Ханган, 3 AM

Студия пахнет озоном от перегрева техники и кислым ароматом кофе, забытого на подоконнике еще с утра, и Танос дергает к губам матовый и ярко-зеленый вейп. Затяжка выходит короткой и нервной, только чтобы перебить вкус, и он тут же морщится, отбрасывая электронку подальше на стол. Химозное яблоко с мятным холодком бьет по горлу и противно всасывается в слизистую. Crap. Второй раз на эту кислятину ведусь. Он выдыхает дым в потолок, затылком упираясь в кожаную спинку кресла, и раздраженно скребет ногтем пластик корпуса. Слышит, как на улице под окнами ноют дети, как уличный торговец за углом орет про скидки на оджингежареные кальмары или осьминоги с соусом. Лениво рассматривает слезший на указательном пальце цветной лак, помечая в голове, что пора бы уже его поменять, и снова тянется к вейпу. Еще одна затяжка и глоток синтетической гари — дым вьется над ним, застревая в серых акустических панелях. Ему уже тошно даже смотреть на эти черные мониторы Yamaha, но, выдыхая сквозь зубы и разминая шею, он снова выпрямляется на стуле, пока в его зрачках отражаются бегущие по экрану зеленые и желтые ползунки. Пока бит долбит по перепонкам через амбушюры наушников, заливается прямо в черепную коробку и отдается вибрацией в зубах, в углу стоит Fender. Темно-синий, с облезлыми наклейками: «NO GODS NO MASTERS»— половина букв уже стерта, а чуть ниже кривой стикер «THANOS» — такой же потрепанный, в память о периоде самолюбования на реп-фестивалях. Гриф тянется вверх, отбрасывая на белую стену тень, размазанную поверх граффити и маркерами. На струнах тонкая пыльная пленка. За последний месяц он к ним не притронулся ни разу. Су Бон цыкает, крутит провод между пальцами, как спичку, и снова материт себя мысленно. Сосредоточиться не выходит: голова — как TikTok-лента, все время скроллит и не цепляется ни за что конкретное. А ведь раньше — каждый вечер по одному и тому же алгоритму: домой, куртку на спинку стула, бутылку Chamisul на стол, гитару на колени. C, G, Am, F — снова C. Куришь, давишь аккорды пальцами, потом еще сигарета, и опять круг по тем же четырем ступеням. Тогда он даже представить не мог, что наступит время, когда руки перестанут тянуться сами, что струны будут звенеть только в памяти. Эта привычка — перебирать аккорды — тянется еще с подростковых лет. Когда под партой липли жвачки, а учительница физики вещала про молекулы, и все, чего хотелось, — это сбежать с урока и подготовить старшеклассников на сигарету в углу за КПП. В школьных спортзалах пахло резиной от мячей и потом, а паркет цеплял кеды так, что они оставляли тонкие черные следы. Вечерами коридоры тянулись пустыми кишками, тени дорастали до доски, пока окна резали пол светлыми прямоугольниками. — Ты это, быстренько, ага? Быстренько, ну, пока охранник не пришел, — шептал тогда друг, вытаскивая из-за шкафа старую акустическую гитару. Она дрожала в его руках — дешевая, с трещиной на деке, но им казалось — настоящий Fender. Почти такой же, темно-синий, какой сейчас пылится в студии. Су Бон — пока еще далеко не Танос — усмехался, держа дверь на замке и следя за каждым шорохом в коридоре. Смотрел, как его подруга в школьной юбке и с длинными косичками аккуратно садилась на парту, прикрывая ладонью смех, а одноклассник пытался изобразить аккорд «до мажор». Визг струн тянулся меж деревянных стульев и в темноте ночного кабинета казался особенно кривым и громким. — Бля, это же ад, — ругался Су Бон, выдергивая из чужих запачканных замазкой рук гитару. — Ты че ее гладишь? Пальцы надо ставить так, будто ты ее трахнуть хочешь, понял? Она стонать должна, а у тебя, блин, воет. — Сам попробуй, гений, — огрызнулся тот, но отступил, потому что у Су Бона, даже без особых навыков и занятий, всегда отчего-то получалось играть увереннее. Гитару они с пацанами стащили втихую после уроков, шугаясь каждого шороха — школа у них была с репутацией, и видимо поэтому нанимала на работу исключительно жутких снобов. Попасться с кражей инструмента где угодно означало получить выговор, но тут попасть под прицел на коврке не только у директора, но и всего администраторского состава, было особенно неприятно. Никому такого не хотелось. Мальчика, один из их компании, в белой съехавшей рубашке с закатанными рукавами — торчащие бледные запястья в синей гелевой ручке, каракулях, матах, тупых рожицах и, конечно же, членах, — тогда смеялся, смотря на их скрюченные спины. — Ну вы реально дауны, никто ж играть не умеет, — пробормотал он и взвился за парой друзей хвостиком, шаркая по паркету подошвой. Он выполнял самую важную роль — следить за каждым шагом в конце коридора и звуком открывающихся дверей. — Завались, а? — буркнул Су Бон, осторожно держа гитару. Пальцы дрожали от напряжения — струна звенела глухо и резала подушечку. — Научимся. Главное, что теперь она наша. — Ага. До первого препода, — хмыкнул друг и вскрикнул, тут же зажимая рот ладонями, когда ему ткнули грифом под ребра. Чуть отнимая руки, нахмурился, шипя шепотом: — Э, придурок! Больно, твою мать! Су Бон только закатил глаза. — Да тише ты, девочка. Первые вечера — двор возле школы, лавочка с облупленной краской, фонарь с желтым светом, жужжащий от мошкары. Они сидели, перебирали струны и, конечно же, больше фальшивили, чем играли. Пальцы ныли, аккорды разваливались, но какая разница? Су Бону казалось, что счастливее, чем тогда, сидя плечом к плечу с друзьями, он никогда не будет. Это был их собственный «рок-концерт», хоть и на три зрителя: дворовые коты терлись о школьные черные штаны в надежде на кусочек рыбного пирожка. Иногда кто-то тащил на их импровизированные репетиции пакет леденцов и пачку снеков, в лучшие вечера, когда удавалось умыкнуть из-под носа родителей и спереть из кухни пару купюр — чипсы и дешевое пиво, выменянное у старшеклассников на отложенные на столовскую еду деньги. Примерно так же у них появилась и первая нормальная гитара: Су Бон однажды слил свои свежие кроссовки — белые, с жирным логотипом, блестящие, как американская мечта. Впарил их какому-то пафосному типу на пару лет старше. «Кеды за гитару», — сказал, и сомнения старшеклассника длилось недолго. В отличие от последовавших за этой выходной криков матери дома, когда она про все прознала. Но Су Бону было безразлично. Наказание дома — это про завтра. А сегодня — он с гитарой. Разве мысль о неделе под домашним арестом первая всплывает в голове, когда тащишь на спине новенькую Cort? — Смотрите, сучки, — сказал он тогда друзьям, ударив по струнам кривой аккорд и тут же смачно и показательно целуя гриф. — Straight fire. Он вскочил на лавку, подошвами пачкая облезшую зеленую краску, и поднял инструмент над головой, будто трофей. Добавил с тем подростковым акцентом, от которого у их учительницы по английскому кровоточили бы уши: — We’re fucking legit now, my brothers. Все охренели. Звучала гитара, конечно, паршиво. Чтобы настроить, пришлось упасть на колени перед девчонкой из параллели: Су Бон таскал ей коробки «Pepero» с клубничным кремом — нежно-розовым, как ее блеск для губ, — подкладывал в пенал брелки с котятами и блестками, а по вечерам, сдув пыль с тетрадки, читал ей свои кривоватые стихи. Она делала вид, что тронута. Ее звали Джи Ен, и она была из тех школьных королев, вокруг которых всегда крутится стайка мелких вассалов. Белые гольфы до колена, юбка чуть короче устава, ногти с переливающимся лаком — артефакты начала нулевых: одновременно и как J-pop айдол, и как актриса из дорамы. Ее сестра играла в музыкалке, и именно это делало девчонку для Су Бона полезной. Джи Ен себе цену знала и за просто так ни собой, ни своими связями не разменивалась: разговаривала медленнее, чем нужно, и раздавала взгляды только тем, кто потратил немало времени, заслужив ее внимание. К концу года, сидя на бетонных ступеньках, залитых майским солнцем и запахом асфальта после полива, Су Бон уже держал два приза сразу: гитарные уроки и саму эту девчонку, формально записанную в первую girlfriend. Она поправляла глянцевую черную прядь и смеялась тонко, когда он называл ее «signorita» — слово, которое он выцепил из рекламы шампуня, — и мечтала стать мастером по маникюру. Амбиция настолько скромная, что Су Бон едва сдерживал зевок, но все же улыбался довольно: девчонка частенько практиковалась на его ногтях, рисовала цветочки и сердечки. Ему отчего-то казалось — стильно, даже если в те годы за такое можно было и получить. В особенности от отца. На деле же о своей первой девушке Су Бон думал меньше, чем о том, как починить погнутый колок на Cort. Джи Ен была красивая, завидная, но скучная до тошноты. С парнями было, конечно же, веселее: там шли тупые шутки, подколы, бесконечное «кто круче», и никакой необходимости строить из себя рыцаря. Но все же приятно было видеть, как друзья уважительно кивали, когда он клал руку на плечо Джи Ен или таскал ее на репетиции. Это льстило. Су Бон любил, когда на него смотрят снизу вверх, и с удовольствием ел любое внимание ложками. — Ну че, когда в тур? — смеялся его друг в конце учебного года, крутя в ухе кольцо первого пирсинга и пиняя по асфальту жестянку. Та звякала и летела в сторону, цепляя только ставшие модными цветастые джибитсы на кроссовках. Тогда они наконец нацарапали свою первую десятку песен. Текста были дикие, как школьные граффити на стенах туалета, аккорды — кривые, но для них это звучало как гимн будущему, где у них будет и слава, и гитары с блестящей краской, и ревущие стадионы. Сидели все на той же лавочке. Сеул дышал жаром и дымом от закусочных. Машины с визгом тормозов, уличные торговцы. В руке — бутылка Milkis, в другой — горячие токпокки в красном пластиковом стаканчике. Девчонка ловко проткнула шпажкой очередную рисовую палочку и протянула Су Бону, а он улыбался как довольный кот: пока еще не знал, но представлял, как на заработки с трека купит себе новенькие Nike Air. А потом, конечно же, отпразднует — как в последний раз, ведь через три года уже девятнадцать, а там — универ, посвят, пьяные поцелуи, липкие губы первых фанаток, горькие косяки, споры на крыше общаги, драки на фестивалях, рвота под лестницей после самогона и та самая свобода, пахнущая смесью перегара и дешевых духов. Сейчас, отполированный такими же кроссовками Nike Air и каблуками девчонок-стажерок, что носятся по коридору с флешками, блестит ламинат студии. В углах — клубки проводов, закрученные туго, как артерии, перекачивающие звук вместо крови. Танос думает, что, наверное, не зря тогда улыбался подростком. Вроде как все получилось: у него есть студия, есть фанаты, есть статус. Получался бы еще только хоть какой-нибудь трек, блять, за этот месяц. Он сидит в кресле у пульта, раскачиваясь вперед-назад. На экране мигает луп: барабаны, бас, синт. Уже пятый круг подряд он гоняет эту секцию, выжимает из нее грув, но она упорно звучит стерильно. В наушниках жирно, но слишком чисто и правильно — будто кто-то завернул панк-рок в целлофан. С таким звуком треки запостят какие-нибудь айдол-трейни с другой стороны Хангана, и школьницы накидают лайков. Но через неделю никто и не вспомнит. Пластиковая жвачка — яркая на вкус секунд пять, а потом превращается в серую резину. Су Бон устало потирает виски. И что со мной, блять, происходит? — Эй, хен, ты еще долго? — из-за двери просовывается ассистент, худой пацан в бейсболке New Era. Щеки еще совсем детские, налившиеся свежим юным румянцем, но брови выщипаны, как у моделей с обложки. Он мнет в руках ремешок флешки, то натягивает, то отпускает. Танос невольно дергает головой и цокает языком. Опять этот пиздюк. Стажеры всегда одинаковые: вечно стараются выглядеть круче, чем есть. Видеть уже тошно эти бесконечные массивные цепочки, паленые худи, обтянутые белыми носками острые щиколотки. Руки у них дрожат, когда они носят кофе, и глаза бегают. Ходят толпами по коридорам, толкаются плечами, делают вид, что пишут что-то важное в айфонах с блестящими чехлами, а на деле — читают фанатские твиты и мечтают, как будут сидеть там же, где он сейчас — у пульта. Сосунки. — А ты думаешь, что трек сам себя сведет? — бросает Су Бон лениво, продолжая щелкать мышкой. Мальчишка ерзает, поправляет бейсболку и переступает с ноги на ногу. Прячет руки в карманы, но пальцы все равно нервно двигаются, цепляют молнию на джоггерах. Те слишком узкие, и то ли от неудобства, то ли от общей нервозности, он и минуты не может стоять на месте. — Просто у парней с 3-й комнаты запись через час. — So what? — Су Бон наконец отрывает взгляд от экрана. Выдыхает и отмахивается рукой. — Ну скажи им, чтобы подрочили пока, I dunno. Стажер моргает, лицо краснеет, но он все же пытается выдавить из себя слова. — Но Ми На... — И ей то же самое передай. Парень трет ладонью дверной косяк, ковыряет белыми подошвами кроссовок пол, но все же кивает и исчезает, оставляя за собой щель света. За дверью гаснет шум студийных перепалок, сливающихся в общий фон: кто-то орет, что у них «take два», кто-то жует обед, кто-то хлопает дверью — опять проебали флешку. Су Бон щелкает затяжку, электронка стучит пластиком о зубы. Пар щекочет горло, и сразу хочется плюнуть на ковролин, но он лишь морщится и сдергивает с головы наушники. Бросает их на пульт. Трет переносицу. Музыка не идет. Даже не музыка — хотя бы ритм. Обычно студия цепляет его, как никотиновый пластырь: садишься в кресло, и все вокруг растворяется. Гул кондиционера сливается с басом, чужие голоса в коридоре — фон. Остается только бит и мотив в голове. Но сегодня — пустота. Ни хуя. Мелькает мысль: свалить домой. Легкая. Почти соблазнительная. Собрать все в рюкзак — ноут, пачку смятых купюр, блокнот. Заскочить на small-talk в кафетерий внизу, где бариста с красными волосами уже наизусть знает его заказ и делает вид, что она из Токио, а не из Инчхона. Улыбнуться стажерке из соседнего агентства — той, что носит короткие юбки и всегда опускает глаза в пол, смущаясь и краснея до шеи. Ловко подбросить пару фраз: What’s up, darling? Nice grind today? И свалить быстренько от всей этой шелухи, под вывески CU и корейскую попсу, льющуюся из открытых дверей. Су Бон тут же одергивает себя. Нет, блять. Ни за что. Дома слишком тихо. В тишине слышно собственные мысли, а от этого хуже любой автотюновой фальши. Последние недели Су Бон дома почти не появлялся. Лежит там все, чего он не хочет касаться: стаканы с осадком алкоголя, фантомный запах шампуня. Даже кровать там выглядит не как место для сна, а как ловушка: ложишься — и начинается бесконечная смена кадров в голове. Дом не подходит для работы. Здесь же все шумит по делу: гул перегретых усилителей, чей-то вечный шаг по коридору, запах Monster и дешевых роллов из CU, застревающий в обивке кресел. Собственная квартира этим не отдает, а после того, как Нам Гю терял сознание в его ванной, а позже — в его руках и с таблеткой на языке, — воздух там окончательно протух. И ни одно приличное слово в голову там больше не лезет. В студии все правильно и все глушит мысли. Войлок на стенах глотает эхо, толстые черные шторы выдавливают дневной свет, и в этой вечной ночи электрические лампы режут звук острее. За стеклом — вокальная, где на стойке торчит микрофон, обмотанный сеткой, с плетеным поп-фильтром, похожим на игрушечный щит. Кресла с мягкой спинкой, кофемашина — все сделано, чтобы думать только о музыке, а не о том, что спина болит, чай из автомата отдает пластиком. Но все равно слышится чужое дыхание. Где-то изнутри. Из памяти. Хоть и не нажимал «rec». Танос щелкает пальцами по столу, пытаясь переключиться. Да, место неплохое. Облажаться не хочется — из этого лейбла он уходить не планирует, хоть раньше менял их, как кроссовки: сегодня Air Max, завтра Balenciaga Triple S, послезавтра Converse с маркерными надписями. Не потому что строил карьеру. Нет. Просто характеры не сходились. В музыкальной индустрии все стабильно — либо ты прогибаешься под них, либо они под тебя. Танос выбирает второе и потому хлопает дверями чаще, чем завершает проекты. На прошлом лейбле было стерильно до тошноты. Офис блестел, как витрина: белые стены без единой наклейки, а на столах запрещали оставлять кофейные стаканчики, чтобы не портить имидж. Одинаковые MacBook, одинаковые улыбки — будто тоже по KPI. Полный отстой, ведь Су Бон терпеть не может пустоту. Он вечно обрастает хламом, что дома, что в местах, где бывает часто. Пустые пачки сигарет, жвачки с корейскими поп-айдолами на обложке, кислотные oversize-худи на спинке кресла, тетрадки с мемами из Daiso и банки пива — пустые, просто картинки на упаковках цветастые и яркие, создают атмосферу. На этом лейбле это сходит ему с рук, а на старом — запрещали даже оставлять кабель, если он не был в фирменной коробке. Танос в первый же день завалил стол разноцветными жижами для электронки, бесполезной мелочевкой вроде брелков, колец и стикеров, боксами от доставки еды и банками кимчи, и через неделю охрана вежливо попросила «поддерживать пространство чистым». Он сразу понял: долго там не протянет. Продюсер тогда — гладкий тип в выглаженной рубашке, со взгляда которого сыпались проценты годового отчета, — сидел напротив и говорил голосом, которым обычно читают инструкции: — Мы хотим трек почище. Больше воздуха в сведении, больше «радио-френдли». Добавить автотюн на вокал, и аккуратнее с текстом. Чтобы заходило всем и сразу, — он наклонился ближе, приподнимая брови и растирая покрасневшую под массивными наручными часами кожу. — Понимаешь? Танос развалился в кресле, уставившись на свои руки. Ногти в краске — накануне ночью помогал другу красить стены. На глянцевом лаке остались разводы — специально их не оттирал, чтобы помозолить глаза. — Sure, got ya. Вы хотите не трек, а ебаную жвачку, — бросил он лениво, но в голосе уже проскользнула издевка, такая, что разговор сразу терял спокойный тон. — Разжевал, выплюнул, следующая. Он потянулся, демонстративно закинул руки за голову и локтем смахнул со стола чьи-то аккуратно сложенные бумаги — отчеты, таблицы, черт его знает. Махнул головой. — Fucking lame. Продюсер скривился, перестав смотреть ему в глаза. — Это бизнес, Су Бон. Мы вкладываем деньги. Ты должен быть гибким. — Гибким? — Танос склонил голову, прищурившись. — Что, типа шпагат на сесть? Или прогнуться так, чтобы ваши требования мне в глотку пролезли? Он поднялся с дивана. Шаркнул подошвой по полу, подходя ближе. Ладонями уперся в стеклянный стол напротив, а затем, взяв со стола ручку, щелкнул ею прямо перед лицом продюсера. Усмехнулся, когда тот вздрогнул. — Гибкой должна быть только шлюха в мотеле у Ейдо. А я не прокладка между вашим бюджетом и PR-отделом. Под возмущенный разгневанный взгляд отсалютовал в воздух и резко развернулся на пятках. — Ciao, gaffer. На том и закончилось. Дверью Танос хлопнул так, что дрогнули акустические панели. Сунул флешку с проектами в карман и больше никогда туда не возвращался. Так и пошло по кругу. Один CEO требовал «чистого имиджа» — чтобы без наркоты, без драк. Су Бон в тот же вечер с размаху двинул по лицу звукарю в гримерке за слово поперек. Другой говорил, что он должен больше улыбаться на фотках, ведь «фанатам нужно тепло» — он развернулся, показал средний палец и отправил его нахуй. В третий раз спорили из-за бита: сказали, что слишком темно и грязно, а он понял, что, значит, все правильно сделал — музыка должна пачкать, а не гладить по голове. Сейчас с лейблом отношения другие. Его не трогают: пусть делает, что хочет, ведь цифры все равно приходят, и немалые. Такой вот взрослый компромисс бизнеса. Но сам Су Бон разницу чувствует остро. Делать ради отчетов и делать ради звука — как заниматься сексом ради галочки и ради кайфа. Первое сухо, без вкуса — двадцать минут в туалете клуба, и уже не вспомнишь, с кем был. Второе грязнее, но по-настоящему — это другая плоть и другая химия: когда тебя швыряет в стену, а ты готов вернуться снова. Он всегда выбирал второе. И студию тоже выбирал ради этого. Тут можно поставить грязную кружку из CU рядом с дорогим микрофоном, приклеить жвачку к стойке, пока слушаешь, как трещат провода под басом, или завалиться спать на диван. За спинку пусть летят ключики энергетиков и смятые фантики от снеков, и никто не сделает ему замечаний. Лейблу было похуй: пока приносишь звук, можешь хоть завалить студию мусором по колено. Поэтому Танос оставался. Здесь было позволено быть собой — и этим «собой» он пользовался с избытком. Стену у окна заклеил рваными постерами: Jay Park, Beenzino, старый концерт Epik High, рядом — агрессивный арт с Королем обезьян. Выбор не случайный. Су Бон еще подростком обожал миф о Сунь Укуне: бунтующий, непокорный, дерзкий, тот, кто всегда идет против небесного порядка. Отцу с матерью это казалось детским идиотизмом, они таращились, когда он рисовал на школьных тетрадях обезьяну с посохом вместо формул по алгебре. Но для него это было почти кредо: «Я делаю так, как хочу». На полке у него торчат фотографии — часть наспех распечатаны на старом лазернике, часть просто закреплены булавками прямо из айфон-печати. Не глянец для прессы, а случайные снимки: пацаны из тусовки на крыше клуба, бэкстейдж, где у всех глаза красные от вспышки, кто-то смеется с зажатой в губах сигаретой, кто-то демонстративно показывает средний палец. Он часто ловит себя на том, что задерживается взглядом. Не из похоти — просто красиво. Как свет ложится на скулы, как в ухе поблескивает кольцо, как джинсы сидят на бедрах — ребята из его тусовки точно знают, как одеваться правильно и что такое стиль. По крайней мере, по его собственным меркам. Танос и на себя так смотрит. В зеркале. В экране. Лицо отражается в темном стекле монитора, и он не стесняется признать: да, он выглядит охуенно. Следит за собой аккуратно, но без сахара и глянца. И вот, если уж можешь спокойно оценить собственное лицо, то какая разница, чье? Девчонка, парень — механика та же. Просто для девушек сразу включается другой режим: там счет идет на детали — губы, ногти, взгляд, все это складывается в уравнение, от которого напрямую зависит, захочешь ли ее. А у парней проще. Там не надо выискивать изъяны — либо картинка складывается, либо нет. Это вообще не про секс. Просто про стиль. Про чувство кадра. Для себя это формулирует так, чтобы звучало безопасно: эстетика и никакого гейства. Да, дерзости и наплевательства на чужое мнение в нем много, но подобное — в образ крутого рэпера не вписывается никак, а потому, даже если глаз цепляется, тут же отщелкивается мысль, как неверная MIDI-нота. Механизм вытеснения работает идеально, и Су Бон не видит в этом проблемы. А если вдруг кто-то спросит — ну, он же первый скажет, что это вообще не в ту сторону. Не про то. И никаких вопросов. На полке — пачка пустых CD-R, привезенных сюда из старой квартиры. В 2012-м он на них писал первые биты — кривые, но выбросить рука не поднялась. На стене календарь лейбла — даты релизов, дедлайны, мокрые от кофе стикеры. Поверх — распечатки «радарных» треков, обложки закономерно глянцевых айдол-проектов, идеальные лица, одинаковый макияж. Таносу хочется разорвать бумажные улыбки пальцами. Даже если попадет в топ Melon, даже если его трек залетит в TikTok, таким он не станет. И, собственно, это и к лучшему, — ему нахуй не нужно равняться на тех, кто прыгает по сцене, как дрессированные щенки, и лижет руки рациональных продюсеров. — Слава богу, я не такой клоун, — бормочет он, поправляя капюшон. Взгляд в монитор — раздраженная морщина на лбу, и — все, хватит. Он щелкает пальцем по джеку, наушники падают на грудь. Выдыхает устало. — Это пиздец. Welcome to my fucking wonderland. В дорогой студии звук всегда безжалостный. Здесь все слышно: каждый щелчок, каждый лишний вдох. Он может подмешать в трек шум автобуса с Хондэ или рекламный слоган, содранный со старой VHS-кассеты, и все ляжет на место. В этих сэмплах слышится настоящий Сеул — не туристическая открытка, а потные вагоны метро, дождь, липнущий к коже, вывески, мерцающие до треска. Дома ноутбук сглаживает углы, жрет шероховатости. А студия, наоборот, честна до боли: либо сделал, либо проебался. И сейчас — это к худшему. Музыка ведь — та же химия. Только вместо таблеток ты мешаешь синтезированные звуки и смотришь, что будет. Трип для ушей, и лучше, чем любой наркотик, потому что он контролирует дозировку. Стук в дверь. Ассистент — тот же мальчишка в бейсболке. — Хен, серьезно, у тебя еще долго? Танос поворачивает голову. Внутри него бурлит: бит разваливается, тайминг не клеится, а этот пацан еще и вымогает внимание. Обычно он снисходителен, любит подшучивать. Иногда даже врубается что-то вроде наставничества: ради своего развлечения учит базовой драм-программе, указывает, как правильно feel the vibe. Глаза в такие моменты у стажеров огромные, впитывающие, и это не может не льстить. Но последние недели Су Бон сам не свой, а этот еще и на уши капает. — Пока не перестанет звучать, как говно, — произносит он сухо. — Meaning: long time. Парень мнется на месте, не зная, как влезть. Мямлит, что, может, стоит передохнуть: два глотка, перекур, расслабиться. Танос кривится и фыркает. Пальцы машинально крутят флешку на столе. Он медленно поднимается, тянется всем телом, щелкает шеей. — Brother, be so nice and kind, — улыбается он слишком широко, подходя ближе и тыкая в дверь. — Fuck off. Ассистент морщится, поджимает губы, кивает и юркает наружу. По коридору быстро шуршат кроссовки — звук какой-то унизительный, как царапанье кассеты перемоткой. Су Бон возвращается к столу, садится в кожаное кресло, откидывается назад, вытягивает ноги. Мысли в голове жужжат липко и настырно. — Перекур он мне предлагает… Smoke break my ass. Пальцы холодные от кондиционера. Он достает телефон. Экран вспыхивает, вываливает ворох ненужного мусора: лейбл требует промо-план, менеджер пингует, Instagram показывает очередные 1.2k likes. Бесконечная пустота скролла: реклама доставки, тиктоки каких-то девчонок, разрисованных хайлайнерами, мемы. Секунд через тридцать рука сама срывается к иконке галереи. За последний месяц это стало ритуалом: рассматривать маленькие несерьезные кадры до дыр. Он листает: случайные селфи в студии, смазанные картинки в баре, пара старых сторис, задерживается на видео, снятом ночью у фонтана. Снято на пьяную руку, камера трясется, объектив залит каплями, свет фонарей ломается на полосы. На записи они — Су Бон и Нам Гю — мокрые. Волосы липнут, футболки тянут вниз холодной водой. Близость нелепая, небрежная, дворовая какая-то, но именно поэтому — честная. Нам Гю там хмурится, как вытащенный из лужи котенок: промокший, злой, но все равно упрямо красивый. Его рот — розовый, с губ стекают капли, смешиваясь с дымом сигареты, дыхание сбивается короткими толчками. Он выныривает, и пряди, облепившие лоб, делают его почти неузнаваемым в темноте. А сам Танос смеется так, что глаза превращаются в узкие щели. — Look at this wet boy! — орет он за кадром. — Удали нахуй! Су Бон, блять! Говорю, удали! На видео его рука уверенно лежит на чужом плече, будто так и должно быть. Вокруг фонари режут воздух желтым светом, и даже через экран кажется, будто пахнет разлитым соджу и сигаретами, пока холодная вода щиплет кожу. Нам Гю кривит губы, и теперь Танос слишком хорошо знает, какой у этого жеста вкус — металл, табак и прохладное стекло. Все это спрессовано в один кадр, в одну секунду, к которой он возвращается снова и снова, как к заевшей пластинке. — Trash content, — бурчит себе под нос. И все же палец не нажимает «удалить». Телефон он откладывает на стол, экран гаснет, но внутри остается зуд — легкое чувство, будто спрятал под подушкой пачку сигарет, которые, якобы, «бросил курить». Вроде бы и мусор, и сентиментальность, и вообще не его стиль — но приятно знать, что у него это видео есть. Как секретный сэмпл, слишком личный, чтобы кидать в общую библиотеку. Сидит пару минут, а после — снова берет телефон и пускает видео по кругу. Отвратительно приятно — от этой возможности в любой момент вернуться в ночь, где вода бежит по коже, а рука уверенно лежит на чужом плече. В груди тянет, как от холодного сквозняка, словно игла попала под тонкую ткань пальто и застряла там, не давая вдохнуть. Прошло слишком много времени после той ночи у Нам Гю дома — неприлично много. Этого хватило бы, чтобы прожечь все соджу и клубами, замазать битами, закатать разговорами. Но пауза растягивается Таносом нарочно, как жвачка, прилипшая к зубам. Чем дольше, тем больше зуд под кожей. Напряжение стало густым, вязким, как облако вейп-пара, от которого щиплет глаза. Ирония: ночь в одной квартире, какой-никакой разговор, понимание и помощь должны были все разрядить. Но вышло наоборот — стало хуже. Гораздо хуже. Даже драка и тот безумный поцелуй кажутся проще, чем это вялое молчание. Танос держит на лице привычное «I don't give a fuck», но сам чувствует: выходит халтура. Внутри все помнит до мелочей. Как кожа обожглась, когда пальцы Нам Гю скользнули по руке или задели шею. Как собственная ладонь держала его за плечо — слишком близко. Потом он часами лежал, уставившись в потолок, считая линии трещин, пока тот, в двух метрах на диване, дышал хрипло и тяжело, пах шампунем и пеплом. Каждое движение чужого тела сбивало ритм сердца. Уснуть так и не получилось. Чрезмерное присутствие рядом не давало глотнуть ни одного нормального вдоха. А с утра все окончательно съехало в кювет. Танос делал вид, что не избегает Нам Гю, но сам прекрасно понимал, что каждый взгляд уводит глаза в сторону. С того дня они виделись всего пару раз, и Су Бон, как школьник, позорно слился: не выдержал того, насколько отчетливо вспоминалось, как тот держал сигарету. Легкий жест: фильтр сжимался медленно, пальцы длинные, и казалось, что в следующий миг он прижжет сам воздух. В ту ночь в квартире Нам Гю Танос стоял напротив, сжимая его плечо, и выкатывал стандартный набор: злость, ехидные подколы, нервный смешок, — но внутри было другое. Под этим фасадом копошилась нелепая дрожь и паника. Глаза требовали смотреть не туда, куда положено, а ниже. На губы. Если бы Су Бона прижали к стенке и заставили говорить честно, он бы спокойно ответил: да, Нам Гю красив. И это была бы правда. Не комплимент, а просто факт. Красив по-своему: упрямый, цепкий, вечно язвительный, частенько грубый и, признаться честно, ебнутый на голову и сам себе на уме — вечно с этой показной независимостью, будто мир вокруг создан для того, чтобы доказывать ему, что он не прав, а он все равно выкручивается и подстраивается. Танос мог бы описать это без запинки, сухо, как в отчете. Но если бы сказал, что ни разу не думал — как лучше целовать Нам Гю, грубо или нежно, — соврал бы. И сам себе за такие мысли вмазал бы, чтоб выбить гадость из головы. До того поцелуя он даже не допускал в воображении подобного. Но стоило их губам столкнуться, и организм повел себя как записывающее устройство: запомнил каждую искру, каждое движение. Слишком ярко, слишком назойливо. Будто кто-то впаял флешку с вирусом прямо в нервную систему. Проебался сам и теперь расплачивается. Он списывает все на таблетки — мол, эффект разогнанный, химия, гормональные качели. Но отмазка работает слабо. Пару недель назад, таблетки уже не имели значения. Держать себя в руках не получалось: взгляд прыгал, тело выдало больше, чем язык, и никакие шутка и наглость не спасали. Ирония, кислые гримасы, кислотные куртки — перестали работать. Ноль эффекта. Нам Гю это понял. Более того — показал, что понял. И это было самым паршивым: не драка, не перепалки, а тот факт, что Таноса раскусили быстрее, чем он сам успел сформулировать мысль. Но, разумеется, признать? Никогда. Су Бон выключает видео, откидывается назад и втыкается в потолок, где кондиционер медленно плюется холодом. — Да уж, proud family material, — скривившись, бросает он. Мать бы им точно не гордилась. А всю жизнь хотелось обратного. Чтобы она посмотрела на него без упрека. Она всегда была доброй, но именно в этом и была пытка. В ее глазах жило мягкое разочарование, нежность с оттенком усталости — хуже любого крика. Она кивала и улыбалась, но когда говорила «Я тебя не понимаю», в голосе не было ни злости, ни поддержки — это звучало как окончательный приговор: даже мать не знает, что с тобой делать. Еще в детстве Танос запомнил ее руки тонкими, сухими и пахнущими краской Etude House. Эти руки в свое время впервые покрасили его волосы — с беспокойной улыбкой, качая головой, но все же делая это для сына. Она держала прядь, прокрашивая ее в цвет, который Танос выбрал сам, пока отец орал на кухне, что это — позор и дурь. Фиолетовый он тогда отстоял. Не сам, конечно, — вместе с матерью. И это была редкая победа, которая почему-то все равно ощущалась как ничья. Проблема ведь никогда не была в волосах. Проблема была в музыке. В его первых треках — сладких, ванильных, сделанных «по айдольскому лекалу». Мама слушала их терпеливо, но позицию отца разделяла: не по-мужски это, петь такое. Ее брови хмурились тонкими полосками, когда она в очередной раз дергала сына за ворот рубашки: — Ты думаешь, музыкой сыт будешь? Сколько можно позориться? В памяти — их кухня, тусклая лампа, пластиковый стол, ее голос на полтона выше, чем всегда. Он тогда хлопнул дверью так, что осыпалась штукатурка. Она обходила стороной едкие высказывания и оскорбления отца, не добавляя своих, но и поддержки — не давала. Лишь беспокойство, настоящее, пронзительное. Когда Су Бон вырос, сменил стиль, обнаружил сцену, английские слова и кислотные куртки — ей больше некуда было бежать. Отец со временем перестал наезжать прямым текстом, реже под напряженные кивки матери выдыхал, мол, сын пидорасом растет, но мысль, что артист — это не профессия, а позерство для подростков, у нее из головы так и не выветрилась. Танос рвался доказать обратное. И в итоге доказал — стал тем, кем хотел быть. Но материнская вера в противоположное не сбросилась. Каждый его провал — скандал, драка, слив — она воспринимала как бомбу, подтверждение ее правоты в ее усталом взгляде. А теперь еще этот Нам Гю — и та мысль, что внутри так все заводится от одной только мысли о нем. Perfect fucking son of the year. Танос помнит ссору в коридоре — мокрая обувь оставляла следы, сковорода еще шипела в раковине, а мать не поднимала глаз. — Хватит играть, Су Бон. Это не жизнь. Ты что, хочешь, чтобы я стыдилась тебя при соседях? Год назад. А отчитывала она его так, будто ему снова пятнадцать, и его застукали ночью с ноутбуком, где на полную громкость ревут западные треки и мигает пиратский софт для битмейкинга. В реальности он же уже давно не мальчик. У него карьера, деньги капают, имя мелькает в афишах и трендах. Еще немного — и сорок стукнет, а мама все читает нотации. И Су Бон знает — разумом знает, — что она не права. Но смотрит на ее лицо, на складки у губ — и снова чувствует себя подростком, которому очень нужно доказать, что он что-то стоит. Эта потребность жжет сильнее любой похвалы фанатов в комментариях. Он хочет простого: чтобы она гордилась. Но гордость так и не приходит. Слишком уж многое в нем для семьи неправильно: цветные волосы, крашеные ногти, позорные истории с фанатками, английские словечки, странные друзья, костюмы кислотных тонов. Те же таблетки и скандалы с наркотиками. Для отца он всегда оставался недомужественным, для матери — непонятным. Даже теперь, когда тысячи людей на концертах повторяли его слова хором, дома он оставался тем, кто позорит перед соседями. Та ссора закопалась в нем, как нож без рукояти: ни вынуть, ни забыть. Он вышел тогда на крышу, подряд выкурил три сигареты, чувствуя, как горло превращается в мокрый картон, а пальцы пахнут пеплом. Сидел на бетонной ступеньке и смотрел вниз — туда, где асфальт казался мягким, как чернильное пятно. И впервые подумал: шагнуть туда звучит как вполне рабочий вариант. Не трагедия, а просто опция выхода — будто нажать «quit game» в меню. А потому тогда, в туалете клуба, среди чужого пота и перегара, возле приоткрытой кабинки, где на холодном кафеле Нам Гю заламывал в приступе паники пальцы и кусал губы до крови — Су Бон замечал маленькие ранки еще всю следующую неделю и как тот морщился, по привычке проводя и раздражая языком, — Танос не врал. Пару часов назад он действительно хотел сброситься с моста. На мосту Хан, под бликами фар бешено мчащихся KIA Carnival и такси Hyundai Sonata, он стоял, уставившись в черную пасть Хангана и вспоминал, тонут ли тела или всплывают. Думал, поднимется ли он сам — или никто так и не найдет его, пока тело не унесет течение к Инчхону. Река снизу была густая, как нефть, и в ней отражались красные точки фонарей, будто кто-то ронял в воду догорающие бычки сигарет. Далеко гудел город: нескончаемое шипение шин по мокрому асфальту, клаксон, запах курицы во фритюре и масла, примешанный к сырости. У палаток с оджином старухи переговаривались сиплыми голосами, а над всем этим висела тяжелая влага, липкая, как бесплатные влажные салфетки из GS25. На другом берегу горели небоскребы — ровные, стеклянные соты. Таносу казалось, что они смотрят прямо в него. Сеул не умел молчать. Даже ночью он жужжал, и его гул бил в виски не хуже соджу. И не хуже мыслей об отце — о его чудном старике, так часто пытавшемся воспитать из него правильного сына, но при этом через день заваливавшимся домой пьяным и постоянно несшим всякую чушь. Он мог прийти с глазами красными, будто их натирали перцем, и выдать, что в черепе у него чип, а за ним следят агенты из Чхонвадэ. Мог неделями лежать на полу, уставившись в потолок, будто ждал, что штукатурка сама рухнет ему на грудь. Мог выдать тираду, что правительство тайно контролирует сны через телевизор, и при этом совершенно искренне верить в каждое слово. Ни мать, ни Су Бон никогда не злились: таскали его из полицейских участков, слушали этот поток бреда, терпели отказ от таблеток и лечения. Но когда отец неделями лежал без движения и только моргал — редко, механически, — Су Бону казалось, что глаза у него — мертвые. Если бы не мелкие выдохи, он бы срывался проверять пульс. Потом, когда отец, напившись, захлебнулся собственной рвотой на кухонной плитке, мать впервые разозлилась — так неестественно, неуместно, но она кричала и била посуду. Говорила, что отца ненавидит, и плакала. А Су Бон тогда понял, что ошибался. Мертвые глаза на самом деле выглядят совсем иначе. Он стоял на Ханганском мосту — тридцать семь метров над водой, но казалось, что все пятьсот, — и пытался представить такие же глаза на своем лице. Думал, что будет с его голубыми линзами — очередной своей сценической фишкой, которая так плавно стала привычкой: надел один раз, второй, а после, пропустив третий, почувствовал себя голым и старался впредь носить всегда. Танос без линз — это Су Бон, а Су Бон никому не нужен. Проще быть Таносом: хамить, щелкать английскими словечками, грызть Airwaves, пускать лимонный пар из одноразовой Juul и бросать в толпу взгляд, от которого проще отвернуться, чем отвечать. Танос — это кислотные куртки, расстегнутые до пупка, уверенность и наглость, которыми просто заткнуть кому угодно рот. Это яркая краска для волос, крашеные ногти, грубые рифмы и кривые подкаты, за которыми так просто прятать растерянность. Танос — это линзы, что по утрам прилипают к глазу. Их, к слову, давно пора было поменять — зрачок дергался от режущей боли, и Су Бону казалось, что это точно от линз, а не от льющихся по щекам холодных слез. Но что-то не срослось — сейчас он не знает, к лучшему ли, но он стоял на мосту достаточно долго, чтобы нашлась пара посигналивших ему машин. Одна не поленилась остановиться — водитель вышел, подбежал и дернул Су Бона вниз с перил. Тот едва не упал лицом в асфальт. Он не помнит, что ответил своему спасителю, но вряд ли что-то дружелюбное. Скорее всего, рявкнул что-то вроде «fuck off». Дернул руку, раздраженно поправил край съехавшей куртки и ушел, не глядя. Машины гудели, фары били в глаза, асфальт под ногами дышал жаром, но он чувствовал только липкий привкус во рту и сводящую челюсть злость. Невежливо? Да. Совсем не по правилам, но кого волнует этикет, если в голове еще стоит картинка собственного тела, пропавшего на дне сеульской реки, и образ матери — такой же злой, как в день, когда умер отец? Все это осталось с ним даже после того, как ступни оторвались от холодного парапета и снова встретились с горячим дыханием города. Печальные глаза. Разгневанные глаза. Мертвые глаза. Толпы глаз, чье внимание он обычно так жадно ищет, казалось, смотрели на него все разом, и в какой-то момент в этом калейдоскопе у Таноса перестали сходиться грани реальности. Он шел по улицам Пхунчхона, где неон лип к лицам прохожих, превращая их в ходячие световые панели, и все, что вертелось в голове, — сотни, тысячи взглядов. Они цеплялись за него, преследовали в отражениях витрин, мелькали в боковых экранах такси, на плазмах с рекламой лотереи. От их липких касаний хотелось ослепнуть. Он тащил себя сквозь забитые кварталы к «Пентагону». Подумал, зачем вообще туда сунулся, только когда толкнул дверь и басы пробили виски. А понял окончательно — когда зашел в туалет и увидел там скрюченного на полу Нам Гю. Тот выглядел так, будто его только что вывернули наизнанку. Су Бон никогда не был религиозным. Вся эта хрень про божественного мужика и моральный кодекс, обещания райских садов после смерти и очередь на отпущение грехов— звучала как очень плохой стартап. Ждать прощения и милости свыше — прерогатива слабаков. Кто вообще может верить в эту чушь, Танос не понимал, — и еще бы, ведь он всегда был за «сейчас», за то, чтобы делать ровно то, что хочется, и пошли нахрен эти сказки про воздержание. И если уж протестантство было для него чем-то далеким, то буддизм, со своими пустотами и покорностью — тем более. И все же именно тогда, глядя на Нам Гю, трясущегося на воняющем хлоркой кафеле, Су Бон поймал себя на идиотской мысли: знак. Не бог, не будда, не карма — а что-то вроде неонового билборда над Олимпийским мостом. Жизнь подмигнула: смотри, бывает хуже. Бывает так, что человек сидит в сортире своего же клуба в центре Сеула и давится дыханием, не в силах сказать и слово. Кафель под Нам Гю был стерильно-белым, отполированным до тусклой матовости. Воздух стоял густой: отбеливатель, перегар, чуть сладкий запах вейпа из соседней кабинки. Обычно от этого микса у Таноса выворачивало нос, но тогда он был как бритва — четкий и слишком отрезвляющий. Чужие пальцы сжимали обрывки бумаги или, может, футболку — Су Бон не вчитывался в детали до последней секунды, ведь важно было совсем другое: в Нам Гю он увидел это «бывает и хуже». А в себе — вдруг, неожиданно — кого-то сильного. Того, кто может присесть рядом и оторвать от лица руки. Чуть ли не Христа. Опускаться рядом с дрожащим человеком — это и правда почти мессианство, только без псалмов и риз; тут нужно было просто не дать разодрать кожу до крови. И Танос отодвинул ладони Нам Гю друг от друга с такой осторожностью, словно убирал иглы с младенческой руки: быстро, точно, с миллиметровой аккуратностью и без лишней сентиментальности. Возможно, именно это ему и было нужно — почувствовать себя не шавкой, которая стоит на перилах моста и думает, прыгать или нет, а человеком, который держит контроль. Если бы тогда он сделал шаг в темную воду Хангана, Нам Гю, скорее всего, так и просидел бы до утра в сортире: костяшки превратились бы в мясо, ладони стали бы кровавыми картами, а на губах мелкие точки укусов заживали бы гораздо дольше, чем неделю. Но Су Бон задержался на мосту ровно настолько, чтобы какая-то случайная машина остановилась, водитель вышел, выматерился, стащил его вниз. Хватило пары секунд, чтобы жизнь сделала крюк и свела его сюда — в вонючий туалет напротив Нам Гю. Он всегда презирал совпадения, считал их тем же мусором, что и гороскопы, но тогда ему проще было поверить в знак. Эта идея держала его какое-то время подальше от лезвия у запястья и от темной воды под Ханом. Мысль, конечно, идиотская. Примитивная. Держаться на плаву за счет того, что кому-то бывает хуже, — глупо и совершенно неправильно. Но в тот момент — работало. Су Бон мало знал о семье и прошлом Нам Гю, а если быть точнее — не знал ничего. Спрашивать отчего-то казалось лишним — ему привычнее было действовать, закрывая глаза на детали. Не думать и не накручивать себя лишний раз, пока это действительно не станет проблемой. «Вытащил — все», — думал он, и это было честно до самой циничной косточки: «какая разница, зачем?». Но даже эта циничность согревала — как дешевый виски Jim Beam, поданный в клубе в стакане с кубиками льда. Он мало знал и редко угадывал с тем, что творится у других людей в голове, но понять, что у Нам Гю нет никого, ради кого он бы рвал жилы, Таносу оказалось проще простого. Некому было что-то доказывать. Что ни сделай — никто не станет гордиться. Ни родительских ожиданий, ни девушки с семейными ужинами. И без всего этого Нам Гю все равно как-то жил. Да, хуево, видимо, раз ломался прямо на работе и бился в истерике, царапая бесконечно тонкую кожу ладони — пальцы были белые, и Таносу пришлось нарушить чужой кокон вновь и в который раз осторожно оттащить руки друг от друга, — но ведь жил. Это и бесило, и наполняло чем-то новым. После ночи на мосту Хангана, ловить взгляд пацана, еще и младше него, который все это терпит и не падает, было почти унизительно. Разговаривать Су Бон не стал. Какие тут, к хуям, разговоры? Кому интересны его истории про провалившиеся релизы, про мать, которая в порыве ссоры кричит, что он ей больше не сын, про суды с лейблами и кредиты, унаследованные от отца и приумноженные его же тупостью? Никто это слушать не обязан. Да и суть была в другом: в том, что он вдруг понял, что жить все-таки хочет. И если уж это желание зацепилось за этого парня — пусть. Танос не строил из себя святого. Но ему вдруг стало необходимо поделиться новой мыслью с Нам Гю — с тем, кто ее, неизвестно для самого себя, пробудил. Поэтому и сказал коротко, что да — только что хотел убить себя. Вот тебе, мол, ответная монета: осознание, что бывает хуже. Что справиться можно со всем. Понял ли Нам Гю — хрен его знает. Но дрожь у него стала тише. Когда Нам Гю поднялся, колени все еще подламывались; он цеплялся за запах хлорки и резкий шорох дверей. Танос помог ему встать так, чтобы никто не заметил — легкий рывок за локоть. В его пальцах был запах сигарет и ментоловой жвачки, на коже — горячая липкость чужого пота и капли крови. Он сжал ладонь Нам Гю и испытал странное удовлетворение, почти гадкое: помог, да. Но если честно, сделал это ради себя. На выходе из туалета музыка била верхними нотами; на барной стойке валялась пустая пачка, рядом Cass в пластике шипел пеной. Каннам — снаружи — жил своей нескончаемой ритмикой: студенты в кислотных куртках, курьеры, самокаты, скрипящие на бордюрах, парни в масках KF94. Танос втянул в себя этот город, как сигаретный дым, и почувствовал, как снова наполняется — властью и контролем. Чуть позже он будет рассказывать друзьям, как «вытащил одного пацана», и в этой истории он будет главным. И, честно говоря, это звучало куда лучше, чем стоять на мосту и гадать, всплывет ли тело. А потом вдруг эта помощь застряла в Су Боне, как грязь на подошве. Удивительное дело: стоит лишь один раз помочь человеку — даже мелочью — и уже ощущаешь странную ответственность. Подкинуть куртку, если замерз, — «летом? да ты что». Зайти в магазин и купить Нам Гю пару банок Chilsung, чтобы смена шла мягче — почему нет, он сам-то пьет на халяву в клубе. Выйти покурить следом и дать сигарету, если заметил, что лицо побледнело. Принести еду, если вдруг ночь выдалась тяжелой, а утро — похмельным. Проверить, не валяется ли он где-то вмазанным, не попадаясь на глаза и стараясь не появляться неделями в клубе. Вот она, ебаная психология: случай превращается в привычку. По крайней мере, Су Бон ею все объяснял, и это было крайне удобно. В такие моменты он вспоминал то ощущение собственной силы в туалете, а потому этого позволял себе небольшой ритуал — задержаться до закрытия клуба или бросить в напряженную спину «you good?». В этом было что-то правильное. Быть тем, кто контролирует ситуацию, наставляет и помогает — это как держать руку на пульте: включил — выключил. Но выключить оказалось сложнее. Привычка, как слизистый налет от дешевой жвачки, прилипла. Каждый раз, когда он проходил мимо и видел пустую чашку от Ediya, грязь на куртке или стесанные кулаки, внутри что-то царапалось. Да ну, это я для себя делаю. Мне же приятно, so it's okay? — отвечал себе на это Танос. Он мог бы сказать, что это просто еще один прием: держать кого-то на поводке вниманием, чтобы в любой момент слизывать с него дозу признания. Работало. Нам Гю реально всегда крутился где-то рядом. Но даже в этом циничном оправдании торчала иголка: если у Нам Гю что-то шло наперекосяк, ему самому становилось хуево. Тянуло под ребра. Это было унизительно неудобно — признать, что мелкая обязанность вдруг обернулась чем-то личным, липким, и уже не выкинешь. До поры еще можно было держать себя в узде, в этих рамочках «разумного». А потом — Нам Гю. Тихий, дрожащий, слишком близко. Все, что помнит Танос про поцелуй, — тот был грязный и чистый одновременно: вязкая слюна, вкус железа и сигаретного пепла, но при этом в этой прямоте было что-то обидно честное — губы, открытые, неуверенные. Он столкнул их почти рефлекторно, потому что таблетка тянула за собой маршрут по нервам: прикоснуться, дотронуться, почувствовать. Вкус въелся в подъязычное пространство, как соевый соус в белую ткань: солоновато-металлический, с табачной горечью и привкусом крови. Въелся так, что Су Бон в моменте обнаружил себя внутри смеющимся тихо, как придурок. Смех царапал горло и звучал так же фальшиво, как хип-хоп из Bluetooth-колонки школьника. Он презирал таких. Вернее, считал, что себя никогда к ним ни в коем случае не причислит — кулак отца вбил эту мысль доходчиво, да и к его образу это не клеилось. И все же — сорвался первым. Смешно? Да нет. До ужаса страшно. Утро принесло привкус чего-то запретного во рту, сухую горечь на языке и комок непонятных эмоций: стыд? злость? ужас? Хуй разберешь, но когда трип начал сходить, Танос будто впервые в жизни увидел себя не со сцены, не в отражении жадных взглядов фанаток, а в зеркале одних единственных глаз — в глазах Нам Гю, полных язвительного вопроса: Понравилось? Да. Больше, чем любой приход. Су Бон не признавался себе, но его ломало. Он вспоминал ту ночь в подсобке, как вспоминают автокатастрофу: запах дешевого Axe, липкий пол от пролитого соджу, неоновые пятна на лице Нам Гю. Собственный кулак, сухой звук удара. И после — слишком много тишины. Все было правильно, и Танос повторял это себе множество раз. Доигрался — получи. И не за такие вещи били, и не таких. Ему не за что было оправдываться. Да, беспорядочный взрыв, какой-то бракованный акт, в котором виноваты были и таблетки, и его собственная неспособность примириться с тем, что сделал, — и что? Нет тут места вине и стыду. А если Нам Гю решил не замалчивать — ну и хуй с ним. Значит, сам виноват. Об этом он, собственно, доходчиво и доложил. Но после подсобки Танос помнил только вес в ладонях, металлический запах крови и пустоту во взгляде — такую, что в ней отражались самые паршивые его черты. А потом — две недели. Встреча, квартира — и опять новые четырнадцать дней, когда Танос думал, что ему будет плевать. Но не было. До смешного короткий срок, а ощущался как год. Настолько неожиданно, мерзко, подло и чертовски реально, что он не находил себе места. Каждый вечер Су Бон заходил в GS25 за банкой Max Coffee — сладкой, как сахарный шприц, — и ловил себя на мысли: «А вдруг он тоже здесь? А вдруг выйдет из-за угла со своим несчастным черным кофе и горькими сигаретами?» Это раздражало. До зубного скрежета, до той тупой механической злости, когда ногтями сдираешь облупленную краску со стола в баре, и под пальцами остаются белые крошки. Мысль, как засевший осколок, не отпускала. Хуже того — она даже не оформлялась в слова. Просто тянула изнутри, как кривой нерв в зубе, когда пьешь холодное пиво. Язвительный бледный ублюдок вдруг оказался важнее, чем хотелось признавать. И это было самым страшным открытием. Они ведь никогда и не были близки по-настоящему. Не зависали в мессенджерах, не кидали друг другу тупые мемы в три ночи, не обсуждали, кто и что ел на ужин или почему бывшая опять лайкнула фотку. Чего уж там — даже номерами телефонов разжились только спустя два года, и то по идиотской случайности, и вот уже у Таноса в контактах это имя, которое он принципиально коверкает вслух. Само существование номера в его телефоне выглядит настолько нелепо, что хочется стереть память, как в «Eternal Sunshine»Вечное сияние чистого разума. Посмеялся бы он над этой глупой ситуацией с номером, инстой и секстингом, если бы это был кто-то другой, не Нам Гю? Может быть. Друзьям бы, конечно, все равно не рассказал, — гейство, все-таки. Но подкалывать не перестал бы. Смешно почему-то не было. Привычка — это самая настоящая сука. Танос шлялся по клубам почти каждый день: Madholic, Octagon, какие-то подвальные коробки на Хондэ, где бит бился в грудь так, что казалось, будто сдвигаются легкие. И в любом из этих мест где-то рядом должен был возникнуть Нам Гю. Как раньше было в Пентагоне: встречались глазами под потолком из неона, перекидывались какой-нибудь язвительной хуйней. Танос коверкал его имя, Нам Гю раздраженно хмурился, и этого хватало. Маленький ритуал, который делал ночь законченной, как сигарета после секса. А когда ритуал исчез — пустота оказалась оглушающей. Две недели он держал лицо. Улыбался до боли в скулах, хлопал пацанов по плечам, заливал их историями про съемки клипа и то, как какой-то долбоеб свалился со сцены. Изображал, что ему плевать. Что ему настолько похуй, что даже объяснять лень. Будто Нам Гю и не существовал вовсе. Но стоило остаться одному — фасад трескался. На балконе, с Davidoff Menthol Lights, над шумным городом, где курьеры Baemin проносились по мокрому асфальту, где неон билбордов пробивал ночь, а дождь шевелил баннеры с корейскими айдолами — именно там накатывало. Танос ловил себя на мысли, которую хотел бы вырезать из мозга скальпелем: Сука, я скучаю. Это было похоже на абстиненцию. Не от таблеток, не от алкоголя. От человека. От одного конкретного. И Таносу хотелось верить, что это не зависимость, а просто ошибка организма. Как если бы у защемило нерв, и все время дергался глаз. Но чем дальше — тем сложнее было врать. И самое мерзкое — это он сам себе устроил. Долбоеб. Су Бон гонял эту мысль, как трек в плейлисте — свайпал туда-сюда, пока не уставали пальцы. Пытался понять, где именно случился поворот — от привычки к легкомысленного поцелуя, от поцелуя — к кулаку. И все это будто в замедленной съемке возвращалось флешбеками: каскад баса, крест с таблетками, шелест блистера, тусклый свет неоновой вывески «HI-BEAT» через щель в двери подсобки, и запах Jinro, смешанный с металлом крови. Отматывал снова и снова — как будто если поставить на 0.25x, то появится объяснение. Нихуя. Каждый раз заканчивалось одинаково: нелогично, грязно и слишком честно. Сейчас Танос пересматривает видео с фонтана снова — десятый? двадцатый раз? Где-то между «пиздец» и «да ну его нахуй» он окончательно теряет счет. Сам себе обещает: «все, последний», — и тут же снова пальцы скользят по экрану. Картинка дергается, звук рвется. Во рту стоит сухая горечь. Fucking shit. — Это твой парень? — вдруг звучит над ухом. Су Бон чуть не давится воздухом. Дергается, резко гасит экран. Телефон со звоном падает на стол. Он глотает дыхание и тут же вскидывает голову, сталкиваясь с насмешливыми глазами выше. Ми На. Та самая ассистентка продюссера — половинка коллектива, которая умеет появиться как глоток дорогого парфюма и тут же превратить любое помещение в подиум. Высокие скулы, волосы — идеально прямые, блестящие, оттенка дорогого корейского эспрессо. Держит в руках клубничный айс-латте — маникюр с французским кончиком, кольцо Cartier на среднем пальце — и улыбается. Как всегда выглядит идеально: макияж аккуратный, в ушах тонкие серьги, тон лица как в рекламе Innisfree, но губы выкрашены в кричащий красный L’Oréal. В офисе она может вколотить контракт на несколько сотен миллионов за обеденный перерыв, а вечером — выложить селфи с фильтром, где она выглядит как айдол. Танос хмыкает — знает ее достаточно близко. Ми На таскает по проектам его и других, умеет быстро вытащить нужную сцену, нужный звук, подсовывает камере ту самую эмоцию, которая потом делает клип дорогим. А она, в свою очередь и к ебать какому огромному сожалению, знает Нам Гю. Вернее, слышала о нем, хоть и не сказать, что много, — Таносу ведь рот не заткнешь, если что-то засело в голову: на перекурах, после концертов, в гримерке. Уж он всегда позаботится, чтобы пустота молчания не пережила и пары секунд — почти, не считая неловкой тишины с Нам Гю. Непонятно, насколько в рассказах была заинтересована сама Ми На, но смеялась и улыбалась она безупречно. Су Бону это нравилось. Такие женщины в Сеуле стоят дороже аренды в Каннаме, а работать в коллективе, где одни сплошные красотки, — приятно, ничего не скажешь. — Что, блять?! — но сейчас эта мысль сторонняя: Танос почти захлебывается воздухом и кашляет. Голос выходит чуть выше, чем надо; он отводит на миг взгляд и тут же прикручивает самоуверенность. Хреново выходит, честно говоря. — Babe, you high? Конечно, нет. Я всегда свободен, especially for you, — добавляет по привычке, усмехаясь и дергая головой. Ми На смеется, прижимается к краю стола. Садится так близко, что ее локоть цепляет его плечо. Латте в стакане превращается в миниатюрный аквариум: она гоняет по кругу металлическую трубочку. Щурится. — А чего дергаешься-то? — Ми На вытирает с кончика пальца каплю молочной пены о джинсы и, не стесняясь, утыкается взглядом в экран телефона, где минуту назад еще мелькал кадр. — Жаль, хорошо смотритесь. На видосе ты светишься ярче, чем на сцене. Что, поинтереснее твоих фанаток этот паренек будет? Она наклоняется ближе, будто собирается прошептать секрет только ему, и прикусывает соломинку, как сигарету. От нее пахнет легким медом и дорогой парфюмерией — Chanel, сложный, который делает кожу на шее мягкой на вид. Взгляд намеренно скользит по Таносу — от лица к груди, к рукам. Су Бон фыркает, отводит глаза, дергая плечом. — Не неси хуйни, baby. Я shine всегда. Вопрос не в этом. — Угу, shine, — тянет она слово с акцентом, пародируя его рэперский тон. Потом вдруг делает губы бантиком, и голос у нее — ровный, ловкий, как шелковая лента. — В таком случае... дашь номер? Су Бон дергается так, будто в него вонзили булавку: глаза на долю секунды расширяются, верхняя губа дергается. Ну нихуя себе наглость, — думает прежде, чем успевает осознать мысль, и еще раньше слышит собственный ответ: — Нет у меня его номера, — выпаливает он сухо, и тут же показательно отворачивается. Сам не понимает, зачем врет. Телефон на столе в этот момент начинает тихо дрожать — вибрация скользит по алюминию и возвращается в ладонь. На экране вспыхивает имя: небольшой пузырек KakaoTalk. Ми На снова смеется, накручивая на палец прядь волос. — Правда? — прикусывает губу, не сводя с Таноса взгляд. — Какая досада. Думала уж, заберу его себе. Су Бон старается пропустить эту фразу мимо ушей и задушить в себе странное недовольство. Щурится, включает экран и в спешке смахивает галерею с чужим лицом, словно пряча. На дисплее мигает сообщение: старый хмырь, [23.08.2025, 15:40] Нам нужен живой бэнгер к следующей неделе. Ты где? Продюсер. Вот ведь, доебался. Танос снова переводит взгляд на монитор с сессией. Свет экрана отражается в его зрачках, но внимание уже цепляет не бит, а присутствие — Ми На, которая все еще не двигается с места. Стоит слишком близко, настолько, что от ее парфюма — сладко-химического — начинает першить в горле. Ногти в идеальном гель-лаке, длинные, острые, барабанят по столешнице студийного стола. Он дергает уголком губ и поднимает голову. В голубом неоне монитора ее лицо кажется мультяшным — яркий хайлайтер, ровные губы. — Что-то хотела, signorita? — Су Бон вскидывает бровь. Неспешно проводит ладонью по волосам, оставляя их торчать еще более хаотично, и бросает взгляд на ее ногти. — Чем обязан твоим коготкам на моем столе? Маникюр, кстати, чистый Gucci flex, no cap. Как будто Rosé из Blackpink сама кисточку держала, чтобы тебе намазюкать. Показывает какой-то неопределенный дерганный жест рукой и добавляет: — Respect. Ми На улыбается, коротко смотря на свои ногти. — Спасибо, родной, — отпивает глоток латте, облизывая губы, и отставляет стакан в сторону. Отчего-то хмурит тонкие брови-ниточки. — Менеджер твой звонил. Злой, как собака, опять до тебя дописаться не может, — она скрещивает руки на груди, прядь волос обвивая вокруг пальца. — Говорит, ты на сцене должен быть в десять. Пора переодеваться и ехать на площадку. Танос скалится. — Tell that clown I run on Thanos time, — лениво щелкает пальцами, будто отбивает бит. — Подождет. Я ж не delivery app, чтоб по таймеру выскакивать. Ми На демонстративно закатывает глаза. — Скажи им сам, — бросает, дернув плечом. Потом зависает на месте, играет пальцами с телефоном. Вздох — долгий, раздраженный. — Но, Су Бон, если ты опять сорвешь эфир, твой контракт прикроют так быстро, что даже TikTok среагировать не успеет. Продюссер и так недоволен твоей недавней выходкой. Танос чуть прищуривается, скользит языком по зубам, будто обдумывает фразу. В своем недовольстве продюссер прав. Но поступить иначе он не мог. Как и объяснить причину всему отделу. Хоть согласились с ним, спасибо и на этом. — Tch, — мотает Су Бон, наконец, головой и цедит, словно сдаваясь только наполовину. — Fine, fine.Ладно, ладно Выеду через полчаса. — Вот это другой разговор, — ухмыляется Ми На и делает шаг назад, освобождая его от своего парфюмерного облака. Каблуки цокают по студийному ламинату. Она почти у двери, когда Су Бон вдруг откидывается на спинку кресла и окликает: — Hey, signorita, — в голосе появляется наглый азарт. — Как насчет пропустить по стаканчику после концерта? Я угощаю. Поставим галочку в календаре — «Ми На наконец-то тусанула с легендой». Он облокачивается на стол, чуть приподнимается. В голове это выглядит красиво — микс Netflix и рекламного ролика для Nike. Ми На останавливается у дверей, оглядывается через плечо. Насмешливый взгляд скользит по нему сверху вниз, и уголок ее напомаженных губ дергается в усмешке. — Очень по-джентльменски, Су Бон. Но, прости, — она нарочито мягко произносит его имя и чуть наклоняет голову. Прядь волос падает на лицо, и это движение выглядит чертовски поставленным. — С занятыми на свиданки не хожу. Принципы, зай. И прежде, чем Танос успевает охуеть от этой реплики и придумать ответ, она уже скрывается за дверьми. Он моргает. — What the fuck? Ладони хлопают по поверхности пульта. Он падает назад в кресло, тут же снова наклоняется вперед, лбом врезается в край стола. Железный привкус злости на языке. Ну что за сучка. И кем это он, простите, занят? В висках гудит, пульс стучит, как бит из его же демки. Он сидит так минуту, вдавливая лоб в стол, пока сердце не сбавляет обороты. Выдыхает и резко поднимается. Аппаратура еще шумит, огоньки на микшере мигают как гирлянда. Су Бон глухо матерится, и кидает наушники в рюкзак. Туда же летит тетрадка с кривыми каракулями, пара флешек и пачка Davidoff. Хлопок молнии. Он задерживается, глядя на пустую студию: мониторы отдают холодным голубым, на столе валяются бумажки со строчками и оставленный стакан клубничного айс-латте с растаявшим льдом. Shine. Дверь грохает, отрезая свет. Ага. Как же. В воздухе студии остается влажный след от открытого окна, где шум Сеула слипается с ревером шины.

***

— Блять, Мен Ги, ну ебаный рот, че с руками? Из жопы их достань, ага? Жар от углей идет вязкой стеной, дымный и влажный. Мясо шипит и брызжет соком, густой от чеснока и кунжутного масла воздух въедается в волосы и скользит под одежду к коже. За запотевшими окнами клубится неон, моргают вывески аптеки и караоке клубов, пока внутри небольшого барбеккю-корнера — лишь теснота и шум: официантки в черных фартуках проскальзывают между столами, унося алюминиевые тарелки; кто-то громко чокается зелеными бутылками; рядом парни орут друг другу в ухо, пытаясь перекричать гудящий с потолка вентилятор. Запах жирный, вязкий, будто его можно резать ножом и мазать на рис. Мен Ги сидит боком, рукава рубашки закатаны до плеча, ключица блестит от пота. В одной руке щипцы, в другой — бутылка. Он корчит лицо, сжимает губы, соредоточенно переворачивая самгепсалькусочки жирной свиной грудинки, которые гости жарят на гриле, стоящем на столе, во время еды, кусок которого сорвался как раз мгновение назад, с противным чпоком шлепнувшись прямо в соус и едва не заляпав Нам Гю. — Обязательно визжать сразу? — не моргнув, ухмыляется Мен Ги, слегка поднимая бутылку. — Это спецэффекты. Нам Гю фыркает, откидываясь на спинку стула, и легонько пинает ногой низкую подставку под решеткой. — Великий Мен Ги, мастер барбекю и прочих цирковых трюков, — тянет он, закатывая глаза. — Зайрой рот и жарь. У тебя щипцы в руках выглядят, как у первоклассника скрипка. Се Ми смеется коротко, быстро прикрывая ладонью рот. Черная рубашка на ней шуршит, когда она облокачивается на стол, бейсболка съезжает на затылок. От волос пахнет шампунем с клубникой — аромат сладкий, как жвачка. Нам Гю морщится: в этом запахе всегда что-то липкое, как у девчонок из старшей школы, которые пишут имена айдолов маркером на руках. Дым давно все перебивает, мешая клубнику с соевым соусом и горелым жиром. Она наклоняется ближе, ловко сворачивает кусок мяса в лист салата, добавляет туда рис и полоску кимчи. Палочками постукивает по тарелке Нам Гю. — Ешь давай, — прищурившись, говорит она. — А то сидишь, морду корчишь. С тобой на пустой желудок невозможно. Мен Ги кривится, пока Нам Гю тянет к себе мясо. — А на сытый он что, ангел? Се Ми закатывает глаза и плещет соджу в стопки. — На сытый он хотя бы не шипит на официантку, — говорит она и, бросив взгляд на телефон, добавляет. — Серьезно, Нам Гю, она всего пару минут заказ задержала. Зачем ты на нее шипел? Нам Гю снолва закатывает глаза, вертит стакан в ладони, наблюдая, как капля скатывается по стеклу. — Так пусть шевелится. Это ее работа — еду таскать, — лениво трет пальцами кожу над верхней губой. Глаза скользят с Се Ми на официантку, мелькающую между столами, в ее черном заляпанном фартуке. — Я ее просто подбодрил, чтоб не расслаблялась. Бесплатный коучинг, считай. В его голове все это звучит предельно логично: он платит — они таскают. Никаких дискуссий. Официантка, которая тупит, — такой же баг, как подвисший «KakaoTalk» или тормозящий Galaxy. Исправить ее замечанием — это даже благородно, почти воспитательная миссия. Мен Ги закатывает глаза, двигает угли щипцами. Те вспыхивают ярче, дым вырывается в лицо, щекочет ноздри. Он кашляет в сторону, прикрываясь рукой, и делает вид, что слишком занят огнем, чтобы спорить. Над ними трепыхается маленький вентилятор, гоняющий дым куда-то в сторону, но толку от него мало. На стенах висят облезшие постеры с айдолами десятилетней давности, фотографии трескаются по сгибам бумаги, взбухнув от жары, влаги и пара. У входа мигает телевизор с повтором KBO, и старик у соседнего столика орет в экран. Какого хрена Нам Гю оказался в этой прокуренной мясной клоаке в свою единственную свободную субботу — вопрос философский. Жир капает на угли, дым липнет к одежде, вонь чеснока и подгоревшего соевого маринада забивает дыхание. Люди орут, смеются, чокаются, а официантка, раскрасневшаяся, мечется с тазиками мяса, не замечая, что на полу уже слипаются салфетки. Для Нам Гю это все — как плохой сон: он вообще-то хотел тишины, пива банки и сериала. План-то у него был другой: тихий вечер, пара часов перед ноутбуком, потом — ближе к полуночи — Пентагон. Он не выносит одиночества, в принципе. Сколько себя помнит, ему нужен был кто-то рядом — физически рядом. Чтобы плечо чувствовать, дыхание, вес чужого тела. Если рядом нет человека, кажется, будто и он сам растворяется. Люди как контур, и самого себя воспринимать тяжело. Но сегодня без затишья никак: ночью в клубе играет Таноса. Концерт был запланирован еще давно — до всех событий, из-за которых у Нам Гю пару раз едва ли не остановилось сердце. Су Бон, зубами щелкая сигаретную кнопку и роняя голову в ритм музыки, между делом спрашивал, можно ли замутить что-то в «Пентагоне» — камерное, приватное. Как бы Нам Гю не плевался, натыкаясь на очередной его трек в поиске, признать приходилось: Танос давно перерос клубы, где потолок в три метра и сцена — фанерный подиум. А потому вся эта идея с концертом в клубе — скорее больше для развлечения, чем реальной выгоды. Но именно там, в сжатом дымном пространстве мокрых и взбудораженных тел, трепещущих в неоне и в дергающих желудок битах, девчонки липнут плотнее. Там можно дышать их вниманием, не отказывая себе ни в чем, и чувствовать, как жадные взгляды прожигают кожу. Там же легко закидываться всем подряд: ксанакс в горьких блистерах, экстази, дешевые розовые дольки с кривыми LV, рассыпающиеся в пальцах амфетаминовые порошки, намешанные черт знает с чем. Все то, что Су Бон любит — и все то, что Нам Гю ему таскает, потому что у него как раз хватает и доступа, и отсутствия моральных тормозов. — Ты мне бухло за сцену поносишь, — усмехался Танос тогда, прикусывая уголок сигареты. — Может, еще что-то посерьезнее. А я тебе выручку сделаю. Win-win, bro. Нам Гю тогда только хмыкнул. Идея смотреть, как этот раскрашенный мудак лапает ползущих к сцене девчонок в блестящих топах, вызывала в нем что угодно, кроме энтузиазма. Но все же — согласился. Куда деваться? В больших залах Таноса бы с такими запросами послали нахуй, а Пентагон был территорией, где любое «нет» автоматически превращалось в «ладно, хуй с вами». Уже спустя неделю имя Су Бона жгло глаза в постах, всплывало во всех чатах и сторис. Это раздражало, но внутри все равно шевелилось предвкушение: оно всегда приходило перед концертами — дурацкое, липкое. Стоять за кулисами всегда приятнее, чем в толпе: ты выше этих липких визгливых школьниц и ближе к самому Таносу, чем они хоть когда-либо будут. Это льстило. Глупо, конечно. Но тепло — как будто сам стоишь на ступень выше, пусть и всего лишь с пакетом таблеток в руках. Сейчас же хотелось раздавить телефон и утопить его в Хангане, чтобы неделю не видеть ни имени, ни лица. В соц.сети Нам Гю заходить перестал совсем. Он не собирается Су Бона поддерживать. Да и зачем — мальчик взрослый, аудитория большая, сам справится. Но и игнорировать не выходит. Любопытство саднит, как заноза под ногтем. Говорить себе, что Нам Гю должен быть там сегодня, из-за того, что клуб — его, проще, но ощущается как наглая ложь. Тогда в квартире Нам Гю — в запахе крови, металла, адреналина — Танос дрожал. Сбой в системе. Сомнение в глазах, которое делает все внутри острым — будто иглу воткнули под кожу, и по венам расползлось сладкое жжение. Захотелось додавить. Нам Гю не может сам объяснить, почему это — так сладко. Может, потому что впервые кто-то, кого он считал выше, вдруг стал уязвим рядом с ним. Потому что в этих глазах была та же зависимость, которую он сам знал по себе наизусть. Там была возможность, а за них них Нам Гю всегда хватался зубами, падал на колени, унижался — лишь бы не упустить. Если бы все закончилось в подсобке — поцелуй, кулак, разбитая губа, — он бы пережил. Заглушил бы злость, проглотил обиду, пошел дальше. Логично, естественно: ну, послали нахуй, и что дальше? Не впервой. Ему не нужна гордость, если от нее нет практической пользы, а вот мозги все же на месте: не лезь, если не можешь взять. Но теперь все поменялось. Теперь он знает, что там внутри есть трещина. А это значит, что можно ковырять. Физика эмоции: живот сжимается, в груди — узел старого холода; ладони — потные; язык будто прилипает к небу, на зубах появляется вкус железа. И Нам Гю даже готов сказать это вслух — тело его выдает: от мысли о том, что он увидит Су Бона сегодня, сердце дрожит быстрее, дыхание чуть короче, и потеют ладони. В этом есть странный яд: хочется ломать, хочется удерживать. Либо раздавить и его, и самого себя в своих же поспешных действиях, либо заставить глотать. Не из жестокости ради жестокости, а из желания вернуть то, что, как оказалось, можно считать своим. А Нам Гю почти уверен, что не ошибается. Потерять Су Бона теперь казалось хуже, чем получить в морду, разбить до синяков лопатки или глотать кровь. Конечно, о любви речи нет. Если бы кто-то сказал об этом вслух — Нам Гю бы плюнул и рассмеялся бы прямо в лицо. Что там творится в его собственной голове — неважно, но у Су Бона любви точно нет и не может быть. Но и не надо — достаточно сомнения. Достаточно того, что он потерялся. Запутался. А это значит, что у Нам Гю развязаны руки. Гомофоб? Ага. Верим, блять. Додавить. Получить желаемое. Вырвать крошки. Вернуть все до того тянущего живот чувства, где они могли сидеть рядом, плечо к плечу, и Нам Гю мог уткнуться лбом в чужую грудь, не получив за это кулаком в нос. Чтобы дрожь была не от холода, а от жаркой, разъедающей животной волны, заставляющей кипеть нервы не хуже молли, когда кожа оказывается слишком близко к коже и тело кажется чужим, но своим одновременно. И может, тогда он вырвет еще один поцелуй. А что? Терять больше нечего. Все проебано до самой последней косточки, а раз Су Бон боится, и это так веселит, можно и прощупать границы. Нам Гю думает, что если вдруг такое случится — в смысле, поцелуй, — дрожать он больше не станет — возьмет больше. Зубами вопьется в губы и залижет после мелкие ранки. Сожмет волосы на затылке, заставит быть ближе хотя бы на задушенную долю секунды. Положит чужую ладонь на свою шею, подтолкнет к тому, чтобы сжал сильнее, чтобы воздух кончился, чтобы свелот легкие, чтобы каждый вдох доставался только из чужих губ. Микродозинг ради секунды трипа. То, чем придется упиваться после. Потому что акция одноразовая, и Нам Гю это понимает. И ни на что не надеется. Они же не в мелодраме какой-то, ей-богу. Тут не о глубоких чувствах речь — по крайней мере, не у Таноса. Тут о том, чтобы получить побольше желаемого, раз уж процесс запущен и пока есть возможность, а дальше, видимо, до последнего своего вздоха это вспоминать. Да, потом будет хуево. До впившихся в ладонь ногтей и жжения в глазах. Но в моменте — — кайф. Чистый, прозрачный, такой, от которого трясутся пальцы и звенит в висках. Эффект спадет — попросит еще. Просить правильно Нам Гю умеет. Не дадут — да и хуй с ним. Он переживал ломки и похуже. Главное — получить. Хотя бы еще раз. Жалко? Может. Упиваться мелочами, нестойкими, надуманными и мутными, внушать себе, что не надо большего. Что хватит и этого — мгновений, искры, сиюминутного. Что зависимость лишь односторонняя — и ладно. Но разве это новое? Он и раньше не гнушался крошками. В дешевых туалетах клубов, пока доступа к чему-то чистому не было, Нам Гю втягивал остатки порошка с грязных столов VIP-комнат. Подбирал пустые блистеры, вытряхивал из них последние крупинки на язык. Торчал возле обмазанных липким гелем мудаков с кошельниками, ловил взгляд и подлизывался. Унижался, да. И что? Выжил же. И свое получил. Хоть остатки с чужого стола, хоть жалкие полтаблетки, хоть мутный порошок, размазанный по экрану телефона, — похуй. Главное ведь — эффект. Так в чем, собственно, разница? Су Бон ведь — это та же самая таблетка, которую он полчаса назад закинул под язык в туалете, пока Се Ми и Мен Ги выбирали столик и заказывали мясо, что сейчас шипит на решетке, распуская в воздух жирный запах соли, чеснока и дыма. Те же самые размазанные крупицы порошка на столе и тот же самый кратковременный трип. Нам Гю умеет цепляться за мелкие удовольствия. А как иначе выживать? Когда вся жизнь вокруг — сплошное дерьмо, невольно учишься радоваться и тому, что осталось на дне стакана. В общем и целом, Нам Гю собирался весь вечер мысленно прокручивать варианты, что сделает, сунувшись на концерт, когда Се Ми напросилась к нему сама. Он неделю пытался от нее отмахаться в чате — короткие «угу», «ладно», «занят» — и всерьез надеялся, что ее терпения не хватит. Но она хотела что-то рассказать и не отставала. Желания видеться с кем-либо, разговаривать и уж тем более выслушивать не было совершенно, но в итоге Нам Гю сдался первым. Она, как обычно, влетела без стука: хлопнула дверью так, что на полочке у входа зазвенели ключи, бросила кроссовки на коврик, прошла мимо него и сразу завалилась на кухню. Пакет с кимбапом поставила на стол, не спросив, голоден ли он. Банка соджу, контейнеры с кимчи и ттокпокки, покрытых ядовито-красным соусом, блеснули из-под тонкого целлофана. Пластиковые крышки запотела, и пар пах химическим перцем и сладким рисом. — Ты мог бы хотя бы тапочки купить нормальные, — бросила Се Ми через плечо, снимая куртку и скашивая взгляд на его сланцы. — А ты могла бы хотя бы позвонить, прежде чем вламываться, — отозвался Нам Гю, не поднимая взгляда от телефона. — И что, ты бы трубку взял? Он фыркнул. Тут нечего было ответить. Звонок в дверь прозвенел в тот момент, когда запах кимчи начал перебивать запах квартиры. Нам Гю нехотя поднялся, открыл — и увидел Мен Ги. Футболка пахла улицей: бензином и жарой. — Я занят, — отрезал сухо, прижимая дверь, но тот уже протиснулся внутрь боком. — Да ну, занят, — отмахнулся Мен Ги, уже ныряя на кухню. Оглядывался по сторонам, будто проверял, что изменилось в квартире за те месяцы, что его тут не было. Хотел он флешку. Ту самую, с дурацким брелком-кроликом, которую Нам Гю уже пять месяцев как должен был вернуть. Маленький прямоугольный, вечно лежащий у него в на столе рядом с запиской — вроде бы мешает, но заниматься этим лень. Но Мен Ги явился не только за ней. Ему надо было «провести время». Последние недели он лип к Нам Гю, будто медом намазана. Нам Гю, конечно, не возражал: лучше чужая компания, чем собственные мысли. Но и раздражался тоже. Потому что понимал: Мен Ги это делал не из привязанности, а потому что чуял, как все в его жизни трещит по швам. А это уже попахивало жалостью. Мен Ги и Се Ми знали друг друга по случайным пересечениям. Концерт в Хондэ: душная курилка с облезлыми стенами. Она, щурясь, прикуривала от его зажигалки, которая тухла на сквозняке. Он, не спеша, выпускал дым кольцами. Или вечеринка в общежитии много лет назад — пластиковые стаканчики с Чамисулем превращались в расходники, а кто-то орал куплеты Epik High, не попадая в ритм. Переглянулись, кивнули — и хватило. На углу у круглосуточного стенда с ттокпокки та же история: пар из кастрюли, соус плескается через край, а они вяло кинули друг другу «о, привет» и разошлись. Дальше дело никогда не шло. Нам Гю смотрел, как они оба возятся, и думал, что эти двое никогда не станут ему чем-то вроде «компании». Слишком разные скорости. Се Ми — дерзкая, вся из нервов и искры. Мен Ги — сдержанный, экономящий слова, рациональный. Нам Гю и сам отличался и никогда не был тем, кто клеит людей в компанию. Наоборот, ему проще прицепиться к чужой тусовке, чем создавать свой круг. Организатор — не его амплуа. Но, видимо, в Сеуле все вечера рано или поздно скатываются в дым, неон и шум. Металлические решетки, на которых шкворчит мясо. Пластиковые чашки с ледяным пивом, мокрые от конденсата. Запах чеснока, который въедается в одежду. И вот они — втроем, в этой липкой формуле. Хорошая ли идея? Возможно. Особенно перед такой ночью, которая обещала быть долгой и тяжелой. Мен Ги трясет сетку, прижимает мраморный ломоть, подсовывает угли поближе. На запястье — тонкая красная нитка браслета, вероятно, подареного Чжун Хи. Жир уже в нее впитался. — Не трогай, — бурчит он, когда Нам Гю тянется другими щипцами. — Дай корочке жить. Если перевернешь раньше — мясо будет сырым. Чамисуль идет ледяной струей, проваливается в живот и сразу делает все мягче — и дым, и шум, и тревожную мельтешню в голове. Мир будто становится слегка податливее, как нагретый пластик от зажигалки. Нам Гю тянется к мясу прямо с решетки, хватает слишком рано, обжигает язык. Дергается. — Блять, — шипит он, тут же подставляя к губам стакан и захлебываясь соджу. — Я ж говорила, горячее, — Се Ми указывает палочками, закатывает глаза. — Ты всегда так: сначала в рот, потом думать. — А у тебя наоборот, — огрызается Нам Гю. — Мозг работает, а в рот все равно лезет. Где-то в углу мигает лампа, в динамиках тихо фонит какое-то шоу. Се Ми фыркает, наливает себе еще и делает быстрый глоток, чтобы сбить остроту мяса. — Ты чего последние недели как порезанный, — говорит, облокотившись на стол, и снова проверяя свой телефон. — То молчишь, то язвишь, то пропадаешь. Мы что, в угадайку играем? Нам Гю ковыряет соус палочками, оставляя красные разводы на белой тарелке. — Работа, — говорит наконец после паузы. — Сон, — еще пауза. — Всякая хрень. Не врет. Ну, почти. Сна там было с гулькин хуй. Зато работы — да, и всякой прочей хуйни выше крыши. Утро стабильно начиналось с того, что он плескал на лицо ледяную воду, смотрел на себя в зеркало — и тут же лез рукой в ящик. Маленький ритуал. Таблетка — белая, гладкая, без запаха. MDMA делал мир мягким, ровным, без углов. Ксанакс уводил тревогу так глубоко, что можно было улыбаться даже самым ебаным клиентам. Амфетамин — наоборот, разгонял, поднимал пульс, давал иллюзию драйва внутри, пока не заканчивался и не оставлял его скрюченным, с сердцем где-то в горле. Иногда — одна с утренним американо из 7-Eleven. Иногда — все трио подряд. Завтрак чемпиона. Всё шло по кругу, и какой бы хернёй он себя ни кормил, Нам Гю знал: без этого химического гарнира его мир рухнет. И вся его «уверенность» в разговорах про Су Бона, и решимость сунуться на концерт — фикция на таблетках. Без них останется пустота. А он, как дурак, один на один с собой. Но сидящим напротив друзьям знать это было, конечно же, ни к чему. — Спасибо за TED Talk, — бурчит Мен Ги, переворачивая кусок. Мясо шипит, блестя жиром. — Ты лучше скажи нормально: с тем твоим рэпером у тебя все ок? Палочки застывают в руках Нам Гю. Он не поднимает головы, плечо чуть дергается. Ну вот, блять, только допроса ему не хватает. — Каким рэпером, — ровно. — Ну, этим, который «fuck fuck cool cool» на сцене, — Мен Ги уводит взгляд к углям. Подцепляет подрумяненный кусок, перекладывает ближе к центру решетки, щелкает щипцами. — Не знаешь? Нам Гю цедит воздух сквозь зубы, лениво тыкая палочками в мясо. Вообще-то, он ведь и правда не знает. Пару раз он видел Таноса у Пентагона. Проходил мимо, но каждый раз именно вечером, именно тогда, когда толпа собиралась у входа. Как будто специально нарезал круги вокруг клуба, но зайти так и не решался. Стоял у угла, в капюшоне, курил. Зажигалка вспыхивала коротко, едва освещая его лицо, а потом — снова темнота, и только красная точка на конце сигареты. Нам Гю терпения хватило ненадолго. Сидеть и угадывать не хотелось, и он отправил сообщение, стараясь не смотреть на весь пьяный бред, который писал Су Бону ранее, — теперь то уже все карты вскрыты, чего стесняться. нам гю, [17.08.2025, 23:15] слышь, ты там не заблудился, звезда? вход справа если че Тишина. Ни «ok», ни «fuck off»отъебись, ни даже ебучего эмодзи. Нам Гю тогда закатил глаза, сунул телефон в карман и пошел сам. Встал рядом, что-то кинул через плечо — про погоду, про толпу. Ответа, конечно, не получил: Су Бон упрямо молчал. Иногда даже не поворачивал головы. Взгляд в сторону, затяжка, медленный выдох. И все. Нам Гю лишь фыркнул. Ну и пусть идет нахуй. Правильно? Правильно. Вечно отмазываться же все равно не сможет. Но через пару дней он кинул еще одно сообщение: нам гю, [17.08.2025, 23:15] че ты там, ниндзя? че за стелс-режим? от фанаток прячешься? И снова ничего. Даже галочки не загорелись. А потом, когда Нам Гю в запале кинул третье — короткое, язвительное: «Ну ты, блять, как айдол из третьего эшелона — фанатов нет, зато гордости до жопы», — обнаружил, что переписка просто исчезла. Блок. Он даже усмехнулся тогда. Вот ведь ублюдок. Натуральный. Телефон у Се Ми вибрирует, вырывая их из тягучего дыма и звона бокалов. Свет бьёт снизу, и лицо ее кажется школьным — кожа ровнее, взгляд мягче. Она улыбается — по-детски искренне, с ямочкой на щеке, которую Нам Гю не видел уже давно. От этого зрелища у него сразу тянет губы в ехидный смешок. — А чего ты только меня доебываешь? — хмыкает он, бросая взгляд в сторону Мен Ги. Кивает на Се Ми, прищуривается. — На нее смотри. Вон, кажется, уже нашла себе кого-то. — Так и есть, — спокойно бросает она, не поднимая головы. Пальцем быстро скроллит вниз, ногтем цепляя стекло. Нам Гю замолкает на секунду. Прокручивает фразу в голове, а потом резко выпрямляется, подается вперед, пытаясь поймать угол, с которого видно. — Да ну нахуй, — рывком поднимается с лавки, почти свешиваясь над столом, заглядывая через чужое плечо. — Покажи. Стой… это что, тот фрайер? Мин Су? Подруга, ты башкой по батарее приложилась? Се Ми цокает, но телефон не убирает. Наоборот — подносит ближе, выставляет экран на уровне его глаз. Вроде показывает, но держит дистанцию: смотри, но руками не трогай. Экран светится перепиской: короткие фразы, смайлики, сердечки, гифка — какой-то уебан строит «duck face» перед зеркалом. И фото. Мин Су. В сером пуховик Uniqlo стоит у дома с белым пакетом из E-mart. Волосы еще влажные, будто только что вымыл голову. Рядом на лавке старик, закутанный в ватное одеяло. Мин Су протягивает пакет, а сам улыбается — тихо, мягко, по-домашнему. Нам Гю морщит нос. — Фу, ну и пес. Так мило, что аж зубы сводит. Тошно, блять. Се Ми только хмыкает, волосы сдвигает с лица — запах фруктового шампуня перебивает на миг дым от углей. Она хмыкает, пряча улыбку за стаканом соджу. — Кажется, он неровно ко мне дышит. — Могу перегородку вправить, — лениво отзывается Нам Гю, ковыряясь палочками в миске. Это уже перебор, — думает он. Этот Мин Су? Тот самый додик из бара, который бутылку держал так, будто это бомба, и крышку боится? Сейчас он вдруг претендует на статус парня вот этой вот язвы? Полнейший пиздец. Се Ми тут же тыкает его палочками в плечо. — Нам Гю, блять, я серьезно. — Так и я, — хмыкает он, откидываясь на спинку, чуть раскачивая стул, и под столом легким пинком задевает ее ногу. Смотрит на нее со всем возможным осуждением. — Ну правда, Се Ми, это ж просто пиздец. Хотела благотворительностью заняться — пошла бы на Намсан кошек подкармливать. Там их толпы. Или собак возле шиномонтажек. Но не вот это вот чудо с пакетами. Экран гаснет, отражая в его голове то же самое: мрак и недоумение. Когда Мен Ги ляпнул про влюбленного Мин Су, Нам Гю только фыркнул. Влюбиться в Се Ми? Да кто на такое решится. Но чтобы она — хоть на секунду — клюнула на него? Да это как если бы KIA внезапно выпустила космический шаттл. Нереально. Мир окончательно поехал. — Мин Су вообще-то хороший, — закатывает глаза Се Ми. — Уж точно не такой гандоном, как ты. У него своеобразный юмор. Он смешной. И да, он помогает старикам у рынка. Так что да — благотворительность. И мемы. Хватит уже его поносить. Нам Гю поднимает бровь — сочетание «юмор» + «Мин Су» звучит для него как издевка. — А что ты хотела услышать, сестренка? — тянет он, подливая себе соджу. — Совет вам да любовь? Дело, конечно, твое, но моего благословения не жди. — Больно надо, — отрезает Се Ми и убирает телефон в карман джинсов. Но тут же ткань снова вибрирует — и по выражению ее лица видно, что это снова Мин Су. — И правда, какого совета ждать от обдолбыша без личной жизни, — добавляет она, даже не глядя в его сторону. На больное. Вот ведь сука. — Подожди, то есть вот это все, — Нам Гю указывает пальцем на ее карман, где еще тлеет свет экрана, — то, о чем ты мне всю неделю хотела сказать? Скажи, что это шутка. — Это не шутка, — бросает Се Ми. — Разочарован? Нам Гю не знает даже, как на это реагировать. — Хуже. Я в ахуе. — Сейчас будешь в еще большем, — она наклоняется ближе, глаза ее на секунду бегут в сторону, словно она колеблется. Потом произносит тихо: — Мин Су просил тебе не говорить, но… он жалуется, что ты слишком на него давишь. Так что ты это, давай помягче как-то. Без этих своих издевок и насмешек, ага? Секунда тишины — и потом смех Нам Гю рвет воздух. Он наклоняется вперед, хлопает ладонью по столу так, что подпрыгивает тарелка с остатками кимчи и проливается капля соевого соуса. Люди за соседними столами воссоздают его смех нервными взглядами. — Ты сама себя слышишь? — еле проталкивает он, заправляя назад волосы и совершенно неверяще утыкаясь взглядом в потолок. — Господи, какая же он сопля. — И не трогай его, пожалуйста, — добавляет Се Ми, теперь уже тверже, и упирается локтями в стол. — Мы все знаем, ты мальчик тактильный, но ему кажется, что ты угрожаешь. Нам Гю захлебывается от смеха. — Ему кажется? — повторяет он, усмехаясь уже глухо, и трет пальцами переносицу, вскидывая брови. — Подруга, после таких слов ему точно пиздец. Я теперь и правда начну. — Он прав, — вмешивается Мен Ги. Тихий, но колкий голос. — Се Ми, ты слишком поверила в Нам Гю. Се Ми фыркает. — Вообще-то я надеялась на твое благоразумие, — отвечает она, глядя прямо в глаза. — Зря, — криво усмехается Нам Гю и снова плескает себе соджу, поднимая стакан. — Очень зря. Глоток обжигает горло, разъедает небо. Вокруг — разговоры, мясо шипит на решетке, кто-то смеется за соседним столом, но все это пролетает мимо, как фоновые шумы. Нам Гю вращает в пальцах стакан и ставит его обратно на стол. — Ладно, спасибо за этот стедап, конечно, — лениво выдыхает, опираясь локтем на стол. — Но пора двигать в клуб. Су Бон же сегодня выступает. Снова какую-нибудь хуйню выкинет. — Так он же отменил, — спокойно отзывается Мен Ги. Его глаза коротко скользят в сторону, но снова возвращаются к мясу на решетке. Палочки Нам Гю зависают в воздухе. Подушечки пальцев белеет под слишком сильным сжатием. В груди — щелчок, короткий, сухой, словно зацепил открытый провод. Что? Смех, только что легко сорвавшийся с губ, обрывается, будто его смяли. Он медленно моргает, приподнимая брови. — Что? — глухо повторяет уже в слух. Мен Ги переставляет мясо ближе к центру, дает паузе повиснуть, а потом нехотя добавляет: — Ну, точнее, перенес. В другом клубе будет. Ты что, не знал? Нам Гю моргает снова. Виски будто вставляют в розетку — жжение короткое, но злое. Не знал, блять. А почему, спрашивается? — Ну нихуя себе, а что за повод? — Нам Гю прищуривается, разжимая пальцы. Палочки падают на тарелку, и он встряхивает кисть, будто отгоняет спазм, откидываясь на спинку. Пара студентов в одинаковых худи оборачиваются на короткий визг пластика и шорох ножек по полу. — И какого хуя мне никто не сказал, что в моем клубе творится? Мен Ги цокает языком и, не торопясь, наливает себе еще соджу. Плеск жидкости глушит паузу. — Мне передали, что ты в курсе, — наконец говорит он. — Кто ж его разберет, этого крашеного твоего. Менеджер звонил твоему заму еще дня четыре назад. Сказал: отмена. Внутри у Нам Гю будто кто-то расковырял железной ложкой. Словно сердце не бьется, а упало выше, прямо в глотку, и там теперь торчит, пока он крутит во влажных ладонях кольцо. Зам его, тот еще крысеныш, точно получит пизды. Четыре, сука, дня — и никто не счел нужным ему сказать? Нам Гю уже представляет: будет слушать, как тот оправдывается, тараторит про звонки, про то, что забыл и перепутал. Напомнит обязательно и доходчиво, как нужно выполнять свои обязанности. Так, чтобы тот потом сам просился в отставку. Но это мысль сторонняя. Ведь все это значит, что Танос принципиально избегает контакта. Не просто игнорит сообщения, не просто не появляется — он переносит концерт, чтобы не видеть его. Чтобы даже воздухом одним не дышать. Внутри неприятное давление нарастает, но Нам Гю тут же накрывает его ухмылкой. Смешно. До спазма живота смешно. Что, интересно, он там себе накрутил? Нам Гю закидывает голову, проводя ладонью по волосам и сжимая на затылке пряди. Потолок над ним в жирных разводах дыма и копоти, лампы в пластиковых плафонах, давно пожелтевшие, под вытяжкой светят тускло. На алюминиевом зонте — отражения огня пляшут рваными пятнами. Танос, в его понимании, же никогда не был тем, кто способен просчитать что-то на три шага. Его мозг работал в режиме «вот проблема — вот удар». Никаких промежутков. Часто казалось, что он и думать не умеет: слушает и не понимает, в чем недовольство. Смотрит на коллег, когда те предъявляют претензии, — с таким видом, будто его сейчас просят объяснить квантовую физику. И так по кругу: люди что-то говорят — он кивает. Друзья возмущаются — он пожимает плечами. Да даже ударь его кулаком в грудь — удивится, спросит: «What's the problem, dude?»В чем проблема, бро? Нам Гю десятки раз раскладывал ему по полочкам, где он проебался: объяснял, кто на что намекал, где подкол был не в шутку, а всерьез. Он чувствовал людей легко, а Таносу хоть на лбу напиши — дойдет через месяц. И то не факт. Эмоциональный интеллект? Ноль. Пока в лицо не скажешь — для него все кругом «нормально, бро». Радуга и солнышко, блять. А потом выслушает, кивнет, а через неделю снова попадет в ту же яму. Как пробка. Проще некуда. Ударить и сорваться — в его стиле, вполне. Нам Гю не задает лишних вопросов по этому поводу. Но так открыто избегать — это что-то новое. Ему было проще представить ситуацию, когда он сам пытается спрятаться от контакта с Таносом, пока тот разыскивает его, чтобы разобраться, в чем дело, или, конечно же, вмазать. Но никак не наоборот. Нам Гю сжимает пластиковый стакан, пока тот трещит под пальцами. Закурить бы, конечно. Вдохнуть так, чтобы дым прожег трахею, до слез. Но стоит только достать пачку, и из-за стойки вылетит официантка — визжать, что курить запрещено. Так что пока вместо дыма — только сухой хруст в ладони. — Пиздец, — наконец выдает он. — Он что, ебанат? За четыре дня концерт сдвинуть? Фанаты его сожрут и даже не подавятся. Мен Ги пожимает плечами, словно и не замечая вспышки. — Сомневаюсь, — тянет он, качая головой. — Это ж не тур. Чисто камерка. Так, для своих. Билеты там — ползарплаты айтишника, зато народу мало. Такие будут ссать кипятком и в Пентагоне, и в школьном актовом зале, и в какой-нибудь дыре у Хондэ. Лишь бы Танос рот открыл. И он абсолютно прав. Нам Гю поджимает губы. — Так что, ты пойдешь? — встревает Се Ми, которая все это время ковырялась в кимчи, отбрасывая острые куски обратно в тарелку так. Она ловит его взгляд, видит раздражение, и, не дождавшись реакции, фыркает: — Ну мало ли, вдруг хочешь лично сказать ему, какой он долбоеб. Нам Гю смотрит на нее исподлобья, щурится так, что складки у глаз становятся еще резче. Глупый вопрос. Настолько, что Нам Гю не нужно задавать его себе снова или тратить лишнюю секунду на раздумья. Конечно же он, блять, пойдет. И поговорит тоже, конечно же. Сразу после того, как плеснет ему самый липкий, самый ядовито-розовый коктейль прямо на волосы, чтоб сладкая химия текла по шее, липла к футболке, заставляла кожу чесаться. Чтобы публика ахнула и повернула головы, и Танос стоял, как мокрая шавка, облитая газировкой. И за все свои выходки, и за побои, и за поцелуи, и за побеги. Действие, может, и лишнее, но в удовольсвии отказывать себе не хочется. В этом же и был план — решить все на месте. И подкрепить свои выводы. — Нахуй надо, — отрезает он. Рапинаться обо всем этом нет никакого желания — и так расплачивается за то, что Мен Ги увидел слишком много. Се Ми хмыкает и чокается с ним первой, не дождавшись, пока он двинет стакан навстречу. Стекло о пластик — звук короткий, как щелчок пальцами. — Жаль, — говорит как бы невзначай и поддевает палочками хрустящий край самгепсаля. Дым от решетки ползет по столу, липнет к ресницам, в горле — сладко-горько от перца. — А я тут, между прочим, подарок подготовила. Блять. Не к добру. Сегодняшний день оставит его вообще в покое? — Это что, подкуп из-за Мин Су? — Нам Гю настороженно поднимает взгляд. — Какой еще подарок? Се Ми как-то слишком невинно улыбается, откладывая в сторону палочки и чуть откидываясь на спинку стула назад. — Такой, что тебе пойдет, — тянет, под столом уже нащупывая черными длинными ноготками свою сумку-тоут. Пока Мен Ги молча перекладывает на край решетки тонкие ломти, давая им схватиться, и сдувает со щипцов угольную пыль, Се Ми вытаскивает узкую черную коробочку — матовый картон с магнитной защелкой. Кладет на стол, откидывает крышку. Внутри — черный чокер: черная полоска, гладкая снаружи и чуть ворсистая изнутри, чтобы не скользила по коже. По центру — узкий D-образный ригель из матовой стали; от него падает тонкая цепочка, звенья ровные, и на конце — крест. Минималистичный, с фасками по краям — просто холодный металл, отливающий синевой в свете неона из окна. Когда Се Ми приподнимает цепочку ногтем, крест качается и бьется по бортику коробки — сухо, звоном, будто монетка по стеклу. Нам Гю на секунду перестает дышать и широко распахивает глаза. Пока в ладони хрустят палочки, он слышит, как на фоне тут же начинает смеяться Се Ми, прикрывая ладонью рот. Какого хуя. Нет, правда. Какого хуя?! — Ты… — он коротко моргает, стряхивая оцепенение и хмурясь. — Ты совсем охуела? Убери это. Се Ми начинает смеяться лишь громче. — Ты же тогда в баре глаз не мог от него оторвать, — выдавливает из себя, фыркая, и, не глядя, толкает к нему коробку локтем, стараясь не смеяться еще громче, когда замечает, как Нам Гю дергается в сторону. На запястье поблескивает ее собственное железо: тонкий браслет, крошечные шипы. — Подумала: а чего бы и нет. Вдруг Таносу такие нравятся. Мен Ги коротко кашляет, будто давится дымом, и перекладывает щипцы из руки в руку, пока у Нам Гю глаза распахиваются, кажется, еще шире. Она всерьез думает, что я буду ходить с этой хуйней на шее? — думает. — Чтобы все решили, что я… Что я что? — Скажи честно, ты ебанутая? — выдает он, но голос срывается на полтона. Раздражение кусается за язык, и он толкает коробку обратно. — Меня это как ебать должно вообще? — Расслабься, боже, я же шучу, — смеется Се Ми. Нам Гю дергает уголком рта. — Хуевые у тебя шутки. Перед додиком своим наряжайся лучше. — Мин Су не трогай, — поднимает брови Се Ми и коротко стукает его палочками по руке. — Расслабься, серьезно. Я ж просто так сказала. А чокер тебе правда пойдет. Хочешь — крест внутрь, цепочку снять можно. Тут, смотри, пряжка как у часов, мягкая, не натрет. Пластиковый стакан с соджу холодит костяшки. Никаких взглядов на коробку — только периферия: как цепочка цепляет свет, как черная полоса кожи спорит с белым воротником его футболки. На миг в отражении металлической вытяжки мелькает его собственная шея — кадык, линия ключиц. Мысль вспыхивает и тут же гаснет, как сигарета о край пепельницы. Он делает вид, что увлечен мясом, щипцами переворачивает куски. Се Ми подцепляет чокер двумя пальцами, дает ему лечь на ладонь. Кожа мягкая, чуть пружинит, крест покачивается и едва звенит краем металла по алюминиевой посуде. — Дай примерю, хотя бы посмотришь, — тянется к нему через стол. — Две секунды, не ссы. — Даже не думай, — Нам Гю отодвигается на толщину ладони, плечи каменеют. Выставляет перед собой руку. — Положи. Назад. В коробку. — То есть тебе можно на чужой чокер пялиться, а мне — нет? — Се Ми выгибает бровь, и все равно подносит украшение к его шее. Сначала оценивает длину взглядом, потом проводит пальцами в воздухе, будто уже застегивая. — С твоим вкусом он точно сядет. Металл блестит тускло, цепляя свет, как мокрая кожа под фонарем. Нам Гю ловит взглядом жесткую линию — узкий черный ремешок, крест, который лег бы ровно в ямку под кадыком. Он морщится и отводит голову. Бред полный. Танос может видеть в этом эстетику? Серьезно? Ответ, конечно же, да. Нам Гю десятки раз замечал такие побрякушки — они болтались на девчонках, которые липли к артистам после сетов. Волосы то кислотно-зеленые, то выжженные в пепельный, татуировки — смятые сердечки, дракончики, каракули на японском. Мини-юбки, колготки-сетка, ногти в оттенках алкогольных коктейлей — аква, лимонный, кроваво-красный, как Long Island на льду. Чокеры. Такие же, как и у той, что с месяц назад, сидела в VIP-кабинке. Танос, полулежащий на диване. Девчонка, выгибающаяся рядом ним, — тонкая шея блестела потом и пудрой, а пальцы Су Бона цеплялись за точно такой же чокер. Он тянул ремешок, и она хихикала — будто ей в легких перекрыли кислород, но ей почему-то нравилось. Дым между губ и столкновение взглядов. Наглые глаза Су Бона, упершиеся в глаза Нам Гю. Мерзкий стук в висках. Внутри у Нам Гю что-то сжимается. Горло обжигает неприятной волной, как если бы он случайно глотнул чистого спирта. Язык тяжелый, обложенный горечью перегара. Даже запах мяса, шипящего на решетке, кажется прогорклым, будто подгоревший жир внезапно стал ядом. Воздух прилип к коже, не давая вдохнуть. Мен Ги спокойно сворачивает мясо в лист салата. Он косит взглядом то на коробку, то на Нам Гю, и сухо бросает: — Если ты собираешься на нем повеситься, давай хотя бы не над решеткой. — Вот, видишь, Мен Ги за, — сияет Се Ми. — И не надо делать вид, что тебя воротит. — Меня воротит от вас обоих, — спокойно говорит Нам Гю и упрямо отворачивает голову. — И от этой штуки тоже. Воздух над столом дрожит от жара, словно весь этот бар пытается сварить людей заживо вместе с мясом на решетке. Вентилятор гонит дым к двери. Официантка ставит на стол миску салата и стаканы: звонкий, хрустальный звук на секунду режет гул разговоров. Нам Гю выдыхает, тянется рукой и все же берет цепочку в ладонь. Холод металла бьет в подушечки пальцев, и от этого ощущения его передергивает — будто в руку вжали кусок льда. — Могу вместо креста другое что-то повесить, — тут же подает голос Се Ми, следя за каждым движением. — Хочешь — молнию, хочешь — бритву. — Ценник повесь и сдай обратно, — бурчит он. Мозг предательски выдает картинку. Нам Гю — не за этим столом, а в VIP комнате. Не со своей обычной цепочкой, а в чокере. Не девчонка с кислотными волосами, ногтями Blue Lagoon и рваной юбкой, а он сам. Су Бон рядом, слишком близко, и его пальцы на шее — сухие, узловатые. Черная полоска давит в кожу, тянется вперед, и воздух в горле ломается на короткие куски. Крест с ремешка глухо стучит об грудь, перекликаясь с крестом, что всегда болтается у самого Су Бона. Металл о металл — сухой звон, как будто фиксируют наручники. Нам Гю на миг инстинктивно распахивает глаза шире. Дыхание перехватывает так резко, что в животе вспыхивает паника: легкие будто наполнили цементом, а сердце пытается выстучать себе выход через ребра. О таком лучше не думать. И уж точно не сранивать себя с этими девчонками в чокерах. Он резко возвращает металл на подушечку, закрывает, прижимая крышку, и хочет уже двинуть коробочку обратно, как Се Ми перехватывает и подталкивает ее окончательно к нему, краем задевая миску с соусом и оставляя на картоне рыжую дугу. — Без возвратов. Упаковано, подписано, вручено. Носи — не благодари. Я уже визуализировала это у себя в голове. Вот так: зеркало, свет из ванной, футболка сползла на плечо… — она театрально обнажает ключицу, вытягивает шею, делает жест рукой, будто застегивает на себе. — И ты такой: «ну… в целом неплохо». — В целом — катись-ка ты нахуй, — закатывает глаза Нам Гю. Сжимает сильнее ладони под столом: дыхание все еще дробит дрожь. — Была бы тут вилка вместо палочек, воткнул бы в тебя не задумываясь. Мен Ги делает огонь потише, прикрывая решетку крышкой. — А вдруг если наденешь — скидку на сет дадут? — бросает он с полуулыбкой, косясь на Нам Гю. — Я спрошу, правда. — Ха-ха, — Нам Гю закатывает глаза. — Очень смешно. Се Ми разводит руки, слегка наклоняясь. — Я старалась. А то ты сам не свой, даже грустно без тебя ебанутого. Хоть дома примеришь. Только фоточки не делай, ладно? Нам такого хентая не надо. — О боже, только не это, — вставляет Мен Ги, прикрывая ладонью глаза. — Чтоб я ни одной фотки в чате не видел, ясно вам? Нам Гю фыркает, и взглядом скользит мимо. Официантка подлетает с новой тарелкой самгапсаля, пар из нее бьет в лицо рыбным соевым, пахнет подгоревшей корочкой и сладкой глазурью. Где-то у двери звонко чокаются стаканами, их звук рикошетит между стенами, отражаясь от потолка с облупленной краской. За окном неон мигает — буква «M» будто дышит, в дождевых потоках на асфальте тонкая масляная пленка переливается всеми цветами. Ветер с улицы приносит холодный запах резины и мокрых газет. Нам Гю послушно кладет коробку в сумку и клянется никогда в жизни ее не открывать.

***

Я долбоеб, — проносится в голове как приговор, пока Нам Гю дергает пальцами черный чокер и смотрит, как мимо узких переулков такси полосуют мокрый асфальт желтым светом, обдавая водой ноги. В метро, держась одной рукой за поручень и второй — открывая эту злосчастную коробочку, он злился и сам не понимал, зачем вообще это делает. Пару раз бросил взгляд на черные окна — и почувствовал себя не человеком, а баннером с Pornhub. Стоит в вагоне, отражается в мутном стекле, вокруг офисные клерки с ланчбоксами и школьники с рюкзаками Nike SB, а он — будто шлюха на предстриме: еще минута, и пошлют в эфир. Несколько взглядов поймал — слишком долго задержанные, слишком оценивающие. Захотелось закурить прямо там, под табличкой No Smoking. Но чокер на шее все равно застегнул. Улицы Хондэ ночью — как реклама, застывшая живым жиром. Неон поливает витрины, переводит лица в кислотные тона — рекламный щит Nike дергает нерв: «Just do it».Просто сделай это Бычки сигарет рассыпаются под подошвой, перемешанные с запахом курицы на углях и прогорклого пива, разлитого под ноги и застывающего в асфальте, как эпоксидка. Свет льется с вывесок, прилипает к лицам прохожих, делает их похожими на NPC — багнутые текстуры, липкая кожа, смазанные губы. Машины визжат тормозами, швыряя брызги — розовый, салатовый, лимонный. У клубов в очередях и среди зазывал тусуются девчонки в одинаковых мини-юбках — синхронные поп-иконки, айфоны, фонарики, селфи. Только чехлы меняются — My Melody, Kuromi, розовый с блестками. Парни рядом в модных кроссовках держат сиги, размахивая в густом воздухе тлеющими огоньками табака. Пьяно хватают своих подруг за плечи, прижимаясь немеющими от алкоголя губами к щедро смазанным твердым парфюмом шеям. Нам Гю протискивается к двери, мимо курящих подростков. В нос — смесь 7-Eleven кимбапа, разлитого на тротуаре соевого соуса, дыма, явно смешаного с травой, и того сладкого запаха, что остается после Soju Bomb. Ну что за отвратительное место, — думает Нам Гю и, открывая дверь, быстро закидывает на язык таблетку. Вторая за день, но это необходимость. Не критично. Просто чтобы прибавить себе сил. Внутри — типичный Хондэ-стайл лофт: низкие лампы, индустриальные трубы, стена, заклеенная старыми концертными плакатами. Бас трясет пол, и каждая нота попадает в одну и ту же больную точку в затылке. Пот, табачный дым, сладкий привкус Jägermeister стекают по воздуху густым коктейлем. Люди двигаются в толпе так, что их кожа сливается в одну бесконечную влажную пленку. Пиздец, и на это он променял Пентагон? Сцена еще пустая. Микрофон валяется набок, провода спутались в клубок, свет прожекторов шарит по залу, натыкаясь на лица. Мониторы пищат перегрузом. На полу лежит пластиковая бутылка Pocari Sweat — кто-то наступил, и она расплющилась в тонкий блин. Нам Гю щурится. Ему вообще не нравится здесь. Никогда не нравилось. В клубы никто не ходит по любви. Толпа липнет к плечами, чужой пот протирает футболку, жар, пот и гарь — сплошная мерзость. Странно, учитывая, что сам он работает ровно в таком же месте. Но тут выбор простой: где такому, как он, еще зарабатывать? В старбаксе за кассой, улыбаясь каждому тиктокеру с фраппучино? Или торговать кроссовками в аутлетах? Там хотя бы скидка на New Balance, но на жизнь все равно не хватит. Так что клуб. Он же не настолько гордый, чтобы умереть голодным. Он снова поправляет чокер, чувствуя, как оборачивается вокруг шеи тонкий черный ремешок. Душит и давит в кадык. Прямо как тогда, на свадьбе сестры, — галстук. Прямо как металлическая цепочка с крестом, что натягивает Танос, вытаскивая из металла разноцветную россыпь кружков. Нам Гю выдыхает судорожно, чуть дергаясь в сторону, когда очередной подросток задевает его плечом, расплескивая из высоких бокалов кислотно-зеленые коктейли. Надо выпить. Воздух уже слишком густой, его будто наливают в легкие из шейкера. Алкоголь в таких местах работает как багфикс: ничего по факту не чинит, но хотя бы не виснет система. А где-то в этом дыму и гуле должен объявиться Танос. Тот самый Танос, ради которого он вообще поперся сюда, хотя мог сидеть дома. Тот, кто теперь концерты переносит, клубы меняет, весь график ломает, только бы не столкнуться. Забавно. Очень забавно. Нам Гю криво улыбается, заправляя за уши волосы и дергая вниз края кожаной куртки, напрявляясь к бару. Танос не отвертится. Не в этот раз. За барной стойкой — липкая поверхность с белесыми кругами от пролитого соджу, с облезлой наклейкой Jinro, стаканы с лимонными дольками, высохшими до кожуры. Бартендер — коренастый кореец в черной рубашке, фартук с пятнами коктейлей и закатанные рукава, открывающие тату на предплечье: змеи, крошечные кораблики, письмена. Ставит на стойку сет Cass и выравнивает за спиной бутылки: Schweppes, Chilsung, пару японских виски и одну-единственную бутылку бельгийского лимонада. — Йоу, чувак, — растягивает он улыбку, как только замечает оседающего на барный стул Нам Гю. — Че пьем сегодня? — Пиво, — бросает Нам Гю, почти бездумно. Взгляд снова падает на сцену: все еще голая. Черный текстиль, аппаратура, свисающие провода, микрофоны на стойках. Из колонок лупит прогрев: старый трек Таноса. Yo, babe, let’s go — и так по кругу. Пальцы нервно перебирают край черного лонгслива и тянут на ладони рукава кожаной куртки. — Хотя, стой. Ебашь хайбол. — Вот это другое дело, — бармен расплывается в ухмылке, тут же достает из-под стойки Jim Beamодна из самых популярных американских марок виски, тяжелым хлопком ставит его на матовое стекло стойки. В стакан звонко летят кубики льда. Он наливает виски, шипучку — пряный Schweppes Ginger Ale — и минералку. Кивает в сторону сцены. — Че, на рэперочка пришел посмотреть? Нам Гю невольно бросает два коротких взгляда к выставленным гитарам, боком упираясь в барную стойку. Перекидывает ногу на ногу, черные джинсы неприятно тянут колено, грубая ткань натирает. Глухо отзываются высокие ножки стула, пока он стучит по металлу берцами — классический New Rock, сам не помнит, когда последний раз надевал, но отчего-то эта толстая подошва и массивность стальных вставок дают хоть какое-то чувство опоры сегодня. — Сдался он мне, — закатывает глаза и с какой-то нарочитой ленью протягивает локоть на стойку. Пауза, еще один взгляд — короткий — в сторону сцены. — Уши вянут от его завываний. Бармен отпускает короткий смешок, прокатывая по стойке наполненный бокал в чужие ладони — газировка шипит, пузырьки бегут вверх и лопаются о лед, дребезжащий о стекло. — Да ладно? А смотришь так, будто секунды до выхода считаешь, — он привычно протирает тряпкой стойку и уже привычным жестом коротко кивает столику сбоку. Там уже в третий раз щелкает пальцами девица — тонкие кольца в ушах отражают неон, зубы оголяются в смехе. Под длинными ногтями, облитыми розовым глянцем с блестками, дрожит плакат со смазанным в свете прожекторов, пересвеченным фото Таноса. Блузка с искусственным жемчугом съехала на плечо, кожаная юбка поднимается выше, чем надо, и между тихими пьяными смешками она вяло дергает ее вниз, прикрывая тонкий белый шрам на бедре. На запястьях у нее — вытатуированные драконьи крылья. Нам Гю даже слушать не надо, что она заказывает: и так знает, что такие берут только какие-нибудь яркие, как маркер, дайкири, космо или фруктовый кобблер с блестящей трубочкой — сахара больше, чем вкуса. Стоит налить что-то без сиропа — тут же морщатся. Бармен наклоняется ближе, сбивая мысли. Запах его одеколона — резкий, древесный, наверное, Davidoff или что-то из дешевых Duty Free. — Я уж подумал, ты из фанаток. Только плаката не хватает. Нам Гю моргает медленно, хмыкает и обхватывает ладонью стакан — стекло холодное, влажное, с тонкой липкой каймой. Быстрый глоток: газировка колет горло, виски мягко жжет, лимонная цедра остается на языке горькой пленкой. — Я что, похож на этих шкур? — он мотает подбородком в сторону блондинки, которая именно в этот момент тянет губы к трубочке с каким-то кислотно-розовым сауэром. Он морщится, отпивая еще, и больше из вредности кидает: — Хреново мешаешь. Бармен вскидывает брови. — У нас тут знаток, я смотрю, — усмехается язвительно, оставляя в сторону бокал. — Ну-ка скажи, мастер, что не так? Может, тебе чего поинтереснее сделать? Хиросиму? Или Rusty Nail на японском виски — раз уж ты сегодня по крепкому? Нам Гю фыркает, снова не отрывая взгляда от сцены. — Ну что ты, не позорься. Обойдусь. Бармен смеется, пожимает плечами и наливает кому-то очередной Old Fashioned — у него там собственный рецепт: корейский whisky-shot с хрустящим коричневым сахаром и щепоткой апельсиновой цедры. Раздавленный кубик льда шипит, когда в него влетают капли. Брызг цитруса летит на край стойки, пахнет карамелью и свежестью, режет тяжелый запах перегретого пива и мужских одеколонов из толпы. Поджигает сигарету и втягивает дымда, к глубочайшему сожалению, в корее курят прям в клубах, бычки даже могут на пол кидать. это пиздец, вонь ужасная, но на улице нельзя, эх. Тот хлестко выжигает небо и мешается с Jim Beam, потом и сладким парфюмом девицы с плакатом. Все вместе — ядреный коктейль. Смотрит на сцену еще раз, чуть дольше, чем нужно. Музыка гонит по костям вибрацию, как будто кто-то отбивает пульс на внутренней стороне ребер. В ней вибрации он ловит странное: не злость, не интерес — что-то вроде ожидания. Будто он правда считает секунды. Нам Гю делает еще глоток хайбола. Холодное стекло оставляет след на пальцах, будто ожог от льда. Хотя, кому он врет. Действительно ведь считает.