поймала Бабу-Ягу. Она ожидала чего угодно — сухого кивка, очередного замечания. Но Джейн повернулась, и в уголках ее губ, всего на долю секунды, промелькнула едва заметная, настоящая улыбка. Не насмешливая, не холодная. Искренняя. Эта улыбка подействовала на Вилланель сильнее, чем любой удар. У нее перехватило дыхание. — Это... — начала она, но не знала, что сказать. — Десять минут перерыв, — сказала Джейн, и улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Она отошла к столу, взяла бутылку с водой и отвернулась, глядя на море. Но Вилланель видела. Видела, как напряжены ее плечи. Этот момент был не только для нее. Он был и для Джейн тоже. Возможно, эта игра нравилась не только ей. Возможно, эта вечная дуэль раздражения и прогресса нравилась и Джейн тоже. Возможно, Вилланель, сама того не осознавая, делала именно то, что ей было нужно. Она не лечила ее. Она просто... тормошила. Не давала ей окончательно превратиться в статую, в призрак. Она заставляла ее чувствовать. Пусть даже это было раздражение. Но раздражение — это тоже чувство. Это тоже жизнь. Вилланель улыбнулась. На этот раз — про себя. Игра становилась все интереснее. И ставки в ней были уже не просто жизнь или смерть. Они были гораздо выше. В тот вечер, после очередного ужина с пастой, Джейн неожиданно согласилась на предложение Вилланель прогуляться по набережной. Ночь была теплой, луна рисовала на черной воде серебряную дорожку. Вилланель, слегка охмелевшая от двух бокалов Кьянти, болтала о пустяках: о смешном наряде одной из туристок, о том, что местные чайки слишком наглые, о том, что итальянский язык создан для того, чтобы ругаться и признаваться в любви. Джейн молчала, просто идя рядом. Ее присутствие было тихим и ненавязчивым. Внезапно Вилланель замолчала. Она остановилась и посмотрела на воду. — Знаешь, — сказала она с неожиданной искренностью, ее голос был тише обычного. — Обычно после работы я либо трахаюсь с кем-нибудь, либо иду покупать дорогие вещи. Чтобы заглушить скуку. Тишину. Чтобы что-то почувствовать. Она посмотрела на Джейн. — А это... бегать по горам, есть мороженое, проваливать идиотские задания... это все так странно. Но, — она сделала паузу, — скучно почему-то не бывает. Джейн ничего не ответила. Она просто стояла рядом, глядя на лунную дорожку на воде. Она не отводила взгляд, не пыталась уйти от этой неудобной, слишком личной темы. Она просто была здесь. И впервые ее молчание ощущалось не как стена, не как игнорирование. А как молчаливое принятие. Как знак того, что она слушает. Они постояли так еще минуту, а потом молча пошли дальше, обратно к своему особняку на утесе. И тишина между ними теперь была не враждебной, а... комфортной. Почти.