Ханган, 3 AM

Открывая глаза, Нам Гю сразу морщится — узкая щель между тяжелыми шторами будто намеренно выстреливает в лицо острым лезвием света. Блик падает прямо на пустую пивную банку на полу: металл ловит солнечную иглу и отражает ее в зрачок. От неожиданности веки снова слипаются, и ресницы, склеенные за ночь, неприятно цепляются друг за друга при каждом моргании. Нам Гю чувствует, как неприятно стянута кожа вокруг глаз, какие теплые и красные его щеки и как опухло лицо: он вчера так и не умылся, и теперь все зудит от засохшего пота и впитавшегося табачного дыма. Взгляд, наконец, цепляется за стол напротив: поверхность усыпана смятыми пачками чипсов, пустыми обертками и налипшими на влажное стекло крошками. Фольга шуршит от слабого дыхания кондиционера: сухой воздух машинки треплет неровно бумагу, и комната пахнет вчерашним пивом, сладкой пылью печенья и влажным железом. Нам Гю косится на недоеденные Pepero — коробка осталась вскрытой и забытой. Шоколадные палочки исчезли еще вечером — это было очевидно, Су Бон сметал их так, словно боялся, что отнимут. А вот клубничные лежат распотрошенные, но целые: хрупкие бледно-розовые палочки с липкой глазурью. Танос даже пальцем к ним не притронулся. И это вполне закономерно. Нам Гю прекрасно понимает — и не из-за той нелепой откровенности про первую девушку. Просто краситель в этих палочках — оскорбительно химозная сладость, слишком навязчивая, как блестящий лак для ногтей на руках глупой школьницы. Они приторные до отвращения, на зубах остается пластиковая пленка вкуса. Вчера Нам Гю схватил их как первое, что под руку попалось, — лишь бы столбом за чужой спиной не стоять. А так: клубника сама по себе — удовольствие сомнительное. В носу вдруг всплывает школьный запах дешевых жвачек: в школе девчонки часто делились ими с ним. Эти бледные полоски «Love is» или корейские копии, почти всегда клубничные. Дарили из благодарности и будто бы из симпатии: за помощь в контрольной, за какой-то пустяк. Дуры, конечно, те еще — если он и помогал им или говорил приятные слова, то лишь ради собственной выгоды. Но они не понимали и липли потом, как мухи к сахарной корке. Жевать эти конфетки было пыткой: первые три секунды язык обжигала химия, щеки сводило от сладости, а потом — ничего. Пустота, будто жуешь картон. Впрочем, это идеально отражало и их отношения с ним: дешевая иллюзия, которая на деле не стоила и плевка. Их симпатия была липкой, тягучей, как сахарный сироп. Быстро надоедали, когда повод общаться с ними вежливо заканчивался. Раз, два — и пустота. Фальшь в красивой обертке. Так что клубника — точно мимо. То ли дело лимон или мята, которые он сейчас так неосознанно и жадно втягивает носом — словно целый пакетик жвачек Orbit растаял и осел на коже. Удивительно приятное сочетание — отрезвляюще свежо и кисло-сладко. Без всей этой ложной приторности и совсем как в жизни. Идеальный баланс. Он задерживает дыхание и втягивает снова — будто проверяет, не показалось ли. Воздух в легких колется холодом, а внутри отзывается странное, почти болезненное ощущение. Близкое и настоящее. Нам Гю смотрит на блестящий край банки и раздраженно хмурится. И какого хуя я вообще об думаю об этих блядских жвачках? В голове полная мешанина, и сосредоточиться на чем-то хоть сколько-то логичном сложно: мысли скачут, еще совсем сонные, постоянно ускользая. Боль в затылке и висках стучит молотками: то ли от вчерашней истерики, то ли от алкоголя, то ли от совершенно идиотской идеи догнаться пивом поверх всего. Хуй разберешь. Все это теперь сваливается в один вязкий ком, и разбираться, что от чего, нет никакого смысла, — лучше не станет. Нам Гю уже почти хочет подняться и размять наконец ноющую совершенно безбожно шею, как видит в воздухе струйку белесого пара: прямо у его лица, на уровне дыхания. Едва ощутимая, будто кто-то только что выдохнул в упор. Следом — привкус яблока. Сладкий, синтетический, осторожно закрадывается в легкие и оставляет после себя прохладное жжение. Нам Гю переводит взгляд чуть выше и на периферии ловит движение — пальцы с разноцветными ногтями лениво постукивают по экрану телефона. Ритмично, с глянцевым щелчком, будто сталкивающиеся друг с другом стеклышки. Блик экрана режет темноту и дробится на пылинках, танцующих в прорезях света между шторами, отчего лак кажется ярче — блестяще-холодный контур. Кольцо вокруг фаланги явно давит слишком сильно и натирает при каждом движении пальца — на коже под ним проступает тонкий красный след, и Нам Гю почему-то на долгие пару секунд, все еще плохо осознавая свое пробуждение, цепляется взглядом именно за нее. Думает следом, что этим ногтям точно не помешал бы маникюр: сбитые края и матовое покрытие — должно быть, слегка шершавое, если прижаться губами. Снизу виднеется тонкая полоса отросшей пластины, но даже так — выглядит крайне притягивающе, особенно на контрасте с бледными длинными пальцами. Нам Гю прикусывает губу — чуть, на автомате — и вдруг ловит очередную ленивую и странную мысль: как бы это смотрелось на его руках? Сухие костяшки, тонкие вены и ногти, коротко стриженные, выкрашенные, например, в черный, или, допустим, в тусклый бордовый, как кровь, блестящая под светом барной стойки. Пошло бы? Он хмыкает, не отрывая взгляда от щелчков по экрану. Да пошло, конечно. Хуже уж точно не стало бы. Вроде бы — глупость, но представляется: пальцы на стакане, лак, блеск. Представляется, как подсвечивает неон, как посетители скользят глазами вниз, задерживаются. Кто-то ухмыльнется, кто-то спросит: «Это по приколу?». А кого-то можно и зацепить. Работая в клубе, он прекрасно для вебя выяснил: мужики, особенно подыскивающие себе мальчишек на вечер, на такие штуки клюют — рубашка, растегнутая чуть сильнее, слегка растрепанные волосы, пирсинг и ногти. Нам Гю лично наблюдал, как какой-то офисный придурок специально задерживался у стойки, щебеча что-то про японский рок и раскидывая сальные анекдоты. Пытался впечатлить бармена, тонкого и феминного юношу. Он улыбался так ослепительно нежно и красил под цвет бейджа ногти. Без оскорблений не обходилось, но многие клиенты сходили с ума, когда эти бледные пальцы задерживались на холодном стакане напитка или на барной стойке подле оплаты чуть дольше. Мерзость, не иначе, но Нам Гю парнишку прекрасно понимал и сам через это проходил не раз. Улыбнуться в ответ и провести ладонью по краю чужого рукава — классика, а что тут такого? Наебешь пару человек и забудешь. Пока работаешь барменом — терпимо, можно. Там ты никто, пустое место за стойкой, набор рук, подливающих алкоголь, и за шелест любых дополнительных денег можно и подыграть разок. Но уже будучи директором? Слишком уж жирная наживка. Сдалась еще, гадость эта. Не нуждается. Хотя при чем тут вообще ногти? Нам Гю снова морщится, словно от яркого света, пытаясь поймать все никак не собирающиеся в кучку расхлябанные обрывки мыслей, и тут же думает, что вообще-то — совершенно ни при чем. Как он к ним вообще пришел? Да и на самом деле, крашеные ногти или нет — плевать вообще. Ему-то какая разница? У Су Бона ведь руки вечно разрисованы во все цвета радуги — мятный, ядовито-желтый, электрический синий. В глянец хуярит, в кислоту, в переливы, и в хуй не дует. Не парится. С такими ногтями он может выйти хоть в прямой эфир, хоть за дошираком в конбини. И всегда выглядит так, будто это мир обязан объясняться перед ним, а не наоборот. В этом весь Танос — наглый до костей, уверенный так, что сам не знаешь, хочется дать по роже или завидовать. По крайней мере в плане своего образа. А дальше? Ну, дальше — темный лес. Нам Гю не знает, что у Таноса там по списку внутренних загонов. И, если честно, знать не хочет, хоть и чувствует, что под этой вечной ухмылкой скрывается немалое количество пиздеца. Су Бон ведь есть Су Бон. Кто его вообще разберет. Нам Гю едва ли не кашляет, щурясь, когда очередная струйка яблочного пара скользит мимо его щеки и щекочет кожу, оставляя липковатое ощущение сладости в горле. Он морщится, отворачивает голову, но неудачно съезжает ниже, цепляясь скулой за мягкость чужой кожи. И его подрубает. Стоп. Су Бон. Нам Гю распахивает глаза и чуть ли не теряется в выдохе — только в этот момент понимает, что лежит совсем не на подушке. Под щекой — плотная ткань худи, теплая, с резким запахом стирального порошка. Су Бон сидит рядом, не двигаясь, все так же машинально скроллит ленту. Экран отражается в его глазах короткими вспышками, а дыхание — слишком близко и ощутимо: грудь поднимается и опускается прямо у уха Нам Гю, и от этого у него по спине пробегает неприятно-сладкий холодок. И рука. Его рука. Она лежит у Нам Гю на талии. Не крепко, но так, что чужое тепло пробирается внутрь, прожигает тонкий слой ткани и бьет в живот. Пальцы слегка согнуты, будто в полусне, но их вес чувствуется отчетливо. Нам Гю стискивает зубы, прокручивая в голове судорожно вчерашний вечер. Овцы, лезвие, желтый пакет Haribo, Marvel и похороны. Треск телевизора, неровный, как старый винил. Чужое плечо под боком, теплое, тяжелое. Охуеть. Я что, блять, так и проспал всю ночь? Память рвется пустотой. Нет ни момента, когда он прикрыл глаза, ни ощущения, что тело провалилось в сон. Последнее, что он помнит ясно, — голос Су Бона. Тот говорил про мать. Негромко, почти в нос, как всегда, когда он касается чего-то слишком личного. И Нам Гю, ебучий идиот, позволил сну вырубить себя именно тогда. Ладно. Потом. Все потом, — почти шепчет Нам Гю себе мысленно. — Пока ловим, пока есть. Он чувствует, как сердце выбивает бешеный ритм прямо под гортанью, громче, чем шум кондиционера. Сухие губы тянет, дыхание сбивается. Нам Гю осторожно заставляет себя выровнять ритм дыхания. Тихо и незаметно. Каждый выдох кажется ему предательски громким, и он старается сделать вид, будто все еще спит. Веки остаются прикрытыми, ресницы — едва дрожащими. Тепло впивается в кожу. Не абстрактное — настоящее: чужая ладонь в районе ребер, дыхание, которое иногда сбивается и цепляет его затылок, мягкий вес чужого тела. Нам Гю ощущает каждую мелочь так, будто читает бирку: ткань худи немного влажная, на локте след от крошек со стола. Пахнет духами, но они смешаны с дешевым пивом и каким-то соленым потом — смесь, которая режет чуть больнее, чем чистая парфюмерия. Пальцы Су Бона иногда рисуют по ребрам легкие штрихи — неосознанно, рефлекторно — и от этого по спине проходит странный трамбовый ток. Хочется остаться в этом еще пару секунд. Прямо так — без движений. Просто чувствовать этот горько-сладкий воздух, пока он не рассыпался. Но Су Бон, похоже, замечает. Взгляд скользит вбок, и он тушит экран телефона, чуть вздрагивая — скорее от того, что поймал перемену в дыхании. Секунду его пальцы чуть приподнимаются, будто коснулись раскаленного металла и спохватились, что оказались на неправильном месте. Но затем — наоборот. На долю мгновения Су Бон крепче прижимает к себе, едва ощутимо, — больше рефлекторно, чем осознанно, но этого короткого движения хватает, чтобы сердце Нам Гю ухнуло куда-то ниже. Это что, жалость? Из-за вчерашнего? — мысль ядовито вонзается в голову, но отогнать ее не получается. — Morning, — хрипловато бросает Су Бон. Так буднично, будто просыпаться вот так, почти в обнимку, для них норма. — Че, нормально спал? Нам Гю открывает рот — и едва не срывает: Лучше, чем за последние двадцать семь лет. Лучше, чем когда-либо. Даже дышать не хотелось. Слова уже стоят на языке, жгут, но он сглатывает их, как слишком крепкий спирт. Горло дергается, и губы кривятся в привычной ухмылке. — Бля, разбудить не мог? — Нам Гю морщится, расправляя затекшие плечи. — Всю шею себе отлежал. Су Бон чуть фыркает, убирая взгляд. Его рука все же сползает с талии, падает на диван. Пальцы ударяются о кожзам и выдают короткий, сухой щелчок. Нам Гю нехотя выскальзывает из этих полупритворных объятий. Садится. Потягивается — и тут же ощущает, как мышцы ломит, спина будто деревянная. В груди колет тянущее чувство — несмотря на боль во всем теле, он бы хотел остаться в этом тепле на всю жизнь. Такое тепло — оно безопасное. Оно невольное, и он не просил его сам — дали безвозмездно, и от этого и странно, и страшно, и до покалывания кончиков пальцев приятно. Настолько, что все мысли о жалости кажутся сторонним белым шумом. Су Бон снова включает телефон, делая вид, что не произошло ничего особенного. Яркий свет вспыхивает, отражается в его глазах, и на лице — слишком уж старательная легкость: пальцы над иконками чатов двигаются чуть дрожаще и соскальзывают с полей. Нам Гю зевает, прикрывает ладонью рот. Косится в сторону. — А ты вообще спал? Су Бон не поднимает глаз, но отмахивается рукой. На лице моментально рождается ухмылка. — Конечно, — фыркает он, продолжая набирать какое-то сообщение. — Out like a baby. Нам Гю щурится и видит: врет. Белки красные, и чуть припухли веки. Движения заторможенные: когда Су Бон снимает большой палец с экрана, тот дрожит, и телефон чуть соскальзывает ниже в ладони. Шея напряжена, скулы — как две кромки под кожей. Прикушенные губы. Нам Гю закатывает глаза. Придурок. Слишком очевидно. Но спорить не хочется. Пусть врет, если ему так легче. Нам Гю не чувствует ни капли вины. Зачем? Если Су Бон не мог уснуть в таком положении и по какой-то причине все равно решил не скидывать его голову со своего плеча, — это исключительно его выбор. Если позволил себе тонким, почти неуловимым касанием прижать ладонь к его талии — значит, так решил он сам. Бессонница ли помогла, алкоголь, чертова усталость, да хоть дьявол за плечом — неважно. Он смотрит на Су Бона, и повисает пауза. Липкая, как пролитое пиво, и совершенно неправильно личная. Воздух тянет запахом перегоревшей лампочки и теплом чужого тела, становится гуще, и в его тишине мерное гудение техники, уже выключенной, но неизменно тревожно моргающей красными и зелеными огоньками, слышится как давление на барабанные перепонки. Су Бон делает вид, что увлечен окном чатов, но Нам Гю видит, что тот водит пальцем по сенсору совершенно бездумно. Внутри все сжимается, потому что в чужих зрачках — кровь на плитке, дрожь в руках, банки по полу, поцелуй, касания, затянувшиеся дольше, чем позволено. Это упирается под ребра, не дает вдохнуть. Он считает по-быстрому: вчера — сцена, крики, таблетка на языке; сегодня — не выставили за дверь. Выигрыш. Значит, вчерашнее его откровение сработало как спусковой крючок. Та самая ответственность за «своих»: не отшатываться же от того, чью кровь только что вытирал с кафеля в ванной? Этот его срыв — вложение. Сегодня — дивиденды в виде чужого тепла и тишины. Пусть Су Бон думает, что все по чистой жалости. Пусть считает себя спасителем или мучеником. Ему все равно. Главное — рука на талии, запах ментола и шампуня у основания шеи, тяжесть чужой груди при вдохе. Интереснее другое: где теперь пролегает граница? Насколько далеко можно дотянуться, прежде чем у Су Бона кончатся нервы? Сколько тепла можно стянуть, прежде чем он одернет руку? И что они теперь будут делать после вчерашнего? И впервые Нам Гю не знает — хочет ли он сорваться и сказать хоть что-то или же затаиться и позволить этой странной тишине продержаться еще пару секунд. Су Бон, будто почувствовав, как сильно затянулась тишина, резко садится ровнее. Телефон щелкает, скользит в карман худи. Он откашливается, словно глотает что-то горькое. — I gotta go, — выстреливает вдруг. И сам, словно испугавшись паузы, тут же забивает ее следующими словами: — Менеджеры уже всю личку засрали, твари. Из-за концерта вчерашнего они там на ушах стоят. Он осекается тут же — звучит вроде бы буднично, но слишком в лоб. Как ножом, проведенным по собственному горлу. Сорванный концерт — тема, о которой Танос явно не хотел говорить и бросил совершенно случайно. Мина, на которую сам наступил и испугался, что Нам Гю за это зацепится и начнет говорить. Никто ведь так и не озвучил причину вчерашней поездки в машине — она висит между ними тяжелым, липким комком, и оба делают вид, что его нет. Потому что дальше — полный пиздец, а пиздец не обсуждают, если есть шанс его хотя бы отсрочить. И вот снова эта дилемма: ткнуть пальцем, чтобы треснуло, или заткнуть все обратно? Нам Гю чувствует, как ядовитая фраза уже катится по языку, готовая сорваться. Но он давит ее и просто кивает. Слышно, как где-то за стеной проезжает мотоцикл, визгливый и короткий, а в квартире — только редкое щелканье пластика от кондиционера и дыхание двоих. А Су Бон отчего-то не двигается и выглядит потерянным. Пальцы сжимаются и разжимаются нервно. Взгляд уходит в сторону, не встречает чужого. Нам Гю вскидывает бровь. И чего не встает и не уходит, чего ждет? Сам ведь собрался. Он думает, что, наверное, сейчас самое время продвинуться чуть вперед и прощупать почву. Резкий прищур, рот — тонкая полоска. Рука непроизвольно тянется к краю кислотного худи, трогает ткань, чтобы почувствовать, что она под ним реальна. Пальцы ощущают ворс, шорох ниток. Под ногами — холод ковра. Он смотрит на Таноса из-под бровей и неожиданно спокойно для самого себя выдыхает: — Я останусь? Не вопрос, а бросок монеты на стол. Су Бон чуть дергается, тут же округляя глаза. Прямая спина — будто линейку проглотил. Нам Гю закатывает глаза и думает — пиздец. Как будто не «остаться» спросил, а предложил съехаться и совместную ипотеку взять, завести детей и по воскресеньям ходить в IKEA. Картинка так и вспыхивает — собака на ковре, маленькие штанишки на батарее, он с Су Боном таскают тележку с памперсами и рамками для фото. Ебануться. — Че с ебалом? — Нам Гю наклоняет голову чуть ниже, вскидывая брови. — Сам же собирался мне свои марвелы показать. Или уже склероз, все забыл? Су Бон поворачивает голову, моргая пару раз, возвращаясь в себя. В уголках губ появляется растерянная улыбка — какая-то слишком тупая и нелепая для него. Он тянется ладонью к затылку, царапает ногтями кожу, взъерошивает волосы, будто этим движением пытается скрыть заминку. — А… ну да, — выдавливает он, голос ниже, чем обычно, сипловатый, с каким-то неприятным надломом. — Тогда… да. Конечно. Stay. Бросает взгляд на Нам Гю. Быстрый, как скальпель — прорезал и исчез. Нам Гю лишь мысленно пожимает плечами. Почему Су Бон такой дерганный он и так прекрасно знает. Да и похуй, в целом. Главное, что нужный получил. — Отлично, значит, вечером, так и быть, глянем, — кивает Нам Гю и почти не задумываясь, будто между делом, бросает: — Только с Мен Ги встречусь сначала. Фраза простая, будничная, как «куплю сигареты». Но Су Бон дергается, будто его ткнули иглой в ребро. Он выдыхает через цоканье языка, и кидает, не успевая себя остановить: — Че, флешку отдать? И тут же замолкает. Секунда — и на лице читается, что сам понял: пиздец, сказал лишнее. Как-то слишком раздраженно прозвучало, и Нам Гю, конечно же, это слышит и чувствует, а потому вскидывает бровь и поворачивается к Су Бону всем корпусом, закидывая локость на спинку дивана. Охуеть. И что это такое? — Так, погоди… — тянет он, хмыкая. — Ты че, в моих вещах рылся? Су Бон отводит взгляд, снова ища в кармане худи телефон. Достает, нервно смотрит на экран пару секунд, убирает обратно. — Там сложно не заметить, — фыркает он, ерзая на диване, отчего подушка сползает чуть ниже. — У тебя все этим Мен Ги обклеено. Дыши — и то его фотка вывалится. Нам Гю щурится. Мысли о том, чтобы замять тему, улетучиваются моментально. Это пахнет чем-то странным и интересным интересным. Чертовски интересным, и прежде чем Нам Гю успевает что-то сказать, Су Бон лениво откидывает голову на диван и, махнув рукой, добавляет небрежно и быстро, стараясь сгладить угол: — А что вообще на той флешке, а? У Нам Гю аж губы дрожат от ухмылки. — А тебе какая разница? Нам Гю слышит, как дыхание Су Бона сбивается на короткие, будто он боится вдохнуть глубже — и это совершенно нелепо в такой, казалось бы, простой ситуации. — Да просто интересно, — Танос отмахивается и отводит в сторону взгляд. Хочется, чтобы звучало непринужденно, и он, чтобы сбить напряжение и не давая себе ни секунды подумать, хмыкает, кидая как бы шуткой: — Вдруг вы там порнуху друг другу на флешках перекидываете. Такой, типа, old school sharing. Это глупо. Просто пиздец как глупо, совершенно, блять, не смешно. Су Бон понимает это еще до того, как закончил фразу. Морщится, цокая языком, замечая, как у Нам Гю уголки губ растягиваются в слишком широкой улыбке. Тот прикрывает рот ладонью, но глаза все выдают — щурятся и блестят. — Ты ебанутый? — выдыхает Нам Гю сквозь смех. Голос рвется хрипловато, но в нем намешано странное: и насмешка, и какое-то невидимое удовлетворенное тепло. — Я понимаю, ты старпер, но ты серьезно думаешь, что кто-то еще нюдсы на флешках гоняет? Сказав это, он чуть наклоняет голову набок. Пальцы на колене едва заметно отбивают ритм по ткани брюк, барабанят в такт его же смеху — будто сигнал: ему охуенно весело. Су Бон этим похвастаться не может, а потому в ответ лишь нелепо возмущается, тыкая себе в грудь — мол, это ты про меня? В следующаю хватает подушку и, как будто по сценарию, бросает в него. Подушка попадает точно в лицо — пух взмывает, прилипает к губам и волосам как белая снежинка в летнюю ночь. Нам Гю смеется, перехватывая подушку. Ну да, да, оскорблен он, блять, до глубины души. — Я? Старпер? — Танос вытягивает слова, делая голос нарочито низким. — Listen here, you little shit… Звучит театрально — будто он прочитал реплику из фильма и пытается вжиться в роль. Но глаз не лукавят: в них торчит раздражение и неловкость, тонкие и глухие, как проволока под кожей. Он подается вперед, облокачиваясь на стол. Его пальцы бессознательно крутятся возле переполненной пепельницы на столе, а аромат горелого табака поднимается и ложится на язык: горечь приятная, родная. Нам Гю смеется и, опуская подушку на свои колени, видит, как плечи Су Бона непроизвольно напрягаются, как в кулаке дрожит палец, готовый ткнуть в его сторону, как на мгновение губы присоединяются к смеху — но смех хриплый, не чистый, скорее попытка прикрыть себя. Нам Гю усмехается лишь сильнее. Ну что за фарс? — Да ладно тебе, — говорит он, вскидывая подбородок. — Не кипятись. На флешке треки для клуба. Между прочим, и парочка твоих там есть. А ты меня уже, блять, в USB-порно-дилера записал. Су Бон шумно выдыхает, спинка дивана проваливается, принимая его вес. Он отталкивает Нам Гю локтем — коротко, почти игриво, но в прикосновении — удар тока. Тепло от этого толчка ползёт по боковой стороне живота у Нам Гю; на коже пробежка мурашек, и он рад этому, стыдливо и немного нагло. — Fuck off, — закатывает глаза. Голос дрожит на конце. — Я спросил, блять, из интереса. Ну да, видел эту несчастную флешку. So what? Нам Гю фыркает, прикусывая губу. Внутри — адреналиновый смех, мерзко-сладкий, который он сдерживает только зубами. Танос споткнулся, и это уже не случайность. Второй раз подряд. Как вчера в клубе. Тот липкий мужик, что полез к нему, еще можно было списать: ну, взорвало крышу, две недели молчания, накопилось. Су Бон ведь избегал его, видеть его не хотел, а тут замечает в том же клубе, прекрасно осознавая, что Нам Гю пришел намеренно. Понятно, что понесло. Но сейчас? Сидят, утро, тишина, и вдруг — вспышка на ровном месте из-за какой-то флешки. В глубине головы заседает дурацкая мысль, смешная, липкая, но теплая, и от нее в груди будто становится тесно, поэтому проще замаскировать ее под еще один удар снизу. Нам Гю кладет руку на плечо Су Бона — не провокационно, а просто так, будто проверяет, теплая ли кожа. Наклоняется чуть ближе и бросает: — Ты просто ревнуешь. Фраза падает в комнату почти лениво, как пустая банка на пол. Воздух густеет, словно тонкая, но ощутимая пленка пота в жарком клубе, липнет к коже, тянется по позвоночнику. Пощечинка воздуха между ними — электрическая. Су Бон замирает. Взгляд скачет — по стене, по столу, по щели в шторах — и все же цепляет чужое лицо. Секунду держит, дольше, чем стоило бы, и в этой секунде читается все, что он хотел бы спрятать. Нам Гю сам не верит, насколько, блять, попал. Охуеть. В ту же секунду под кожей поднимается странное чувство — вязкое, дурманящее, почти наркотическое. Удовлетворение. Шок. Слишком прямо, слишком в цель — и настолько, что у Су Бона даже отшутиться по-человечески не выходит. Ну конечно. Нам Гю прекрасно понимает источник этой ревности — Су Бон ведь не любит, когда внимание, всецело обычно направленное на него, достается кому-то другому. Классика. Неприятно осознавать, когда у тебя что-то отбирают. — Тебя? — наконец хмыкает Танос, но голос сдает, тихий, почти непроизвольный. — Don’t flatter yourself, bro. Нам Гю чувствует, как зубы касаются внутренней стороны щеки, как будто это помогает удержаться от громкого смешка. Ну давай, давай, убедим меня, что тебе похуй. — Ну-ну, — протягивает он нарочито медленно. Шепот ложится на воздух тонкой пленкой, будто его можно потрогать пальцами. И от этого на коже, у ключицы, расползается мелкая дрожь. А рядом — слишком тихо. Шторы слипаются тяжелыми складками, но тонкая щель все же пропускает блеклую полоску света. Она ложится на лица, высвечивая одни детали и пряча другие: у Нам Гю на ресницах тень кажется гуще, а у Су Бона складка между бровей — глубже. В остальном — полумрак. Комната наполнена жужжанием кондиционера и мягким скрипом дивана, когда Су Бон дерганно чуть меняет позу. Он молчит, но напряжение в нем чувствуется до кончиков пальцев. Локоть закинут на спинку дивана, плечо чуть развернуто — и его ладонь остается ближе, чем должна. Нам Гю улавливает это краем кожи: тепло, легкая тяжесть воздуха, вибрация чужого дыхания. Почти безустанный электрический импульс в точке касания, от которого внутри все сжимается в тонкий узел, но лицо остается безмятежным. Ему чертовски нравится происходящее. Танос намеренно не отодвигается. Упрямо. Почти по-детски, а Нам Гю только рад — будто проверяет границы: до какого момента можно дразнить, давить, щупать чужую реакцию. Плечо Су Бона врезается в его кожу чуть настойчивее. Нам Гю фиксирует детали: твердость кости под мягкой тканью худи, сухое тепло ладони, как будто оно само ищет, за что зацепиться. Мелкая дрожь мышцы на предплечье, почти невидимая. И то, как у Су Бона едва заметно расширяются ноздри в тот момент, когда он выдыхает — медленно и глубже, чем надо. — Ну чего уставился? — роняет Танос наконец куда-то перед собой. — Считаю морщины, — невозмутимо отвечает Нам Гю, не отрывая взгляда. — Asshole, — бурчит тот, но поворачивается, и между ними теперь совсем мало пространства. До абсурда близко — в который уже раз, но ощущается все также остро. Дыхание осязаемое — влажное, теплое, каждый вдох проскальзывает по коже. Они оба застывают, встречаясь взглядами. Секунда, другая — и воздух становится таким тяжелым, что достаточно пошевелиться, и он треснет, как тонкий лед. Су Бон будто хочет что-то сказать, оправдаться, оборвать это совершенно абсурдное и неуместное состояние — губы шевелятся, но язык прилип к небу, и слова так и не рождаются. Первым решается на движение. Тянется к столу, делает вид, что берет банку. Но жест медленный, показной. Пальцы дрожат чуть заметно, и он прячет это за привычной небрежностью. Колено проходит близко к чужой опущенной руке, слегка задевая рукав кислотного худи. Не отстраняется. Свет из щели в шторах ползет по полу, цепляется за банку со швепсом на столике, за края их лиц, рисуя тонкие тени. Запах кондиционера — сухой, чуть пластиковый, с ноткой дешевого освежителя, — давит в носу. Чуть слышно, как по трубе где-то наверху пробегает вода, и этот бытовой шум только подчеркивает странную, слишком плотную тишину между ними. И кажется на миг: можно так сидеть бесконечно — чуть ближе, чем положено, но не касаясь. Держать это хрупкое равновесие, будто идешь по натянутому канату. — И чего ты тут сидишь? — голос Нам Гю звучит лениво, с издевкой, но слова падают как-то неровно, будто он и сам до конца не верит в то, что говорит. Однако удержаться невозможно — язык чешется, и выкинуть эту реплику хочется до жути. Он отводит взгляд в сторону, нарочито невзначай, будто просто мимоходом вспомнил. — Говорил же, что после концерта тебе всю личку засрали. Красиво ты его вчера похоронил, кстати. Интересно, кто заметил твой… ревностный срыв? Бармен — сто пудов. Су Бон дергается. Лицо морщится, глаза щурятся до рези, словно свет режет слишком ярко. Пустая банка в его ладони чуть смята, и хрустит алюминий. — The hell you talking about? — А то ты не понял, — Нам Гю ухмыляется. — Подошел, злющий, как пес. Чел мне просто пару слов кинул — а ты так взбесился, что аж шоу свое к хуям послал. Щелчок языка звучит оглушительно в этой тишине. Су Бон откидывается чуть назад, но плечо остается напряженным. — Он хуйло был, — выдыхает резко, и рука делает нервное, резаное движение. — Мне похуй, хоть с кем там обжимайся. Я просто не хотел, чтобы тебя наутро в канаве нашли, еще и обдолбанным. Да он бы тебя до помойки довел, а там уже бог знает что. Видел, как он на тебя пялился? Like you’re some cheap candy at the mart. — А ты что, мамка моя? Мужиков отгонять взялся? — Нам Гю растягивается на диване, демонстративно лениво, вытягивает ноги так, что носок ступни задевает край журнального столика. Смотрит внимательно. — Don’t start this shit, — выдыхает Су Бон, отворачиваясь к темному экрану телевизора. Раздражение накатывает мгновенно, и линия губ у него дергается в сторону, словно вот-вот скривится в усмешку, но застывает на полпути. Нам Гю видит, как он скользит взглядом по пустым жестянкам, будто сейчас смахнет все со стола — эти пустые фантики, недоеденные палочки, этот вонючий запах чужой близости, который вцепился в него намертво. Оттолкнет, разрушит, сотрет до нуля. Су Бон не двигается и лишь невольно сжимает ладони в кулаки, но Нам Гю уверен — все это сделать тот и правда хочет. — И чего ты взъелся? — он подается вперед. Чувствует, как нить натянута до предела. — Или тебе прям до смерти важно, кто ко мне подкатывает? Су Бон дергает головой в сторону, прищуривая глаза. Слова слетают с языка сами, без спроса и быстрее мысли: — Maybe it is. Тишина рвется, как тонкий мыльный пузырь. Последний слог все еще дрожит в воздухе секунду, две, но сам Су Бон сидит неподвижно, словно боится выдать даже дыхание. Проебался знатно. Нам Гю щурится и смотрит на него из-под бровей, прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не расхохотаться. Это ощущается почти сладко — липко, как кусочек сахара, который сунули бесплатно под язык. Сладко и до одури странно. — Значит, все-таки ревнуешь? — Fuck off. Нам Гю слова «нет» не слышит и воспринимает это как разрешение продолжить. — Нет, серьезно, — он наклоняется вперед, нарушая тот хрупкий баланс, что держали минутами. Колено касается колена. Кожа о кожу. Контакт простой, но в моменте — давящий и острый. — Ты же концерт, блять, сорвал. Это как вообще объяснить? — Don’t push it, Nam Gyu, — голос рваный, сдавленный, будто проходит через зубы, которые он намеренно держит сжатыми. Нам Гю ловит себя на той же мысли, что и тогда, в тесной, пахнущей пылью подсобке: будут ли снова пиздить? Сколько еще он будет пересекать эти хрупкие, колючие границы, прокладывать путь сквозь сжатые кулаки, крики в лицо и вкус крови на губах? Мысль жжет, но отступать он не собирается. — Ты хоть понимаешь, какой ты долбоеб? — Takes one to know one, — криво усмехается Су Бон. Губы двигаются, но в глазах — ни грамма веселья. Пока он смотрит на Нам Гю, там клубится что-то другое: раздражение, злость, и еще — тонкий слой человеческой тоски, почти нежности. Непривычная мольба и просьба не продолжать. Комната будто жрет их обоих. Воздух густой, не липкий даже, а вязкий — как старый соевый соус, пролившийся на деревянный стол и въевшийся в щели. На стенах темные разводы от влажности, почти выветрившийся запах вчерашних спиртовых салфеток и смазанной зеленки с тканевой основы пластыря. Свет улицы рвется на секунду слабым отблеском — на вывеске, почти вплотную к окну, пляшут желтые нервные буквы. На полу — брошенная упаковка от кимчи, сладковатый привкус чеснока в воздухе. Тишина между ними натягивается, как струна, и звенит в висках — пронзительно, гулко, болезненно. Нам Гю не мигает, упирается взглядом, будто хочет прожечь дыру. Су Бон отвечает тем же, но плечи его вздернуты слишком высоко. Пальцы сжимают край диванной подушки до побеления. Оба дышат чаще, чем должны. Отчего-то — быстро, коротко, рвано. Каждое дыхание будто обжигает, воздух становится плотным, как тесто, и его нужно продавливать грудью. И где-то там, между вдохами, все еще висит то неосторожное «ревную» — не зачеркнутое, не затоптанное, как смятая складка на идеально выглаженной ткани. Дрожь в пальцах предает Су Бона первым. Он отводит глаза. Напряжение рвется — тонкая струна лопается, оставляя в ушах гул и остроту. — Так, enough. Stop it, — бросает он резко. Подскакивает с дивана, пружины взвизгивают металлическим скрежетом. — У меня, блять, дела еще есть. Рядом с Нам Гю становится пусто и холодно. Су Бон не смотрит — взгляд упрямо в сторону, губы в тонкую белую линию. Движения резкие, нервные: хватает случайную футболку с пола, мнет ткань, потом с силой пихает в сумку. Молния застревает, он дергает сильнее, шипит сквозь зубы. Сухой звук треснувшего металла раздается, как щелчок по нервам. Плечи напряжены, будто на них уложили бетонную плиту. Руки дрожат, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы уронить мятую пачку сигарет. Поднимает ее, вместе с телефоном, наушниками, сгребает все разом со стола. Нам Гю сидит неподвижно, даже дыхание старается приглушить. Глаза следят за каждым жестом, будто снимают кадр за кадром. Внутри тошнотворная смесь — страх сказать лишнее и почти животное желание накалить воздух до жжения, позволить обоим сорваться на трезвую. Обратного пути все равно нет, и по напряжению Су Бона и собственной дрожи в груди, по брошенным так нелепо и неосознанно фразам, понимает в моменте открыто — глупо было думать, что он сам себе позволит вернуться к тому, что было между ними раньше. Су Бон пинает кроссовки у входа. Засовывает ступни внутрь, не утруждая себя липучками. Даже не думает переодеться — уходит в том же, в чем сидел всю ночь. — Ключи… — осекается, делает вдох и говорит уже ровнее, без эмоций: — Ключи вторые на полке в коридоре. Если нужны будут. Нам Гю почти уверен, что Су Бон сдержал себя, лишь бы не добавить: если соберешься к своему Мен Ги. Тишина такая, что слышно, как где-то в кухне тихо отмеряют секунды часы, за стеной гулко вздыхает холодильник, где-то наверху скрипит труба — и все звучит чересчур отчетливо. Нам Гю чувствует, как собственное дыхание ломает этот фон — слишком шумное, тяжелое. И вдруг ловит себя на том, что отчаянно ждет — хоть одного слова. Любого. Но Су Бон стоит у двери, будто вбитый в пол, вцепившись в ручку, и пальцы у него белые от напряжения. Худи сбился на плече, он его дергает, поправляет медленно, нарочито — не жест спокойствия, а отчаянная задержка: будто не может решиться — уйти или остаться, хотя ведь сам вскочил первым. Сведенные плечи, и он боится повернуться лицом к тому, кто остался на диване. — Ты серьезно сейчас? — голос у Нам Гю сиплый, хрипловатый от сна и недосказанности, но резкий. Он звучит тише, чем хотел, но слова все равно ударяют в спину. Всякая издевка и насмешка пропадают — все происходящее последнее время становится слишком невыносимым. Су Бон замирает. Не поворачивается. Только плечо дергается — мелкая дрожь, будто его застали врасплох, поймали на чем-то постыдном. — Что — серьезно? — бросает, почти цедит сквозь зубы. Сумка падает на плечо, ремень скользит по коже шеи, оставляя красную полоску. Танос морщится, но не поправляет. Нам Гю наклоняет голову, будто ищет его взгляд даже через эту сгорбленную спину. Пытается достать, прорезать затылок, заставить обернуться. — Поговорить не хочешь? — About what exactly? Нам Гю цокает языком. — Значит, так и уйдешь? Су Бон резко дергает головой вверх, вскидывает подбородок, но оборачиваться не спешит. Вдох — резкий, громкий, словно легкие полные дыма. Сумка на плече качается и глухо бьется о дверь. — Да ты, блять, сам знаешь, — он трясет головой, как отгоняя что-то липкое, и голос срывается на шепот. — Я… — осекается, словно и не знает, что вообще стоит сказать дальше. — Лучше уйду, чем снова… Он так и не договаривает — тишина снова закрывает его. Нам Гю медленно встает с дивана. Пол стонет под его босыми ногами, пока он подходит ближе. — Чем снова что? — тихо, почти шепотом. Голос ложится на кожу, больше как просьба, чем вопрос. Су Бон наконец оборачивается. Его глаза блестят злостью и чем-то еще, что он явно пытается скрыть, но Нам Гю видит, как сомневается чужой взгляд — скользит по лицу, задерживается на губах, будто обжигаясь, и резко отрывается к глазам, чуть выше привычной линии. Су Бон открывает рот, но не находит слов. На секунду кажется, что он вот-вот дернет дверь, но в тот же миг он судорожно сглатывает, сильнее сжимая пальцы вокруг ручки. — Снова что, Танос? — повторяет Нам Гю, и голос у него уже тише, но тяжелее. Он наклоняется чуть ближе, почти не двигаясь, словно проверяя реакцию, и запах его кожи — смесь мяты с чужого худи, спиртовых салфеток и теплого древесного парфюма, едва ли еще оставшегося в ямке шеи, где бьется пульс, — тянется к Су Бону. Пауза — на грани. Один взгляд. Один шаг — и все может сломаться. Су Бон делает резкий вдох. — Снова все проебать. Голос срывается на последнем слове, и Танос морщится, словно ударил себя сам. Его взгляд мечется: пол, Нам Гю, сумка, снова пол — и в этом хаосе есть отчаянная попытка собрать себя. Рука дергается, будто хочет прикурить, но сигарет нет. Нам Гю прищуривается, шумно выдыхает сквозь нос, медленно наклоняет голову. Его волосы едва задевают плечо Су Бона — мгновенный контакт, который ощущается как электрический разряд. — Ты и так все проебываешь, — сухо бросает Нам Гю. Су Бон нервно усмехается, уголок губ дрожит, и на мгновение пальцы ослабляют хватку на ручке двери. — Спасибо, блять, мотивационный спикер нашелся. Нам Гю хмыкает. Делает шаг еще ближе. Сумка Су Бона упирается в его бедро, кожа ощущает чужую ткань — плотную, слегка вздрогнувшую от недавнего движения. Между ними меньше ладони. Взгляд глаза в глаза: чужие зрачки расширены до растворения тонкой радужки. Дыхание становится острым, дергает грудную клетку — на мгновение легкие забывают, как дышать. И пауза снова повисает — только теперь не угрожающая, а опасно тянущая. Между ними меньше ладони. Еще полшага — и все их разговоры, все попытки спрятаться в шутках и сарказме рухнут. На плечах Су Бона играют тени, и дрожь в пальцах, чуть заметная, но отчетливая — придает осязаемую остроту. Лампа в углу отбрасывает полоску света на пол, и этот узкий луч словно выделяет пространство между ними — последние пару сантиметров дистанции, которые никто не осмеливается разрушить. Нам Гю чувствует, как в висках горит напряжение: тепло чужого тела доходит до его кожи, и вместе с этим приходит ощущение контроля — почти физическое, как если бы воздух между ними можно было сжимать пальцами. Он знает: сейчас, наверное, его очередь решиться, сравнять счет. Но как бы не жгло в висках, внутри растет странное желание — отдать выбор в чужие руки, заставить Су Бона осознать свою слабость, увидеть его срыв. И это почти садистское удовольствие — наблюдать, как тот, кто привык решать все силой, стоит перед ним растерянно, неловко, с сомнением, которое режет насквозь. Каждое движение Су Бона, каждый вздох, каждый взгляд скользит по коже Нам Гю, как ледяной ток. Едва заметная дрожь плеч, подергивание пальцев на ручке двери — и все это вибрирует в воздухе, делая каждый вдох осязаемым. Нам Гю ощущает свое преимущество: его не оттолкнули, не ударили, и это ощущение сладко-смутное, почти болезненное. Нам Гю видит, что Танос хочет сдаться. Но ждет, чтобы тот сделал первый шаг. Пусть это будет его окончательный выбор. Сумка вдруг срывается с плеча — и Танос ловит ее почти рефлекторно. Резко дергает ремень и закидывает обратно — мгновенный, почти насильственный жест действует, как спусковой крючок. Рука хватает кошелек с тумбочки, что-то падает на пол с металлическим звоном, но Су Бон не тянется поднимать — руки дрожат, и напряжение делает их непослушными. Нам Гю едва успевает приподнять брови, но не двигается. Наблюдает, как Танос рывком открывает дверь, не глядя на него. Сквозняк врывается в комнату, поднимает запах пива, пряный налет еды и едва уловимый остаток их близости — все разлетается в один миг, как дым. — Вторые ключи на полке, — повторяет Су Бон сухо. И выходит. Дверь захлопывается громко, металлически, и звенящая тишина после удара накрывает комнату. Нам Гю остается один. Стоит, уставившись на закрытую дверь. Пустота под ребрами ощущается физически. Пальцы автоматически находят край худи и сжимают ткань, ощущая каждую складку, каждую неровность. Воздух тяжелый, застоявшийся, пахнет дешевым пивом и чем-то еще — остатком одеколона Таноса, резким, но почему-то уже успевшим стать привычным. Нам Гю втягивает этот запах, и от этого внутри все только сжимается. Он откидывается назад, упирается головой в стену прихожей. Пальцы автоматически тянутся к рукавам худи — задирает их, щупает пластыри. Подушечки пальцев нащупывают жесткие края, под кожей ноет. Сжимает руку крепче, как будто через боль можно отвлечься от пустоты, сладкого шока, тоски — да вообще всего, непонятного, что расползлось в груди. Нам Гю не знает, что должен сейчас ощущать, и, кажется, впервые находится в такой растерянности. Глаза скользят к двери — закрыта. Но ощущение, будто она распахнута настежь, и сквозняк уже вытянул из него все тепло. Он хмыкает в тишину. — Съебался, блять. Как и всегда, — срывается почти шепотом. — Урод. Пытается улыбнуться — не выходит. Зубы стиснуты, губы дрожат. Он проводит ладонью по лицу, задерживает ее на глазах, резко опускает. В голове стучит одна мысль: «И что теперь?» И от этого стука хочется выть.

***

Выходя из квартиры, Су Бон резко захлопывает дверь, и звук удара отдается в пустой лестничной клетке, отражаясь эхом от бетонных стен. Он почти не задерживается — ступни скользят по серым плитам, спешка в каждом движении. В груди застыло липкое ощущение, тяжелое и противное, будто кто-то всадил туда горячий кусок ваты. Виски пульсируют, то ли от жара, то ли от нервов, то ли от внезапного осознания, что его тело больше не подчиняется ему. Это желание коснуться, это вдруг вспоровшее грудь чувство вчерашней ночью, окончательно сформировавшееся в липкий ужас от всего происходящего, эта сорвавшаяся с губ ревность — грязная, голая, как если бы весь внутренний мир вывалился наружу — стучит в висках. Он никогда подобное не испытывал и уж точно не позволял себе так глупо выплескивать. Это же слабо. А еще совершенно нелогично, учитывая, что речь про парня. Угнетающая слабость давит в грудь — Су Бон ничего не может с собой поделать. Ни оттолкнуть, ни приблизиться. Слишком. Это, блять, чертовски слишком. Он вырывается на улицу, и утренний Сеул встречает его резкой духотой: влажный воздух, смешиваясь с запахом горячей рисовой лапши из ближайшего лотка и дымом от сигарет прохожих. Сквозь серый рассвет город кажется одновременно пустым и безумно живым — машины тянутся по мокрому асфальту, в слабом запахе бензина шипят шины, люди переговариваются, звонят в телефоны, поправляют галстуки, выраскивая из блестящих под солнцем кейсов белые крошечные наушники. Но у Су Бона — только его собственный пульс в ушах. Сердце бьется неумолимо, и он пытается выдохнуть, скинуть с себя жар чужого дыхания, убедить себя, что ничего страшного не произошло. Хорошо, да, он поцеловал Нам Гю. Дважды. Из — охуеть — уже трех разов. So what? Друзья же делают что-то подобное. Вон, он тысячу раз видел, как Ми На смеется с той самой красноволосой бариста в студии — подружки же, а в щечку целует при каждой встрече. Да, может, они и не жмутся друг к другу в темноте тесного салона машины, забираясь пальцами в волосы и давя на затылок, лишь бы стать еще ближе. Но это уже мелочи. Так ведь? Каждая попытка логически осмыслить происходящее разбивается о реальность. Проблема ведь в другом — ему ужасно сильно хотелось, и это желание — не разовое. Оно крутится в голове, как заевшая пластинка, — глухое биение, стучащее прямо в грудь. Опасное, пугающее, отвратительное ему самому, но такое тяжелое и всеобъемлющее, что каждое движение тела ему подчиняется. Оно не прошло с таблетками, не осталось в машине, где они были рядом в тишине, и уж точно не исчезло утром, когда Су Бон сидел напротив этих прищуренных глаз, смелых и наглых. Пока голова Нам Гю лежала на его плече всю ночь, Танос не сомкнул глаз и неожиданно для себя нашел причину такой своей реакции на все происходящее. Она звучала слишком откровенно и совершенно ему не понравилась, а потому надо было срочно выдумать что-нибудь новое. Глупо все это — так упорно думать об этом. Он надеется, что это так мерзко обошлась с ним нежданная забота — мол, вот, увидел уже столько раз Нам Гю на грани слома и проникся. Но в голове логическая цепочка не выстраивается. Су Бон подходит к машине и судорожно ищет в кармане ключи. Пальцы соскальзывают, и внутри крутится столько мыслей и дрожи, что он отвлекается, теряет счет времени, забывая, зачем вообще вышел на улицу. Чертов, блять, Нам Гю. Зачем, по его ебаной логике, нужно было устраивать этот цирк с самого утра? Можно было просто промолчать, закрыть дверь и надеяться, что все как-то само уляжется. И неважно, что ответ прост, как это яркое, жгучее солнце в глаза — не уляжется ни-ху-я. Су Бон думает, что если не найдет сейчас эти блядские ключи в кармане, то пойдет пешком. Ни за что на свете не вернется в квартиру раньше вечера. Хотя в идеале, конечно, было бы не возвращаться вообще никогда, — но теперь Танос знает наверняка — так он не сможет. Что это вообще за эмоции и давление от Нам Гю? Он понял что-то до того, как осознал сам Су Бон? Для чего он делает это — поцелуи, разговоры, напряжение, эти чертовы близости, которые бьют прямо в грудь? Хочет доказать что-то, получить контроль? Или просто насладиться тем, как Танос сдает позиции, как падает его гордость и осторожность? Для чего ему, блять, все это нужно? И, главное, нужно — что? Су Бон не может найти ответ. И, честно говоря, не хочет озвучивать вслух то, что бушует внутри, потому что каждый шорох города — звук моторчика мопеда, скрип ступеней, запах подгорелого кофе из ближайшего киоска — видится отражением внутренней бури. Влажный воздух Сеула обволакивает его, цепляясь за кожу, за волосы, за ладони, и кажется, будто пытается выдавить из него мысли, которые он не решается признать. Да, тепло в груди, когда Су Бон смотрит на Нам Гю. Внутри в такие моменты — совсем не так, как с фанатками или с кем-то еще — там уверенность и привычная дистанция, а здесь все странно. С любой девушкой он уверен в себе, а тут — хуй пойми что. Дрожь по телу не от страха, а от того, что границ почти нет, а мозг не успевает их прочитать. Один пол, просто территория неизведанная и недоступная. Непривычно и стремно, вот и трясет. Все это тревожно, но объяснимо. То, как Танос держал Нам Гю, пока с его запястий на белый кафельный пол стекала алая кровь, — нормально. Испугаться за друга — нормально. Чувствовать, как сердце падает вниз, когда видишь глубокие порезы и синяки, и тут же хочется накрыть плечом, держать, не отпускать, — тоже. Су Бон солжет, если скажет, что ради кого угодно был бы готов падать на колени, прятать бритвенные лезвия, выслушивать истерику, выдумывать способы помочь. Но здесь все иначе: Танос мог понять это. Он сам стоял на грани, знал, как это — когда боль внутри заворачивается тугим узлом, таким плотным и осязаемым, что хочется вдавить пальцы в стену, сжать кулаки до хруста костяшек или перекусить язык, лишь бы не выдать крик наружу. Как потом она тухнет в совершенное безразличие и вязкую тишину — становится безразлично, что с тобой станет, и хочется лишь порвать липкую пленку. Помочь Нам Гю —это триггер. Просто реакция, естественная, плотная, почти телесная. Так что здесь — однозначная точка. Все понятно и все логично. И про поцелуй, с другой стороны, — почему Су Бону не должно было понравиться и почему нельзя было этого хотеть? Да, в теории сосаться с парнями — мерзость. Но если задуматься — что, губы у Нам Гю чем-то принципиально от губ фанаток отличаются? Да едва ли. Разве что, может, чуть холоднее. Мягкие, но не такие податливые, слегка обветренные. Вряд ли он натирает их скрабом по вечерам перед зеркалом или пользуется гигиеничкой. Кусает же их еще все время — и неслабо, как теперь Су Бон может судить по себе: не мягко, а с таким отчаянным нажимом, что внутри пробегает жар, предательский, неожиданный, разогревающий виски. Неудивительно, что губы Нам Гю такие вечно красные и слегка влажные. Странный прилив — неприятно сладкий, будто ток пробежал по языку, по плечам, по груди. Су Бон резко захлопывает дверь машины. Металл глухо звонит, звук отдается по пустому салону, смешиваясь с гудением утреннего асфальта, влажного бетона и выхлопа. Он трясет головой, будто пытается выжать этот образ из памяти. That sucks. Сжимает руль так, что пальцы белеют от напряжения. Лоб упирается в холодный металл, дыхание неровное, прерывистое. That fucking freaking sucks. Наверное, если бы такое случилось с девушкой, он бы улыбнулся, принял бы как естественное. А может даже обрадовался бы — никогда раньше никто не вызывал в нем такой калейдоскоп эмоций одним лишь своим присутствием: легкое раздражение, внезапное желание, дрожь по спине, которая не зависит от холода или усталости. Су Бона мгногие в его окружении считают влюбчивым, но факт был в том, что ему просто нужно было все возможное внимание. А к кому подкатывать — уже не так важно. Здесь же он ловит себя на том, что пытается закрыть глаза на жар в груди, подавить все, а он никуда не уходит. И от этого внутри странно — будто пространство вокруг сжимается, а легкие заполняет тяжелый, липкий воздух. С Нам Гю — никакой привычной дистанции, никакой уверенности. Су Бон не может отвести взгляд, не может игнорировать эту смесь запаха, тепла, дыхания, влажности, наигранно невинного дерзкого вызова в глазах. От этого было странно и непонятно: привыкший вечно купаться в безвозмездной любви фанаток, он и не думал о том, чтобы среди всего этого моря тянущихся к нему рук выделить кого-то. Если вдруг кто-то ранее и западал Су Бону в душу, то пары отказов или же тройки свиданий хватало с головой, чтобы забыть человека полностью и не забивать себе мысли всяким сопливым и сентиментальным бредом. Су Бон никогда не был склонен к томительным страданиям по кому-то. А какой смысл? Вокруг ведь так много хорошеньких девочек — и улыбнутся мило, и язычком цокнут флиртующе, зацепив блестящим пирсингом ровный ряд белоснежных зубов, и глянцевыми розовыми ноготками по плечу проведут, и от поцелуя не откажутся — более того, не спросят и заберут его сами. Смотреть на внешность и подкатывать к каждой, кто понравился, — а нравились ему без преувеличений практически все, — было чем-то образа жизни. Как не забыть с утра почистить зубы или вовремя прокрасить выцветшие пряди волос. С утра — надел линзы, в обед — нацепил лимитированные яркие кроссы, вечером — в клубе обнял очередную миловидную даму. Ритуал и неотъемлемая его часть. Но Нам Гю — дело другое. Су Бон не кидал ему комплиментов и не флиртовал в тусклом барном свете. Не забывал на следующий день и отчего-то совершенно искренне беспокоился. Не смотрел на то, как тот выглядит — хоть в жуткой ломке ползет отчаянно и жалко на коленях по жесткому ковру к его ногам, хоть весь мокрый до нитки бесится и орет, совершенно по глупому дрожа от холода, хоть блюет прямо в его машине и скидывает влажные пряди с потного лба, хоть весь опухший, красный, бьется в истерике и слезах, чуть ли не рассыпаясь в чужих держащих его руках. Это все было неважно, и ведь вряд ли Танос смотрел бы на хоть одну свою девчонку на вечер также, если бы ее вдруг вырвало прямо у его ног безвкусной Маргаритой. Ему, конечно, в целом было бы совершенно все равно. Да, кинулся бы помогать совершенно наигранно по-джентельменски, отпустил бы пару шуточек, да и все. Забыли, проехали, следующая. Но Нам Гю ощущается совсем иначе. Он как навязчивая мысль, что сидела и зрела в нем, забитая куда-то в угол памяти все эти два года под давлением убеждений, установок, отрицаний, здравого смысла, и вот — сорвалась, будто кто-то нажал на спусковой крючок. Ну как кто-то. Сам Су Бон и нажал. И продолжил, не остановился — не ощутил в себе вдруг сил переступить. Он прижимает ладони к вискам, пытаясь унять зудящий хаос мыслей, списывая его на недосып. Карман джоггеров рвется от вибрации телефона, и Танос с тяжелым выдохом вытаскивает его. Глаза быстро пробегают уведомления: новые посты фанатов, новости о вчерашнем концерте, непрочитанные чаты от менеджеров, продюсера, всей команды. Взгляд цепляет другое. Он так и не ответил вчера матери. mom 💜, [23.08.2025, 23:40] Сын, что это такое? Мне без конца скидывают знакомые новости и посты о том, что ты сорвал концерт. С прошлого конфликта и пары месяцев не прошло. Что ты творишь? mom 💜, [23.08.2025, 23:47] Ты так убеждал меня, что любишь музыку, что это твое. А в итоге? Каждый месяц скандалы. Мало того, что мне приходится говорить, что мой сын — рэпер, так ещё и тот, о котором интернет узнает в негативном ключе регулярно. mom 💜, [24.08.2025, 00:23] Сын, возьмись за голову. Реши уже для себя, чего ты действительно хочешь. Это никуда не годится. mom 💜, [24.08.2025, 08:54] Почему ты молчишь? У тебя все хорошо? Ее сообщение и было последним, пришедшим только что. Сейчас это волнение за него кажется нежностью и заботой, но вчера — будто ножом по горлу. Именно эти слова — «Реши уже для себя, чего ты действительно хочешь» — в машине, оказались последней каплей. Они прозвучали как издевка. Она ведь говорила так всегда. Когда Су Бон подростком сидел с разбитой губой после драки. Когда не поступил в университет, который выбрал отец. Когда впервые заявил, что будет читать рэп. Даже тогда, когда та первая девчонка ушла, хлопнув дверью, — мать смотрела так же, как сейчас, будто он все еще пацан, который не в состоянии отличить правильное от неправильного. В голове у Су Бона вчера и так была каша: взгляды, липкое дыхание в затылок, обрывки собственных мыслей. Он не понимал, что делает рядом с Нам Гю, почему не может отвести взгляд от его наглого, спокойного прищура, почему хочется то ли ударить, то ли коснуться. Виски ломило, дыхание было рваным, а тело все равно тянулось ближе. Су Бон ведь всегда делал вид, что берет и делает то, что сам хочет. Но все это — пиздеж чистой воды. Музыкой он занялся, конечно, но под влиянием отца отказался от первоначального стиля. На сцене он жег, улыбался, купался во внимании, но никогда не верил в его искренность. Он спорил с менеджером, хлопал дверями, посылал всех нахуй — но потом все равно делал так, как надо. Даже с девушками — выбирал тех, кто сиял рядом, кто добавлял ему блеска, а не тех, кто реально трогал сердце. А здесь — Нам Гю. Перепачканная пролитыми коктейлями куртка, кровь на запястьях, цветные марки на языке, смех вполголоса и совершенно не к месту. Слишком настоящая усталость в глазах. Ни одной хуйни про то, какой он красавчик, ни одной наигранной улыбки. Он просто был рядом — и смотрел так, будто видел Су Бона насквозь. И когда этот самый Нам Гю чуть ли не повторил слова матери — «Ты, блять, не знаешь, чего хочешь. Решай за себя сам» — в груди что-то сорвалось. Целуя Нам Гю, Су Бон впервые почувствовал, что это — не просто импульс. Это было бунтом. Против отца, который бил ремнем и орал «не ной, будь мужиком». Против матери, которая все время знала лучше. Против фанатов, что хотят его сияющей картинки, но не его настоящего. Против менеджеров, продюсеров, друзей и даже себя. Резко, почти по-детски, назло. Как протест. Поцелуй был плевком в лицо всем ожиданиям. И, конечно же, полным пиздецом — он, парень, который сам всю жизнь отпускал шуточки и презрительные комментарии, вдруг вжимается в губы Нам Гю, не отрываясь, чувствуя жгучий привкус крови. Eго собственное тело хотело еще, хотело ближе. И, holy shit, это было глотком воздуха. Опьяняюще. Обжигающе. Как в первый раз вдохнуть сигарету и не закашляться, а почувствовать, как дым жжет горло и расправляет внутри легкие. Как впервые осознанно сделать то, что точно нельзя, и понять — вот оно, настоящее. Это не то, что одобрила бы мать. Не то, что понравилось бы фанатам. Не то, чем можно оправдаться перед продюсером. Но это было именно то, чего он хотел. И потому не мог оторваться. В машине тогда пахло сигаретным дымом, пролитым энергетиком и слегка выветрившимся освежителем с запахом цитруса. Окна запотели изнутри, капли скатывались по стеклу, а в груди все еще горел тот самый пожар, будто бы кто-то втиснул туда целую пачку спичек и поджег сразу. Су Бон сидел, сжимая руль так, что пальцы побелели. Сердце билось не в такт дыханию — хаотично, нервно. Лицо Нам Гю мелькало перед глазами, этот вкус — чуть соленые от крови, чуть горький от сигарет. И чем больше он пытался стряхнуть это, как липкую жвачку с подошвы, тем сильнее засасывало. Конечно, после Су Бон испытал стыд и ужас. Отвращение — но не к Нам Гю, лишь к самому себе. Вина пульсировала в висках — перед отцом, который, если бы увидел это, назвал бы его позором, слабаком. Перед матерью, которая с детства твердит о том, каким должен быть мужчина, сын, пример. И вот теперь — он. Осознанно. Трезво. Не списать на алкоголь, не списать на наркотики. Никакой поблажки. Он захотел — и сделал. Жутко, громко, ошеломляюще. Будто его голова треснула пополам, и оттуда вывалилось все, что копилось годами. Страх шуршал внутри, а поверх всего — вкус чужих губ, который никак нельзя было вытравить. Сладкий, едкий, родной. Он почти ненавидит этот привкус, потому что он — ярче любой вины. Ярче слов матери. Ярче отцовских криков, памяти о том, как он прятал лицо в подушку, чтобы не расплакаться в детстве. Ярче всех установок, что «так нельзя», «так не бывает». Он хотел бы забыть — но тело предательски помнит. Су Бон резко выдыхает, протирая ладонью лицо, вновь хватает телефон. Экран светится непрочитанными сообщениями от матери. Он быстро отписывается: су бон, [24.08.2025, 09:04] все норм. забей, что там кто-то что-то говорит. у меня была причина су бон, [24.08.2025, 09:05] и сори, если заставил волноваться И, наконец, заводит машину. В тот злополучный день, когда Су Бон притащил Джи Ен коробку Pepero — длинную, блестящую, с бантом, нелепо огромную для каких-то печенек, — был ее день рождения. У нее дома пахло ванилью, лаком для волос и чем-то сладким, как клубничная пенка для тела. Маленькая квартира на окраине Сеула, с узким коридорчиком, ведущим прямо в гостиную, где все было слишком девчачье: плюшевые подушки с пайетками, розовые свечки в стеклянных стаканах, фотографии с полароидов, прилепленные скотчем к стене. На низком журнальном столике — гора косметики вперемешку с открытками и свечным воском, застывшим в каплях. Джи Ен сидела на диване, подтянув колени под себя и грызла клубничные палочки. Мелкая крошка липла к ее глянцевым губам, и она то и дело проводила по ним языком, боясь смазать блеск — липкий и слишком сладкий на вкус, если его целовать. Насколько помнил Су Бон, этот цвет, кажется, был ее любимым: Джи Ен называла его «оттенком зимней вишни» или какой-то еще слащавой хуйней. Су Бон смотрел на это краем глаза и морщился: ну и что такого? Розовый и розовый. Она же, наоборот, могла надуваться, если он не замечал новый оттенок помады. Смешно. Они же и правда все одинаковые и липнут к губам слишком противно и клейко. А Джи Ен и сама особой внимательностью не отличалась: Су Бон ведь подстригся накануне — пошел в парикмахерскую специально раньше, чтобы не выглядеть как придурок на ее празднике, когда волосы еще топорщатся и никак не укладываются. Но она не заметила. И ничего. Так что какие тут могут быть претензии? Для себя Су Бон тактику все же выработал: каждую вторую встречу говорить, что ей очень идет. Попадал почти безошибочно, а она радовалась — а как иначе, если комплимент всегда сопровождался слегка дерзким baby, или низким, почти мурлыкающим señorita. Впрочем, ее губы волновали Су Бона в тот день лишь по одной причине — они слишком сильно причмокивали, когда округлялись, чтобы зажать между зубами очередную палочку Pepero. Он сидел рядом, стараясь не обращать на нее внимание. Она его отвлекала. Он пытался сосредоточиться на экране телевизора, где шел «Олдбой» Пак Чхан Ука — фильм не новый, но все еще культовый. Его девушка хотела романтическую комедию, а он настоял на этом. Джи Ен согласилась. Она любила его. А ему нравились в «Олдбое» сцены, где главный герой, весь грязный, ел жареную дэмпл в какой-то вонючей забегаловке, а за кадром — мясо, кровь, бетон, жуткая тишина. Триллер, напряжение. В общем, цепляло хорошо. — Знаешь, ты проводишь со своими друзьями слишком много времени, — сказала Джи Ен, щелкнув ногтем по пластиковому стаканчику с недопитым молочным чаем. Лед в нем жалобно зазвенел. — Тебе со случайно встреченным чуваком в клубе интереснее. А со мной тебе скучно. Су Бон поморщился, но промолчал. Она, конечно же, была права. Джи Ен никогда не давала ему драйва. Их первые дни были похожи на рекламную съемку школьного романа: лавочки в парке, латте в круглосуточной Angel-in-us Coffee, мечты о том, как он когда-нибудь встанет на сцену, а она будет кричать его имя из зала. Но все это быстро закончилось. Друзья разъехались по разным университетам, старые посиделки распались, и оказалось, что их пара слишком маленькая для новых пространств. В коридорах университета никто не собирался умиляться его «школьной подружке». Там нужно было заново завоевывать внимание — и Су Бона это нисколько не пугало. Увидев, как быстро могут меняться компании и люди вокруг, он понял, что так ведь и должно быть, — бесконечное движение и никаких постоянных связей. Девушка рядом, пусть даже красивая, пусть даже с кожей цвета слоновой кости и ногами от бедра, через пару месяцев становится просто «той, с кем он встречается». Какая разница, даже если она модель с обложки Vogue Korea, если все вокруг уже привыкли к тому, что она его? Настоящий шум и фурор возникали, когда на afterparty он появлялся с двумя красотками сразу, а уходил уже с третьей. Зачем цепляться за отношения, если они превращают тебя в статую — в чью-то собственность? Джи Ен говорила — ты хаотичный и слишком много создаешь шума, живешь ради образа. А его кореш говорил — надо жить на восьмистах в час, а потом умереть, да так, чтобы мозги растеклись по капоту. Су Бон верил другу. Когда живешь на восьмистах в час, некогда дослушивать до конца главный шлягер лета. Когда ты метеор, ты сам себе прокладываешь траекторию, и никаким притяжением тебя не остановишь. И сразу, с места в карьер — рвать воздух, как ножом, прожигать каждый вечер, бросаться на самое опасное, самое идиотское, даже если небо затянуто тучами и шансы сорваться слишком высоки. Гедонизм — не столько тяга к удовольствию, сколько к саморазрушению через него. Образ жизни: греши и кайся, ебись и наслаждайся, и все дела. Су Бон сидел и слушал Джи Ен, и в ее голосе чувствовал не заботу, а рутину, медленно стягивающую его в болото. Это вызывало в нем раздражение. Он искренне считал, что имеет полное право на все. И если цена этому — остаться одному, то так даже чище, быстрее, ярче. — Мне кажется, тебе на меня все равно, — сказала Джи Ен, с ленивой досадой расправившись с последней палочкой Pepero. Пустая коробка с глухим хлопком упала рядом на ковер, и теперь она теребила половину серебристой обертки, проводя ногтем по шуршащему краю, будто пытаясь отодрать от него невидимую грязь. В комнате пахло сладким клубничным кремом и легкой гарью — в розовой аромалампе на полке тлела палочка сандала. Часы на стене тикали громко, и их металлический стук неотвратимо мешался с ее дыханием. Она хотела расстаться. Ему было все равно. Су Бон слушал ее вполуха, но точно знал, что ей было нужно. Знал, что мог бы наклониться к ней, заправить за ухо ту блестящую прядь, черную и тяжелую, как мокрый шелк, и безмолвно выцеловать на ее руке I love you, заставляя угадывать каждую букву, смеяться и — неизбежно — прощать. Так было всегда. Проблема была в другом — не хотел. И, если быть честным, не хотел с самого начала. Возможно, если бы он пересилил бы себя, как и многие дни до этого, и сжал бы крепко ее ладонь, все было бы иначе. Удержал бы. Оставил бы при себе. Единственная девушка, к которой он испытывал что-то похожее на настоящее тепло. Может быть, потому что была первой. Может быть, потому что правда полюбила его. И если бы он остался — кто знает? Может, его не размазала бы карьера, не втянули бы наркотики, не разносило бы по ночам в клубах, не сыпались бы скандалы каждую неделю, а лицо не мелькало бы в ленте в связке с очередным скандалом. Может быть, он не встретил бы Нам Гю. Не проходил бы через этот чертов ад сейчас. Джи Ен, какой бы сукой ни казалась в школе, обладала редкой прямотой. С головой на плечах и с цепкой хваткой. Она знала, как вытянуть человека из дерьма, и как удержать его от падения, если он балансирует на краю. В ее взгляде всегда было что-то осязаемо взрослое — не про моду, не про тусовки, а про семью, про дом. Она была настроена все это получить и свято верила, что сможет, — донести эту мечту доходчиво и не позволить неверными действиями ее разрушить. А Су Бон — нет. — Тебе подойдет только кто-то такой же отбитый, как ты сам, — сказала тогда Джи Ен, щелкая розовым ногтем по золотистым подвескам своего браслета. Еще один назойливый звук, который вонзался в висок и мешал Су Бону сосредоточиться. Он усмехнулся. — Таких не бывает. Как оказалось — бывает. И это было единственным, о чем подумал Танос, впервые увидев Нам Гю. Слишком красивого для барной формы — белая рубашка, натянутая по плечам, рукава, закатанные так высоко, что видны сухожилья, растрепанные темные волосы на контрасте с бледной кожей. Глаза насмешливо щурились и скользили цепко, пока сам Нам Гю стоял за стойкой, выливая на голову какому-то в край обнаглевшему клиенту приторный и тягучий коктейль. Алое пятно маракуйи и липкая вишня с глупым зонтиком липли к волосам мужика, и даже когда тот взбесился, потрясая кулаками, все это выглядело нелепо. Ноль угрозы от него. Только жалкая комедия. Су Бон помнит, как гоготал зал: смешки за столиками, звяканье бокалов, сбившаяся в рваный ритм музыка. Мужик грозился жалобами, требовал администратора. А Нам Гю — лишь криво усмехнулся, поставил локти на стойку и оперся щекой о ладони, будто ему было скучно. Прищурился снова и лениво бросил в ответ пару слов. Таких, что тот покраснел еще сильнее и вылетел из клуба под пьяный смазанный смех. Что именно сказал Нам Гю — Су Бон так никогда и не узнает. Как и Нам Гю никогда не узнает, что Танос смотрел на него тогда — неотрывно. Что их знакомство началось гораздо раньше, чем тот день, который сам Нам Гю считал первым: когда Су Бон, внаглую и без повода, взял его ладонь, разглядывая линии татуировок под желтым светом клубных ламп. На самом деле, этот нелепый план заговорить с ним Су Бон носил внутри давно. Неделями. Вроде бы смешно: у него никогда не было проблем с тем, чтобы подойти к кому угодно. Особенно в пьяном угаре, особенно к какому-то там сотруднику клуба. Особенно к парню, ради дружбы. Девчонки, продюсеры, даже те, кто выше его по статусу, — похуй. Он всегда шел напролом. Но с Нам Гю было иначе. Су Бон все время ловил себя на том, что проще откинуться на диване, закурить, сделать вид, что ему вообще все равно. А потом — наблюдать со стороны. Притворяться, что это случайный взгляд сквозь толпу, а не целенаправленное, вороватое, почти жадное внимание. Ему самому было смешно от этого. Хуйня какая-то, — думал он, но ничего не мог с собой поделать. Эта информация для Нам Гю, конечно же, была совершенно лишней. Зачем вообще о ней говорить, если прошло два года? И если уже случилось столько всего, о чем действительно поговорить стоило. Правда в том, что тогда Су Бону было банально стыдно подходить к Нам Гю. Настоящий липкий стыд, который давил на грудную клетку и колотил в висках. Виной тому — девчонки. Те самые гламурные, яркие, шумные фанатки с запахом сладких духов, лака для волос и сигаретного дыма. Они кружили вокруг него вечно — словно медом намазано. Обычно это радовало: внимание женщин всегда было для него доказательством, что он на своем месте. Их жадные взгляды, пересуды за спиной — все это только подпитывало его эго, а у других вызывало зависть. Но в тот момент, когда он ловил на себе глаза Нам Гю, все менялось. Су Бон панически не хотел, чтобы тот подумал: «ага, блядь обыкновенная». Смешно, до абсурда смешно, потому что этим словом сам Су Бон себя никогда не называл. Никто не называл. И в принципе, в его языке его не существовало. Но именно оно приходило в голову первым, когда нужно было решиться. Поэтому он и начал выжидать момент. Выцеплять его. Искал секунду, когда сможет подойти к Нам Гю без этого липкого фона — без визга фанаток, без наклеенных ресниц и розового лака на пальцах, без чужого запаха сладких духов, который висел над ним плотным облаком. Даже план с этими татушками придумал — идиотский, разумеется. В голове крутился вакуум: Су Бон сам толком не понимал, зачем все это нужно, что он хочет сказать и что вообще собирается получить в итоге. Но чувствовал, как кожа на руках липла к джинсам, пальцы тянулись к ладоням, а пот струился по затылку, когда музыка била ритм прямо в кости. Природу своего странного стыда за девушек вокруг Су Бон так и не понял, но оно и не было нужно — совсем скоро, уже после знакомства, все вернулось на круги своя. Переклинило что-то — и наоборот захотелось, чтобы, пока он с Нам Гю, рядом было еще больше этих размалеванных кукол. Высоких, низких, в мини, с выкрашенными в кислотный блонд волосами или с челкой до глаз, с накачанными губами или с тонкими, вечно накрашенными красным. Какая, блять, разница? Главное, чтобы были. Су Бон таскал их на совместные тусовки пачками, почти как реквизит. Иногда даже не помнил толком, чьи бедра обхватывал ладонями и на какой коже оставались следы его пальцев. Сам уже не различал, какую грудь предпочитает: большую или маленькую. Было плевать, ведь главное — количество. Главное, чтобы фон был шумным, ярким и вульгарным. А еще лучше — если кто-то из этих красоток на вечер решался лезть глубже. Пересекать границы. Тогда можно было ее подольше удерживать: прикусить мочку уха, провести большим пальцем по скуле, чуть сильнее прижать к себе. Так, для душевного спокойствия. Для картинки. Потому что иначе пришлось бы задумываться. О том, что в нем самом не так. О том, что это за чувство стыда было рядом с Нам Гю. Что-то похожее на желание быть «лучше». Не в привычном смысле — эффектнее, громче. А «лучше» в плане… достойнее? Это слово Су Бону не нравилось, и он не хотел копать глубже, чтобы понять, что оно вообще для него значит. Стыд свой он смог затолкать поглубже и не вспомнил бы о нем, если бы вчера Нам Гю так некстати не схватил бы с полки эти несчастные клубничные Peperò. Если бы не спросил, почему Джи Ен его бросила. Все ведь было до ужаса просто. На знакомства с новыми дамами — или, как он сам называл их в своей голове, сеньоритами — его всегда что-то толкало. Жажда внимания, потребность в картинке, в чувстве собственного равновесия. И с Джи Ен так было. Только еще с примесью скуки и чего-то застоявшегося. Слишком ответственного и стабильного. Он не изменял ей, нет — по крайней мере в привычном понимании. Никаких быстрых перепихонов в туалете, никакого секса в общаге, пока не вернулись соседи, никаких влажных переписок с сокурсницами, пока его девушка лежит рядом и нежится ближе. Каким бы странным ни был отец Таноса, принципами он обладал — и высказывал их не только относительно музыки или гейства, но и измен. Традиционные ценности ведь включают в себя не только женщина + мужчина, но верность + защита. Это Су Бон усвоил до мелочей: касание, взгляд, дыхание — все имело вес. Но флирт — это ведь не измена, да? Это часть характера, часть образа, броня, если так можно назвать. Он позволял себе это. И много. Вип-зоны клубов, тусклый свет неоновых ламп, аромат дешевых коктейлей и перегретых тел — все это смешивалось с запахом кожи, блеском губ и скользкими пальцами по бедрам. Поглаживание спины через плотное платье, легкие щипки за талию, взгляд поверх плеча — лишь привычная текстура его вечеров. С Джи Ен они ссорились часто. Он не мог остановиться. Она не могла молчать. И вот — родился стыд. Нам Гю видел сотни раз, как Су Бон зажимает очередную девушку, как пальцы скользят по коже, как губы щелкают по шее, плечу, как смеется с ней, будто мир держится на одних лишь этих миниатюрных прикосновениях. Но признаться в том, что Танос вел себя так, будучи и в отношениях, было стыдно. Узнай кто-то другой — похуй. Но перед Нам Гю — почему-то не хотелось. И неважно, чем сам Су Бон оправдывал все эти касания. Факт оставался фактом — его спокойно можно было бы воспринять изменщиком и последним ублюдком. И вчера мысль о том, что так подумает Нам Гю, снова начала давить, жечь в груди и сжимать горло. Как тогда, при первой встрече. Сейчас Су Бон с усилием зажмуривается, медленно толкая дверь кофейни в студии, и больше по привычке бросает в сторону кассы улыбку. Скользит взглядом по меню на стене из грубого бетона, украшенного граффити и выцветшими постерами концертов. Пытается переключиться хоть на что-то, чтобы не думать дальше. Бариста, красноволосая девушка с пирсингом в брови и дерзкой челкой, оглядывает его, улыбаясь. Ее оживленные движения — поворот кисти, прядь волос за ухо, скользящий взгляд через очки с круглой оправой — нарочито резкие и широкие, пытающиеся зацепить внимание и увести взгляд от длинных деревянных столов с царапинами и кофейными кольцами — остатки бесконечных репетиций и поздних ночей. — Американо, — бросает Су Бон коротко, все также упорно изучая стену. Думает, что делает Нам Гю сейчас, в его квартире. Неужели и правда, он вернется, а этот придурок будет там? И придется что — поговорить? Девушка за кассой морщится, сжимая губы, словно пытаясь удержать улыбку. — А как же ваш любимый раф? — тепло спрашивает она, скользя глазами по Таносу и подталкивая буклет с сиропами к краю стойки. Су Бон медленно переводит на нее взгляд. Замечает, как в солнечном свете, пробивающемся через стекло, мерцают красные пряди ее волос, как блестят серьги, как слегка дрожит уголок губ. Моргает и лишь по ее вскинутым бровям вдруг понимает, что совершенно бездумно и неосознанно заказал этот жуткий горький черный кофе. Наверное, впервые в своей жизни. Чертов Нам Гю. Бариста замечает паузу и мягко смеется. Волосы падают ей на глаза, она легко заправляет их за ухо и чуть прикусывает губу. Су Бон дерганно опирается на стойку, ладонь ложится на прохладное дерево. — Nah, sweetheart, forget it, — ухмыляется он, собираясь с мыслями. Машет рукой в воздухе, после — прищуривается, тыча пальцем в воздух вверх. — Каждый день надо пробовать что-то новое. Девушка скептически наклоняет голову. — И вы отчего-то решили этим заняться с сегодняшнего дня? Он пожимает плечами, чуть потирая запястье, и коротко хмыкает. — Проснулся другим человеком. Она усмехается уголком губ, будто решает не спорить. Поворачивается легко, одним движением, красные волосы скользят по ее плечам, цепляют свет лампы и блестят, как неон в дождливую ночь на улице. Металлический скрип рожка кофемашины, звук падающей воды и густой аромат свежемолотого кофе накрывают пространство, затягивая паузу, сквозь которую тихо льется приглушенная музыка из расставленных по углам маленьких колонок. Су Бон смотрит в спину бариста перед собой, в спадающие темно-коричневые капли в фильтре на стойке, и думает: а что дальше? Выставить Нам Гю вечером за дверь? Язык ведь не повернется. Не после вчерашнего. Блять. Он вздрагивает, нервно скользя в памяти по деталям квартиры. Какие там острые предметы остались? Нож на кухне? Бокал с отбитыми краями? Каждая мелочь вдруг кажется опасной, будто в руках Нам Гю они могут обернуться чем-то большим, чем просто предметы быта. Ебанат, — думает Танос. — Руки оторву, если хоть что-то с собой сделает. — Ваш заказ, Су Бон, — голос бариста возвращает его в реальность. Она ставит на стойку свежую кружку, и на поверхности остаются тонкие отпечатки ее пальцев — чуть влажные, едва ли заметные. — Thank you, beauty, — бормочет он, кивая и складывая пальцами сердечко. Салютует после вверх и обхватывает ладонями стакан. Тепло керамики тут же греет кожу, и горечь предстоящего глотка неожиданно кажется единственным способом вернуть себе хоть каплю контроля. Он разворачивается к выходу. Дверь кофейни маячит впереди, за ней — лестница и неизбежное «сейчас пизда» наверху. Танос уже почти видит, как менеджеры будут крутиться вокруг него, лезть в уши, срывать нервы. Он мысленно прокручивает варианты: послать их матом, промолчать с каменным лицом, или, может, вообще заломать одного для наглядности. — Су Бон, постойте. Он дергается и оборачивается через плечо. Поднимает брови вопросительно, делая глоток на автомате — и едва сдерживается, чтобы не скривиться и ненароком не расстроить отчего-то и без того вдруг ставшую взволнованной бариста. Отвратительная горечь тут же разливается во рту и обжигает язык. Holy fuck, и как он, блять, это пьет вообще? Девушка все также стоит за кассой, чуть прикусывая нижнюю губу. В руках — теплый питчер, еще влажный. Белесые разводы молока тянутся по металлическому носику, и на ее пальцах остаются блестящие капли; когда она поворачивает питчер, они скользят и оставляют миндальный след на холодном металле. Вокруг — запах горячего шоколада, дымок горячих чашек, теплая мускусность ее парфюма — что-то ванильно-пыльное, почти детское. — Раз вы решили, что каждый день нужно пробовать новое, — улыбается она, делая голос мягким и обволакивающим, как пар над кофейной кружкой. — Может, не откажетесь выпить сегодня чашечку кофе? Су Бон едва ли не давится очередным глотком и тут же пытается сгладить реакцию, поднимая стакан выше и якобы небрежно указывая на него пальцем. — Так я ведь уже, — выдыхает он, и сам не понимает, почему от ее слов вдруг стало так неловко. Сам же ведь флиртовал с ней каждый день по пути из студии: утром вальяжно облокотившись на стойку и вкидывая парочку своих строчек из нового трека, вечером заказывая кофе, чтобы оставить его ей. Так отчего теперь так неудобно и стыдно стало? А если быть точнее — ее внимания совсем ему не хотелось. — Все благодаря твоим умелым рукам, — продолжает Су Бон, усмехаясь и щелкая пальцем по стакану. — No cap, you’re the GOAT barista in Seoul, beauty. — Нет, — спешно поправляет она, качнув головой, отчего ярко-алые волосы падают на лицо, рассыпаются по спрятанным под рабочей формой плечам и чуть щекотят щеку. Она торопливо убирает их за ухо, параллельно зачем-то поправляет воротник, словно пытаясь скрыть нервозность пальцев. — Я имею в виду… в другом месте. После работы, понимаете? Неловкость, никак отчего-то не разбавленная усмешкой Су Бона, повисает в воздухе, чуть липкая от молочного пара и запаха свежеобжаренных зерен. Он понимает. Конечно же он, блять, все понимает, и оттого делает еще один глоток и думает, стоит ли ему затолкать свое странное внутреннее чувство куда-то поглубже, как ошибку или неопознанный баг системы, и согласиться. — Sweetheart, слушай… — начинает Су Бон, натягивая на губы улыбку, но в кармане оживает телефон. Звонок. Он опускает взгляд на экран, скользит глазами по имени и вдруг ощущает почти физическое облегчение. Словно горле наконец прорвало воздух. — Oh, goddamn. Если не приду сейчас, меня сейчас разорвут. Death live on air, babe. Давай потом обсудим, okay? Он произносит всю фразу на одном дыхании, пальцы складывая в OK, и разворачивается на пятках, даже не слушая ее ответ. Локтем отталкивает створку двери — та скрипит и отъезжает в сторону, и в лицо сразу бьет холодный воздух коридора: сырой, пахнущий цементом и мокрой тряпкой из ведра уборщицы. Кожа на щеках моментально стягивается, нос ловит резкий перепад температуры. И что это была за хуйня? Су Бон греет ладони о горячий напиток, поднимается по лестнице в студию быстрым шагом, торопливо глотая шагами пролеты. Непроизвольно морщится, пока сам себе не может ответить, почему, блять, вообще отказался. Кусает внутреннюю сторону щеки, не видя никакой логики совершенно. Разве не проще было согласиться? Бар, пара коктейлей, темные углы заведений, где так легко было бы расслабиться, отдохнуть, закинуть все дерьмо в дальний угол головы. Девчонка ведь симпатичная, общительная. Пол-города бы с радостью согласились. И он, казалось бы, должен был. Но облегчение предательски все еще дрожит под ребрами, как после удачного побега, когда дверь студии мягко поддается и открывается под касанием его руки. Су Бон делает шаг внутрь и тут же понимает, что это самое облегчение испытал слишком поспешно: на диване уже сидит Ми На, что-то сосредоточено печатая в телефоне и прикусывая задумчиво длинный глянцевый ноготок. Глупая мысль о том, чтобы экстренно свалить закрадывается в голову, но, конечно же, уже поздно. — О, Дон Жуан явился, неужели, — тянет она, откладывая телефон на грудь и тут же перекидывая ногу на ногу. Локоть упирается в колено, щека удобно устраивается на раскрытой ладони. — А мы-то думали, все, потеряли. Су Бон закатывает глаза, закрывая за собой дверь и бросая куда-то в угол комнаты сумку. Тут же идет к рабочему столу, включая технику — мигающие огни ритмично зажигают лампочки, и гул, растекаясь по проводам и пластику колонок, наполняет воздух и отзывается в груди. За спиной слышен хлопок — лопается пузырь жвачки. Ми На ловко убирает липкую розовую пленку с губ языком, не отрывая от Су Бона взгляда. Тот фыркает. Блядская клубника. Преследует ведь теперь везде. — Darling, — протягивает он, не оборачиваясь, и постукивая по краю клавиатуры, — вот давай только без ебли мозгов, ага? — Ебли мозгов? — Ми На смеется, вытягивая слово, как резинку, и устраивается поудобнее, пиная носком изящной туфли пустую баночку энергетика на полу. — Так это ж твой конек, не мой. Вчерашний концерт — напомнить? Зал в шоке, менеджеры чуть не поседели, а народ думает, что ты новую пассию нашел и пошел с ней уединяться. Су Бон дергается, рука на регуляторе срывается чуть резче. Губы сжимаются в линию, и он тут же слышит позади себя короткий смешок. Закатывает глаза, пытаясь скрыть раздражение за новым глотком американо. К его большому сожалению, вкус менее отвратным и горьким не становится. Fuck, надо было хоть сахара закинуть. — О-о, вот оно как, — тянет Ми На. Она чуть прищуривает глаза, склоняя голову набок. — Смотри, как занервничал. Даже не начинай оправдываться, милый. По всему этажу уже слухи расползлись. Су Бон делает вид, что усмехается. Губы дергаются, но в уголках глаз мелькает эта резкая, едва заметная судорога — будто там под кожей прошел электрический импульс. Слухи в музыкальной индустрии липнут быстрее, чем дым к куртке. Стираются — еще хуже, а шепотков за спиной о вчерашнем совсем не хотелось. — А мне-то что? — бросает Су Бон, мысленно надеясь, что с Нам Гю его никто не видел. — Вас послушать, так я каждый день с кем-то ебусь. Ну прям мечты. Fucking steamy fantasies. Он специально хмыкает в сторону, повернув голову так, чтобы взгляд упал на Ми На через плечо — сверху вниз, чуть насмешливо. Внутри неприятно сжало желудок. — Mind your own biz, dudes, — добавляет Су Бон, чуть сдавливая слова. — Чего вы там себе напридумывали — мне до пизды. — Так мне тоже, — отзывается Ми На, снова щелкнув жвачкой так громко, что звук отозвался в стенах. Она выпускает новый пузырь, раздувая его нарочито медленно и не отводя взгляд. В ее глазах блестит то самое ехидное веселье, которое доводило его до белого каления. — Вот только один из владельцев клуба чуть не разнес гримерку после твоего демарша. Сказал, что больше никогда не подпишет бумагу, если снова увидит твое имя. Так что поздравляю, Дон Жуан, тебе удалось: ты теперь не просто скандал, ты — главный козел отпущения. Ее голос звучит легко, почти насмешливо, но за этой легкостью сквозит искра такого удовольствия, что Су Бон едва сдерживает себя, чтобы не кинуть ей в ответ что-то грубое. Он опускается в кресло, откидывается на спинку и закрывает лицо ладонью. Из-под пальцев все равно слышит, как Ми На продолжает насвистывать сквозь жвачку, будто нарочно дразнит. Она снова надувает пузырь, но в этот раз не дает ему лопнуть. Добавляет, приподняв бровь: Говорит легко, насмешливо, будто обсуждает новый оттенок лака для ногтей. Но в голосе дребезжит сладость и искра такого удовольствия, что Су Бон едва сдерживает себя, чтобы не бросить в нее что-то тяжелое — не обязательно предмет, но хотя бы слово. Он опускается в кресло, откидывается на спинку и закрывает лицо ладонью. Из-под пальцев все равно слышит, как Ми На продолжает насвистывать сквозь жвачку, будто нарочно дразнит. Она снова надувает пузырь, но в этот раз не дает ему лопнуть. Добавляет, приподняв бровь: — А тот чувак, что выбивал для нас площадку, знаешь, как взбесился? Я думала, реально врежет кому-то из твоих. Су Бон резко выдыхает. Пальцы ритмично стучат по столешнице. — Ты драматизируешь, sweetheart, — бросает он сухо. — Ну сорвался я, ну вышел. Какая, к хуям, трагедия? — Трагедия, — тянет Ми На, вдруг сводя брови к переносице. — Потому что теперь твой менеджер, бедняжка, от тебя не отвертится. Он уже на измене, отмазаться не сможет. Придется тебе пахать. На ближайших концертах. — На каких, к черту, концертах? — Су Бон опускает руку и прищуривается. Веки тяжелеют после бессонной ночи. — У меня в графике пустота до конца месяца. Ми На коротко фыркает, облокачиваясь на подлокотник дивана. — О, сладкий, — она чуть встряхивает головой, звеня колечками на мочках аккуратных ушей. — На тех, которые помогут все это замять. А еще фан-встречи, съемки, интервью на радио и ТВ. Они там график тебе так плотно забьют, что в туалет сходить некогда будет. Кровь из носу им нужно показать, что ты у нас образцовый мальчик. Су Бон хмурится. Он ожидал, что прилетит за вчерашний срыв сильно, но не в таком же ключе. — С хуя ли? — С того, — Ми На качает ногой, — что если бы это было разово, тебя бы пожалели. Подумаешь, артист перенервничал. Все пожали плечами, и пошли есть рамен. Но у тебя ведь уже коллекция, да? То одно, то другое, — она тычет в него пальцем, словно расставляла акценты, лениво следя за ним глазами. — Особенно после истории с наркотиками. Тебе стоило ходить по сцене на цыпочках и не привлекать внимания. А ты? Берешь и уходишь посреди концерта. Су Бон матерится сквозь зубы, опуская голову. — Ебаный цирк… Она снова щелкает пузырьком жвачки, звук в тишине звучит почти издевательски. — Цирк — это ты устроил, darling, — она специально коверкает слово, вытягивает его с фальшивым акцентом. Хмыкает, замечая, как у него дергается скуловая мышца. — Один скандал, второй, третий… Ты сам себе яму роешь. Так что забудь про отпуск. Все, что тебя ждет в ближайшее время, — камеры, сцена и улыбка пошире. Су Бон вскидывает голову, тычет пальцем в сторону ее ноги, качающейся взад-вперед. — Говоришь так, будто кайфуешь от этого. — А я и кайфую, — пожимает плечами Ми На, ее губы кривятся в ленивой усмешке. — Я предупреждала. Но ты снова сделал по-своему. И теперь все вокруг решили, что с тобой надо только жестко. Хотел шоу? Ну так вот оно. Зрителей больше, чем на стадионе. Она смеется тихо, и снова откидывается на диван, обдавая пространство сладким запахом клубничной жвачки. Су Бон на мгновение закрывает глаза, чувствуя, как под ребрами давит — не то злость, не то усталость. Ми На встает с дивана, лениво потягиваясь. Мешает запах сладкой жвачки с легким ароматом парфюма, оставляя его висеть в воздухе. — Ладно, герой, — она хлопает ладонью по его плечу мимоходом. — Удачи тебе с твоими концертами. А я пойду попробую продюсера твоего успокоить, пока он себе все волосы не выдрал. Она усмехается и, звякнув браслетами, выходит, оставляя за собой щелкнувшую дверь. В комнате становится непривычно тихо. Су Бон откидывается на спинку стула, упирает взгляд в потолок, где неон от вывески с улицы рисует дрожащие розовые полосы. Звук кондиционера вливается с гулом техники, но ему все кажется вязким и далеким. Он пытается представить себе тур, новые треки, фанатов. Но быстро понимает: все это хуйня. Подколы Ми На жужжат в голове, как комары, но ужалить толком не могут. Слова — это шум. Штрафы, скандалы, визг фанатов, бумажки с печатями — тоже шум. Фон — сторонний, как гудки такси, вывески 24/7, запах кимчи из соседней квартиры. Все это можно отработать, отболтать, откупить. Особенно если учесть, что про то, с кем он ушел с концерта, вроде как никто не пронюхал. Вроде. Настоящий вопрос не растворился в толпе фанатов и их визге — он сейчас сидит у него в квартире и никуда уходить не собирается. Су Бон потирает переносицу, большим и указательным пальцем. Делает глоток кофе — уже холодного, теплая горечь превратилась в железный осадок. Он морщится, щелкает пальцами по пластиковому стакану и отодвигает его так резко, что по столешнице прокатывается глухой звук. Да и хуй с ним. Ну правда. Пусть катится как катится. Сколько можно себя накручивать? Не школьница же, чтобы под одеялом реветь и подушку кусать. И не через такие пиздецы проходили. Замнет на первое время, а дальше уж как пойдет. Не будет же Нам Гю до последнего давить, правда ведь? В зеркале окна виднеется силуэт — низко висящие неоновые полосы улицы бросают в комнату полосатые тени, как лапы животного. За окном Сеул дышит, и дыхание доносится сюда — металлическое, влажное, близкое. Су Бон прикрывает глаза, позволяя шуму студии заглушить мысли, и, слыша шорох чьих-то тяжелых шагов по коридору, разочарованно стонет, закатывая глаза. Пальцы на подлокотнике непроизвольно бьют короткий ритм. День обещает быть невъебически хуевым.

***

— Ну нихуя себе. А что за повод? — слышится насмешливый и слегка высокий голос, перебитый шумом и гулом. — В честь какого праздника у меня тут приватное стриптиз-шоу? — Ебанутая? — морщится Нам Гю, стоя без футболки, пока кожа на плечах блестит после недавнего душа, и по ключицам скатываются мелкие капли воды. Джинсовые темно-серые шорты с низкой посадкой висят чуть свободно на бедрах, и пальцы торопливо застегивают блестящую пряжку ремня — металл холодит ладонь, цепляется за кожу, оставляя легкое жжение. Он бросает косой взгляд на экран. — Сама виновата, что позвонила не вовремя. Се Ми хмыкает, но звук почти тонет в электрическом треске линии. Нам Гю опускает голову, матерясь себе под нос, никак не попадая в дырочки, и, стоя посреди квартиры Су Бона и разговаривая с ней по видеосвязи, не может не думать о том, как все это до ужаса чертовски странно и нелепо. Из-за приоткрытого окна тянет прохладой: пахнет мокрым асфальтом, озоном и табаком с чужих сигарет. Наконец застегивая ремень, Нам Гю наклоняется к столу и слегка разворачивает ладонь, чтобы скрыть от Се Ми персиковые шрамы, прорезанные еще не зажившими полосами, и глупую керамическую кружке какой-то совершенно несуразной формы — толстую, белую и с принтом волка. Нелепая от начала и до конца — от ручки до того факта, что ее Су Бон купил специально для Нам Гю. Устал, видимо, слушать претензии про то, что Танос постоянно скапливает горы пустых чашек возле стола и на кухне, так что неоткуда даже воды попить. Су Бон в один день просто вернулся и поставил прямо перед Нам Гю это чудо из керамики. — Вот тебе своя, не выебывайся, — бросил в полоборота. И все. Теперь этот абсурдный волк с круглой мордой стал почти обязательной частью быта. Конечно, Нам Гю все равно постоянно находил и в ней разводы кофе или липкий ободок от энергетика, но жаловался меньше. Странно это было как-то — и жаловаться, и в целом держать ее в руках. Но когда пальцы обхватывают толстый край, есть в этом есть что-то глуповато теплое. Сейчас он подносит кружку ко рту и тянет глоток — жидкий, теплый чай с привкусом пакетированной заварки. Губы обжигает, язык скользит по внутренней стороне зубов, ловит это неприятное послевкусие. Се Ми хохочет где-то в углу экрана, поддразнивает, зовет показать еще «приватных танцев», шутит что-то про «ситуация, конечно, странная, но на всякий случай, наверное, надо бы подрочить», но Нам Гю лишь отмахивается и скользит взглядом по комнате, где все пропитано присутствием Су Бона. Она давит на него деталями. Пепельница на столе — забитая, пепел серый, слипшийся, сигареты сломанные пополам. На диване куча одежды: мятая толстовка, чужой запах, впитавшийся в ткань — смесь табака, стирального порошка и чего-то личного, едва уловимого. На подоконнике банка с жвачкой — крышка липкая и в отпечатках пальцев. Пять дней — будто мелочь, но, казалось, — целая маленькая жизнь. За это время они и правда успели пройтись по всей линейке «Марвел» — от «Железного человека» до последних фильмов. Нам Гю, конечно же, матерился при каждом пафосном кадре: «Ну шикарно, еще один мужик в трико», «Господи, да кто вообще это смотрит?». Но на третьем фильме за шутками начали проскальзывать паузы, и он невольно стал смотреть внимательнее. При Су Боне он делал вид, что это «полное дерьмо», что сюжет «наивен», но когда его рука все чаще случайно касалась подлокотника, ближе ощущая кожу, камера ловила крупный план — слезы, крик, последнюю жертву героя, — а от теплого неона подсветки черты лиц становились мягче и тоньше, — в груди щемило так, что было страшно. За собственное сердце. Когда в первый день Су Бон вернулся таким, что на лице от усталости у него не хватало ни для какой-либо эмоции места, Нам Гю отчего-то не смог выдавить из себя ни слова, хотя с утра был настроен серьезно. А когда тот бросил на диван пакет и устроился рядом, Нам Гю почему-то и вовсе решил не трогать лишний раз. В пластике шуршали две пачки сигарет, горечь холодного кофе, что-то химическое от энергетика и пара пачек лапши. Су Бон похлопал по дивану ладонью, кивнул в сторону телевизора и бросил что-то вроде “Ready for the movie night, Nam Su?”. И даже имя, исковерканное в привычном обращении, выпало мягко. Нам Гю поправлять не стал. Не хотелось. Не в тот момент. И сейчас он почти уверен: не поднимать старые темы — лучшее решение из всех возможных: они начали проводить вместе почти все время. Вернее, вечера — непонятно, как и почему. Долгие, вязкие, как сигаретный дым, когда окно закрыто. Нам Гю мог свалиться прямо на диван Су Бона и уснуть, вытянувшись, будто дома. А на следующий день, после долгий часов студии, Су Бон оказывался уже у него — в квартире, где вечно пахло пылью и острым супом, и сидел там часами, напевая что-то под нос, копаясь в ноутбуке и изредка перекидываясь парой фраз, не переставая тянуть свой химозный вейп. Постепенно они будто растягивали друг на друга права. Один забывает зарядку и прикуривает чужую сигарету. Другой оставляет на столе пепельницу с недокуренными бычками. Один тащит лапшу, другой — соджу. Телевизор вечно работает фоном, плоский свет заливает стены, превращая их в экран для теней. К полуночи разговоры переходили в мелкие ритуалы: кто займет какой «угол», чья очередь за едой, кто пойдет в магазин за догоном. Нам Гю замечает, как Су Бон неохотно встает в два ночи, чтобы дойти до конбини. Ворчит и морщит нос, но делает это. Все это выглядело странно даже со стороны, и Нам Гю, с его тонкой, почти болезненной внимательностью, не понимал ни хуя. Могли сцепиться на ровном месте, чуть ли не схватиться за горло, а через час уже сидели плечом к плечу, ели из одной пачки кимчи и смеялись над тупым шоу, споря, какой персонаж самый конченый идиот — Нам Гю неизменно отмечал, что, наверное, он сам. Неделю назад они целовались в машине до онемения губ, потом шарахались друг от друга, словно заразились чем-то смертельным. А теперь — уют, граничащий с привычкой. Будто то не с ними происходило. Будто не было ни того электричества, ни этих искр. Нам Гю видит: Су Бону так проще. Упустил момент поговорить в первый день, а потом осознал, что выбивать из Таноса разговор — все равно что ломать бетон ложкой. Поэтому просто кивнул. Принял правила. Днями Су Бон торчал в студии, на фан-встречах, интервью, а вечерами их разговоры никогда не касались главного. Ни поцелуев. Ни тех взглядов, от которых подскакивал пульс. Ни того странного жара в висках, когда пальцы касались друг друга на общем подлокотнике. Для Су Бона любое слово на эту тему было, как зажигалка в бензине: слишком опасно. И он отскакивал, как от огня. Нам Гю это видел, знал и молчал. Когда их колени сталкивались под столом, Су Бон дёргался так, словно прикоснулся к батарее под током. Нам Гю прикусывал губу до крови, и вкус металла оставался во рту ещё долго. Злость это была? Разочарование? Жажда? Он уже не разбирался. Просто чувствовал дрожь в челюсти и маленький след — как напоминание, что это все реально, а не приснилось. Но в одном он был уверен: лучше вот так — пусть с перекошенными гранями, с этими неловкими столкновениями и фальшивой бытовой теплотой — чем снова неделями играть в молчанку. Поэтому Нам Гю выбрал самое простое. И самое трудное. Забить. Прикосновение легче разговора. Сдаться — легче, чем начинать выяснять. Заглушить мысли можно чем угодно: таблеткой, стаканом соджу, дымом. Пока Су Бон рядом, в пределах вытянутой руки, все остальное не так важно. Танос сидит на диване и смеется — громко и как-то по-детски, отчего уголки глаз морщатся, а плечо вздрагивает. Танос кивает в такт какой-то идиотской мелодии из фильма, барабанит пальцами по колену, а потом вдруг начинает мурлыкать под нос бит, сочиненный на ходу. И это тоже лучше любого разговора. Да, блять, лучше чего угодно, потому что их разговоры обычно заканчиваются одинаково: или кровь на губах — от укусов, от кулаков, неважно; или невозможность смотреть друг другу в глаза. А пока получается держать язык за зубами, Су Бон даже не тащится по ночам в клубы и не липнет к фанаткам. Он остается здесь. С ним. Смотрит фильмы, ест лапшу, скидывает пепел в переполненную пепельницу, вкидывает свои глупые английские фразочки и улыбается. Уделяет время только ему. Нам Гю. И от этого до одури приятно. До глупой улыбки, которую приходится прятать в кружку. За эти пять дней у них собралось целое стадо странных моментов, случайных и нелепых. Нам Гю прокручивает их в голове, как ленту, порезанную и перемешанную в хаотичном монтаже. Мятая толстовка Су Бона, брошенная на его диван, пахнущая лимоном и сигаретами. Чужая зарядка, торчащая из розетки. Дурацкая керамическая кружка с волком, в которой теперь всегда остывает недопитый кофе. Смех, не совпадающий с моментом в фильме. Тепло колена, касающееся его колена. Все это казалось случайным, но именно из этого и складывалось настоящее. Честное, как запах перегара в утренней комнате. Живое, как ожог от чужой ладони. В первую ночь Нам Гю проснулся будто из-за чьего-то движения. Будильник не звонил, телевизор уже замолк: экран черный, но еще хранит остаток тепла. Подушка у головы была слегка нагрета со стороны, где недавно лежал пульт. Он не сразу понял, почему в груди непривычное ощущение тяжести. На плечах что-то лежало. Плед. Сбитый, с катышками на ворсе и крикливым принтом. Ткань кололась сквозь футболку. Нам Гю машинально дернул плечом, и плед скатился с шеи, но, не успев уйти, снова скользнул вниз — зацепился за локоть, по-ленивому прилип. Он провел ладонью по ткани: сухая, чуть жесткая, тянется за пальцами, оставляет ощущение тепла, будто уткнулся в чужую ладонь. Он хотел скинуть его окончательно, но рука вместо этого сжалась на краю. Поднес к лицу, вдохнул. Пахло Су Боном — табаком, которым пропитаны его толстовки, и чем-то удивительно спокойным. — Долбоеб, — выдохнул Нам Гю в темноту, скорее в ворс под носом, чем вслух. Голос вышел сиплый, с хрипотцой, и плед чуть дрогнул от его дыхания. И он остался лежать. Даже подтянул ткань ближе, уткнулся в нее, ощущая, как тепло накатывает волнами — сперва липнет к шее, потом к плечам, потом подбирается к груди. В горле першило от сухого воздуха, но дышать все равно было легче. Во вторую ночь на балконе тянуло холодом — первые звуки наступающей на сеульские улицы осени. Бетон под босыми ступнями был ледяным, будто сырая земля, и Нам Гю жался к стене, прикрывая плечи худой тканью легкой куртки. Толку было мало, но и заходить внутрь не хотелось — мысли суетились, как безумные, и под взглядом маячащих впереди многоэтажок было немного спокойнее. Он курил, смотря, как где-то впереди, под окнами его квартиры, растекался Ханган — удивительно мирный, он ловил отражение полной луны, наколотой на шпиль ярко освещенного Сеульской башни. Бумага для косяков кончилась, а потому к пальцам липла лишь сигарета — чуть влажная от его ладони и с ямками от зубов на фильтре. Он вдыхал глубоко, чувствуя, как дым резал горло, оседал горьким налетом на языке, и только потом выдыхал — медленно, так что клубы расползались перед лицом мутной завесой. Телефон был в другой руке. Экран светил прямо в глаза, лента скользила под пальцем без остановки: чужие лица, тела, музыка из динамика, рекламные блоги. Все одно и то же. Соседи этажом ниже орали караоке. Женский голос бился в потолок, срывался на визг, не попадая ни в одну ноту. Старая баллада, которую знает каждая бабка на рынке. Нам Гю фыркнул, но и прибавил на телефоне звук. Позади, в квартире, музыка была другой. Колонка на полную качала бит, и Су Бон, как всегда, двигался через комнату рвано. Руки резали воздух, он мотал головой, напевая себе под нос строки, иногда спотыкаясь о слова и тут же перезапуская их. Шорох ткани, когда он накидывал поверх футболки худи, скрип дивана под его шагами, короткие вздохи — все сливалось в фон. — Ты опять свои понты включил? — лениво бросил Нам Гю, не отрываясь от экрана. Голос чуть сдавленный — сигарета уже дотлела, обжигала пальцы, и он раздраженно стряхнул пепел на бетон. — Shut up and enjoy, bro, — отозвался Су Бон, но не сбился. Даже наоборот — начал подпевать громче. — Ну правда, блять, — Нам Гю выдохнул, облокачиваясь на перила. Посмотрел вниз, на желтые пятна фонарей под окнами. — Ты будто задыхаешься, когда читаешь. Не рэп, а астматический приступ. Он вдавил сигарету в бетон, проходясь ногтями по фильтру. Плечи ныли от холода, руки дрожали, но заходить внутрь все также не хотелось — там слишком яркий свет, слишком много дыхания Су Бона. Через полчаса они уже шли рядом по улице. Оба молчали. Ночь в Сеуле густая, пахла бензином и жареным мясом от ночных палаток. Под подошвами мирно хрустел гравий от их шагов и далеких, доносившихся волнами, машин. Нам Гю засунул ладони глубже в карманы шорт, чуть приподнял плечи, стараясь глубже уткнуться в куртку, но холод пробирался все равно. В голове было гулко от его же мыслей. Почти неосознанно он вдруг тихо начинал под нос повторять ритм, услышанный еще недавно в квартире. В такт шагам, будто от этого было легче идти. Су Бон подметил сразу. Замедлили шаг, развернулся к нему лицо и ухмыльнулся — широко, с нажимом. Зубы блеснули в желтом свете фонаря. — A-ha! Gotcha, — он вытянул палец и ткнул в грудь Нам Гю. Ноготь зацепил ткань футболки, оставляя крохотный след. Нам Гю резко отвернулся, сбивая его руку плечом и поджимая губы. — Пошел нахуй, — бросил сухо. Голос глухой, но чуть дрогнул от холода. Су Бон еще пару секунд шел с этой дурацкой улыбкой, потом фыркнул и подбросил в воздух ключи, ловя их на ладонь. Ритм шагов снова совпал с их дыханием. В третью ночь лампочка под потолком на кухне мигала в такт холодильнику. В раковине вода была едва теплой, тонкая струйка била по тарелке и звенела. Су Бон стоял, закатав рукава худи, в наушниках — провод болтался на груди, трещал бит, и он сам себе под нос подвывал, сбивая слова. В зубах сигарета, дым тянулся вверх и тут же лип к кафелю. — Ну нихуя себе, кто это тебя покусал? — лениво бросил Нам Гю, упираясь плечом в дверной косяк. На губах усмешка, глаза прищурены. Су Бон не повернулся, только дернул плечом, стряхивая капли с руки. — Да просто не хочу, чтобы мы тут от ботулизма сдохли, ya know. — Ого, — Нам Гю вскинул брови, — ты и такие слова знаешь? Тот выдохнул дым в раковину, пена чуть колыхнулась. — Shut the fuck up, smartass. Он мыл тарелку одной рукой, другой придерживал сигарету у губ. Чуть не уронил — мыло заскользило, пепел упал прямо в воду. Нам Гю ухмыльнулся, наблюдая. Су Бон резко чихнул. Вода брызнула, сигарета едва не вывалилась, и он, раздраженный, обернулся, указывая на кружку, где виднелись разводы вдоль стенок и темный осадок. — У нас тут, мать его, плесень уже семью завела. Будешь крестным? В комнате пахло пригорелым пластиком и табаком, а у обоих щеки красные — от смеха и бессонницы. На четвертую ночь телевизор уже молчал — синий экран застыл без звука, отражаясь в банках из-под пива и соджу. На столе громоздились пустые пачки лапши, смятые сигаретные коробки и пепельница, доверху набитая окурками. Су Бон лежал на спине, прикрыв глаза и закинув руки назад так, будто он на пляже, а не в прокуренной квартире где-то в центре Сеула. Нам Гю сидел подле, откинув голову на диван, и переводил глаза от одного угла потолка до другого. По венам медленно прокатывался MDMA — капсулы с прозрачной желатиновой оболочкой, внутри которых кристаллический порошок переливался, как мелкая пыль сахарной ваты, они закинули с час назад. Буднично запили, как витамины. В груди было тепло и липко, и каждый вдох отдавался сладким звоном в зубах, мышцы гудели, как струны, а кожа чесалась, словно оглаженная изнутри. Слух цеплялся за каждую мелочь: за треск лампы под потолком, за хрип вентилятора. — Иди сам, — бросил Нам Гю. Кожа казалась горячей и влажной, как после бега. Голос вытекал лениво, тянулся, будто жвачка. — Я всегда хожу, заебался. — Always crying, man, — буркнул Су Бон. Было слышно, как у него во рту перекатывалась жвачка — зубы щелкали о белую пластинку. — Соси, — уронил Нам Гю и, не поднимаясь, вслепую нащупал подушку. Схватил ее за край, поднял над головой. Метнул, не глядя. Удар вышел громкий — подушка шлепнулась прямо в лицо. Пух взлетел облаком, и на секунду вся комната превратилась в рой белых мушек. — Ах ты ж, блять! — заорал Су Бон, уже срывая с дивана вторую подушку. Метнул обратно. Нам Гю не успел прикрыться: мягкий удар пришелся в живот, и он сложился пополам, разрываясь на смехе. Через минуту они уже были на полу. Колени бились о паркет, пятки скользили, подушки летали в разные стороны. Воздух трясся от их криков. Слова сбивались на мат. MDMA катило по ним горячими волнами, каждая искра смеха отзывалась в груди пульсом, будто сердце прыгало через ступеньки. — Я тебя щас этой хуйней задушу, понял?! — сипел Нам Гю, и голос срывался до хрипа. Горло горело, язык сухой. Он катался по полу, держась за ребра, пока боль от смеха была сладкой и щекотала внутри. — In your dreams, asshole, — фыркнул Су Бон, задыхаясь и обрушивая удар подушки сверху. Лицо красное, волосы в пуху, футболка съехала с плеча, открывая дрожащий на шее пульс. Сверху глухо ударили по потолку. Три коротких удара, раздраженно. Су Бон схватил подушку, запустил ее вверх, заорал во всю глотку: — Kiss my ass, you assholes! Метнул подушку в потолок так, что пух посыпался обратно, завяз в волосах, прилип к потной коже. Нам Гю захлебнулся смехом, завалился на спину и закрыл лицо руками. Горячий воздух прилип к ладоням, а пальцы — влажные. — Идиот, — простонал он, хрипя, не убирая рук, и смех все еще дрожал в голосе. Су Бон уселся рядом, тяжело дыша. Красные щеки и сбитая на плече футболка. — А ты сам не орал бы — и соседи спали бы, — огрызнулся он, но уголки губ все еще тянулись вверх. Вибрация смеха не отпускала. Они лежали среди взорванных подушек и смятых одеял и собственных тел, словно подростки. MDMA тянуло их в одно общее поле — границы кожи стирались. Пух щекотал нос, пахло пылью, перегаром, табаком и чем-то сладким, едким, как карамель, расплавленная на сковородке, — смех, химия и тепло. И на секунду будто правда — пятнадцать лет. Сбившееся дыхание и ощущение, что весь мир сжался до маленькой комнаты. — А куда это ты нарядился, будто на свидание? — лениво тянет Се Ми, вырывая Нам Гю из мыслей. В руке у нее пластиковый стакан с айс-латте, по стенкам которого медленно сползают струйки растаявшего льда. Она делает глоток через трубочку и щурится. Телефон стоит, прислоненный к кружке, экран чуть наклонен, и в нем видно, как на фоне мелькают какие-то люди и вывески. Судя по звукам, она идет по шумной улице. Нам Гю натягивает черную футболку, и та мягко цепляет плечи. Он поправляет горловину, вытаскивает наружу тонкую серебристую цепочку и пальцем нащупывает холодный металл у ключицы. Чуть наклоняясь к зеркалу над столом, чтобы уловить, как она блеснет на фоне свободной ткани. Коротко скосив глаза на экран, усмехается уголком губ. — Матери сказать пару ласковых. Се Ми щурится. Брови свелись к переносице, губы чуть поджаты. В толпе позади кто-то громко фыркнул, и она машинально обернулась — мелькнули кепка, пластиковый стакан, блеск солнца на линзах. Потом снова возвращается к экрану, садится на лавку, подтягивая телефон ближе к лицу. — Это ты так объявляешь, что на тот свет собрался? Нам Гю коротко фыркает, откидываясь спиной на стола. Футболка чуть задралась, и край давит в поясницу. Кольцо он вертит между пальцев. — Близко, но не то, — уголок рта дергается. — На могилу иду. Лед в ее стакане сталкивается с пластиком. На улице снизу доносился визг тормозов, запах прогретого асфальта и жареной рыбы из соседней забегаловки просачивался сквозь неплотно закрытое окно. Се Ми чуть ведет плечом, поправляя лямку сумки. Ремень скользит по ткани с тихим шорохом, и Нам Гю не может не ответить, как тяжелеет взгляд. Блять. Зря сказал. — На могилу? — усмешка выходит с изломом. — Ну ты и выбираешь маршруты. Может, составить компанию? Нам Гю смотрит мимо экрана, поправляя футболку у пояса, проводя ладонью по волосам. — Обойдусь. Се Ми поджимает губы, делает короткий вдох. На щеке от солнца виднеется блеск. — Да ладно тебе, — не унимается она. — Ну, мало ли… вдруг вместе легче будет. Она прищуривается чуть дольше, чем надо, и в голосе проступает мягкость, выдающая тревогу. Нам Гю отводит взгляд. Смотрит куда-то вбок, на облупившуюся краску у окна, тянет футболку вниз, пальцами приглаживает волосы, оставляя ладонь на затылке. Говорить, что, вообще-то, он уже идет туда вместе с Су Боном, не хочется. Знает, что последует после этого, — за все последние дни, которые Нам Гю ощущал как бесконечный сон, Се Ми осуждала его неизменно. В целом, была права — вся та неопознанная странность, происходившая теперь между ним и Таносом вряд ли сулила что-то хорошее и вела к хоть чему-то адекватному в конце. Когда все это выльется в очередной взрыв — лишь вопрос времени. — Да че ты пристала, а? С тобой там только хуже будет, — отмахивается он коротко и тут же шумно выдыхает, переводя тему. — За каким хуем ты звонила вообще? Се Ми на секунду прикусывает губу, но тут же возвращает привычный тон. Делает глоток из стакана и фыркает. — Да от скуки, — бросает она, и пальцем машинально стирает влагу с ободка. Делает паузу, облизывает пересохшие губы, и в уголках появляется та самая ее кривоватая улыбка, от которой всегда попахивает подвохом. — Но могу рассказать про Мин Су. Нам Гю закатывает глаза. Ну конечно, блять, и как я не догадался. Все его общение с Се Ми последнюю неделю сводилось к тому, как мила и невинна наивность и скромность Мин Су, какой же он, оказывается, умный и добрый, и как смешно наблюдать за тем, как он скромничает. Бесконечный сериал — один сплошной фан-клуб Мин Су. «Представляешь, он носит пакеты соседке по лестнице. Ей тяжело, а он такой… джентльмен». «Он отказался взять у меня деньги за кофе, сказал, что угощает, — ну такой милый». «Ты бы видел, как он краснеет, когда его хвалят. Ну совсем как ребенок». И все в таком духе. Нам Гю тогда только хмыкал: ага, герой, таскает пакеты бабкам — аплодисменты, блять. Кофе за три тысячи вон купил — вот это жест щедрости, конечно, мать Тереза в мужском обличии. — Про этого черта я ничего не хочу знать, — язвит он, даже не подбирая тон — слова сами пролетают сквозь зубы. Се Ми закатывает глаза в ответ, но без особого раздражения. Вздыхает, откидываясь на спинку лавки. В наушнике слышно, как где-то рядом хлопает дверь магазина, шум улицы накрывает ее голос, но сквозь него всё равно пробивается странная мягкость, которой она обычно не светит. — А у тебя выбора нет, — она усмехается и тянется куда-то мимо камеры. В кадр на долю мгновения попадает ее тонкое запястье и ногти с черным лаком. — Погоди, сейчас тебе сообщения перешлю. Телефон дрожит в ее руках, камера на секунду ловит потолок и чей-то локоть за спиной. Слышно, как она щелкает по экрану телефона. Нам Гю едва ли не стонет и, сгибая пальцы, постукивает костяшками по столешнице. — Бля, умоляю, не надо. — Надо-надо, погоди. Нам Гю смиренно выдыхает и садится на край стола, обхватывает ладонью колено и чувствует под пальцами шероховатую ткань джинсов. На дисплее вспыхивает уведомление. Он скользит большим пальцем, открывает — и сразу получает в лицо сахарной ваты больше, чем можно вынести. «Не забудь надеть шарф, вечером похолодает ☺️» «Береги себя, пожалуйста». «А я сегодня видел котенка у метро. Такой смешной, упал прямо в коробку, а потом снова вылез 🐱» «Ты не забыла поесть?» И в конце: стикер с каким-то мультяшным песиком, который обнимает сердце. Пиздец. — Сестренка, — Нам Гю закатывает глаза, пролистывая вверх и вниз с десяток сообщений Мин Су. — Если человек пишет «мяу», это значит, что он хочет отсосать. — Нам Гю! — возмущенный вскрик, почти тонущий в шуме улицы. Она чуть отводит телефон от лица, будто не верит, что это прозвучало в ее динамике. — Ну или, — лениво добавляет он, подцепляя цепочку на шее и возвращаясь к видеозвонку, — хочет, чтобы ему отсосали. Но сомневаюсь, что в случае с Мин Су это вообще возможно. Он и свой член, наверное, боится. Если он у него вообще есть. Се Ми зажмуривается резко, будто кто-то пыль в глаза швырнул, и машет рукой в камеру — пальцы с облупившимся черным лаком мелькают слишком близко к объективу. На секунду экран заполняют её ладонь и смазанный силуэт кольца на среднем пальце. Жест такой отчаянный, будто она и правда пытается оттолкнуть его слова физически, прямо сквозь стекло. — Я тебя сейчас в блок кину! Нам Гю лишь медленно склоняет голову набок и щурится. — О боже, я уж думал, никогда до этого не дойдет, — протягивает. — Давай, сделай уже, наконец, одолжение. Се Ми на экране поджимает губы в тонкую линию и отворачивается, отодвигая телефон чуть в сторону. Пряди ее длинных волос скользят по щеке, отражая неоновые вывески позади. Где-то над ее головой мигает красная буква «ㄱ», свет дрожит на ее коже, и от этого она кажется почти киношной. Нам Гю какое-то время смотрит прямо в экран, потом щелкает ногтем по пластиковой бутылке с водой. Глухой звук отдается в тишине комнаты. — Че ты дуешься-то? — бурчит он, ковыряя пальцем цепочку на груди. Се Ми молчит. Раздраженный выдох вырывается сам собой. Блять, ну и за что мне все это? — Ну и че ты молчишь? — Нам Гю снова поднимает взгляд на экран. Глаза пробегают по Се Ми — от ключиц до подбородка. Она в черном платье: тонкие бретели, слегка блестящая ткань. Неформально и дерзко. Он усмехается с издевкой: — Вырядилась еще, как шлюха. В ответ — ноль эмоций. Она продолжает что-то листать пальцем вне кадра, будто и не слышит. Нам Гю закатывает глаза, тянет паузу. Наконец, сдаваясь, все же бросает: — Очень красиво. Се Ми моментально возвращает взгляд в камеру. Хмыкает, медленно наклоняясь ближе, так что свет вывесок снова играет в ее волосах. Неон позади подсвечивает волосы красноватым отблеском, и они блестят, как мокрые. Подбородок опускается на ладонь, пальцы барабанят по щеке, пока второй рукой она отодвигает в сторону стакан с трубочкой. — Ну неужели, — протягивает она с усмешкой. — Первое доброе слово от тебя за весь разговор. Не может быть. Нам Гю лишь фыркает. Несколько секунд они молчат: на ее стороне врывается звук — визг тормозов и автомобильный гудок прожигают динамики. Камера чуть дрожит от басов, доносящихся из машины. У него же — глухое тиканье часов и шорох ткани: нога задевает одеяло, свалившееся с кровати на пол. Нам Гю думает, что это, наверное, даже мило — то, как Се Ми говорит о Мин Су. Тут же, конечно, морщится презрительно от этой мысли, но не может отрицать — если отбросить всю приторную и сопливую ваниль и пудру, что-то теплое, бесконечно уютное и недосягаемое в этом есть. Конечно, так бы он не хотел — скорее всего, пара подобных сообщений — с сердечками, обнимающимися котиками и розовыми зайчиками — и его бы вывернуло. Он предпочел бы что-нибудь более физическое. Граничащее, может, с грубостью, но искреннее. Чтобы кожа чувствовала, чтобы все без фильтров, — прямое и телесное. Но все же, смотря на то, как Се Ми все чаще сидит в Пентагоне, а Мин Су специально меняется с другими официантами, чтобы попасть именно к ее столику, Нам Гю не может не чувствовать в груди тянущее, томящееся жжение в груди разрастающееся мерзкое жжение. Нет, так он не хотел бы. Но хотел бы иметь возможность. Се Ми, будто почувствовав через отведенный в сторону взгляд все чужие мысли, вдруг резко пододвигает к себе пластиковый стаканчик вновь, и, шумно втягивая кофе, чтобы привлечь внимание, бросает совершенно непринужденно: — А твой долбоеб там как? Нам Гю вздрагивает, чуть дергая плечом, и тут же морщится. Вопрос не из приятных, особенно из уст Се Ми. В глазах на долю секунды появляется кислая капля раздражения, как разлившийся по языку лимонный сок. — Ну и нахуй тебе это знать? — Ну как же, — хмыкает Се Ми. — Надо же понимать, в какие дни с тобой хоть разговаривать можно, а в какие лучше за километр держаться. У тебя ж настроение от этого клоуна процентов на 90 зависит. Нам Гю едва сдерживается, чтобы не послать ее тут же, и цыкает. Списывает фразу на то, что Се Ми всегда была остра на язык, и она не была бы собой, если бы не попыталась задеть за живое. — Блять, логика железобетонная, — цедит он, чуть прищуривая глаза и наклоняясь ближе. Тычет пальцем в центр, через экран указывая на нее. — Если ты частенько видишь, что я не в духе, может, все-таки дело в тебе, м? — Или все же в том, что ты в очередной раз лезешь в какое-то полное дерьмище и сам же от этого страдаешь. Марафон хуевых решений, — парирует Се Ми, фыркая. Отводит взгляд, поднимает вторую руку, лениво и насмешливо рассматривая свои ногти. Чуть стучит по кольцу на большом пальце. — Или я не права? Он хмыкает. — Не помню, чтобы ты вообще хоть раз была права. Она снова смотрит прямо в камеру, прищурилась. — Это потому что ты долбоеб и нихуя кроме Таноса своего не видишь. Вот же сука. Слова режут. Нам Гю даже не замечает, как сжимается челюсть. — Блять, Се Ми, еще одна такая фраза, и я… — Что? Бармену запретишь мне наливать? — перебивает она тут же. Вздыхает устло и качает головой. — Или опять на Мин Су отыграешься? Кончай свою слабость за счет других перекрывать, достал. Прежде чем мне угрожать или поносить кого-то, с собой разберись, придурок. Ты только себе хуже делаешь. Гул в ушах усиливается. Нам Гю почти чувствует, как кровь пульсирует в висках. Нет, ну она охуела? Он сжимает ладони в кулак. — Да пошла ты, стерва, блять, — шипит и уже тянется пальцем к завершению звонка, как Се Ми вдруг меняется в лице и, словно чувствуя его движение, ладонью останавливает в воздухе. — Нам Гю, — она выдыхает коротко, и ее голос, раздраженный всего мгновение назад, теперь звучит тише и мягче, почти осторожно, скатываясь в искреннее волнение на последней ноте. — Мы давно знакомы. Не буду отрицать, ты тот еще ебанат, да и мудак редкостный, но мне не все равно, понимаешь? Последний раз я видела тебя в таком раздрае, когда к тебе тот придурок в колледж ездил. Уж не знаю, что там у вас было, но сейчас картина до боли похожая. Нам Гю вздрагивает. Он знает, о ком она говорит, и почти тут же чувствует старый аромат гиблых мальв и металла, который словно откликается на языке привкусом крови. Он хочет отмахнуться, но тело выдает дрожь. Последнее, что он хотел бы, — проводить параллель между Су Боном и своей первой любовью. Но не признать не может — сходство есть, и не малое. По крайней мере в том, как паршиво Нам Гю от этого. — Глаза промой, — процедил он, растирая кожу под кольцом, немного сползшим с пальца. — Тебе кажется. — Да как скажешь. Что хочешь говори, но себе не пизди только, ладно? — она тут же тушит раздражение, стараясь не скатиться в искреннюю злость. Нам Гю прекрасно знает, почему: Се Ми всегда терпеть не могла, когда что-то выходило за грани ее моральных принципов и понимания того, как надо жить. И, видимо, все то, что он делает с собой сейчас, — как раз такой случай. Блять, вот везде ей свой нос сунуть надо. — Я серьезно, Нам Гю, — продолжает она, едва ли делая паузу, будто боится, что он снова решит сбросить вызов. — После всех этих его выкидонов, после того, как Мен Ги тебя в подсобке нашел, ты реально хочешь это продолжать? Вы что, в ебаный ромком играете? Ты еще переедь к нему, ну правда. Я, блять, и так вижу, что ты у него сейчас, и это полный пиздец. Ты понимаешь, что так не может продолжаться вечно? Ты же сам себя мучаешь. — Мы просто общаемся, — отвечает коротко Нам Гю, смиряясь с тем, что от него сегодня, видимо, не отстанут. — Даже лучше, чем раньше. Понимает прекрасно, что звучит совсем по-детски и глупо. Это общение — как пластырь к отрубленной руке. Едва ли прикрывает хоть толику напряжения между ними и совсем не решает того, что давит на грудь и скручивает живот при одном лишь выдохе рядом. Никак не помогает с ночными кошмарами — а их за последнее время Нам Гю пережил немало. Кошмарами они были вовсе не от того, что происходило в них что-то плохое, — как раз наоборот. Кошмарами были они от того, что, просыпаясь, Нам Гю понимал, что это был лишь сон. Се Ми лишь хмыкает в ответ, скептично кивая. — Ага. До твоего первого срыва. Нам Гю закатывает глаза — уж слишком бредово начинает звучать поток мыслей из чужих уст. — Блять, да не будет у меня никакого срыва, что ты несешь? — Ну конечно, — тянет она, медленно кивая и прикрывая глаза. — Ты же лучше всех всегда знаешь. А Мен Ги, между прочим, согласен со мной. И Мин Су… Нам Гю вскидывает голову резко, сильнее стискивая в ладони телефон. — Ты и этому уебку все распиздела?! — Ну да, — пожимает плечами Се Ми. — И извиняться не буду. Он, кстати, сам первым тему поднял. Видимо, заметил что-то и допрашивает теперь. О тебе только рад поговорить. Наверное, подход найти пытается, чтоб прилетало меньше. Она едва слышно хмыкает, откидываясь поудобнее на лавочку, и на пару мгновений отвлекается, бросая взгляд куда-то вдаль, поверх экрана. Нам Гю давит на переносицу, будто ищет касанием кнопку сброса. Под пальцами — горячая, липкая кожа; в горле — сухость. — Пиздец, — только и выдыхает он, проводя рукой по лицу. Се Ми кивает, словно соглашаясь с ним, но совсем по другому поводу. Ведь все происходящее описать другим словом и нельзя, и это понимают прекрасно оба. Проблема лишь в том, что один из них совершенно отказывается что-либо с этим делать. Се Ми наклоняет голову, скользит взглядом по его лицу, будто читает бирку на бутылке. На мгновение в ее лице мелькает жалость — тонкая, липкая, но она тут же смывает ее шумным выдохом, путающимся в шуме толпы прохожих за ее спиной и шорохом шин по асфальту. — Ты не думал, что ему просто удобно? — тихо и почти ровно начинает она, стараясь подобрать слова верно. — Что сейчас вообще из-за жалости может тебя рядом держать? А как надоест — полетишь со свистом. Нам Гю поджимает губы, чуть вскидывая голову и заправляя назад еще влажные волосы. Пряди липнут ко лбу, и мелкие капли воды, задерживаясь у виска, стекают ниже и замирают у линии челюсти. Конечно, он об этом думал. Более того — знал. Знал, что Су Бон из жалости не выкинет его — и воспользовался этим. Знал, как сделать так, чтобы тот поверил, — все произошедшее в прошлом и теперь можно расслабиться. Смешно, ведь по сути между последними пятью днями и недельным молчанием не было никакой разницы — ни то, ни другое не приближало к какому-либо итогу ни на грамм. Разве что теперь юзать стало веселее — соупотребитель всегда под рукой, да загнаться под химией куда сложнее: пока рядом без конца дергаются, смеются, напевают какой-то необъяснимый бред и предлагают, наверное, самые конченые идеи из всех, какие вообще могли прийти в голову, становится совсем не до внутренних переживаний и тоски. — Что ты вообще планируешь делать дальше? — продолжает Се Ми, чуть наклоняясь, будто даже через экран телефона пытаясь поймать чужой опущенный взгляд. — Так и тереться возле него и послушно рот открывать, когда попросят? Ты уже понял, что от Су Бона ничего не дождешься, и теперь тупо мучаешься со своими чувствами, пока он снова их в грязь не втопчет. — Если он готов держать меня рядом на таких условиях, то и какая мне разница? — срывается как-то слишком тоскливо и тускло, и Нам Гю тут же откашливается, возвращая привычный тон. Машет рукой, фыркая. — Не переживай, не развалюсь. Дружба, не? Не слышала? — Это не дружба, а блядское горячо-холодно. Этот ублюдок делает с тобой, что хочет, а ты ведешься, — Се Ми хмурится, плохо скрывая свое возмущение. Нам Гю почти уверен — будь они рядом сейчас, она точно ударила бы его в плечо от досады. — Нельзя дружить с тем, к кому у тебя чувства. Ты ведь любишь Таноса. Нам Гю вздрагивает, чувствуя, как начинает кружиться голова. Ее слова — последнее, что он хотел бы слышать, находясь в странной и химической дымке последних дней. Лезть не в его собственные дела — первое, что стоит в самых конченых и мерзких поступков по его личному мнению. Не думая и не зная, как сдержать порыв раздражения, тоски, боли, отчаяния, он выдыхает, резко вскидывая голову и сощуривая глаза. — Да, люблю. И тебя это никак не должно заботить, — бросает Нам Гю, опуская голос на тон ниже. — Это мои блядские чувства, и мое блядское дело. Я сам могу решить, как быть дальше. Поняла? Буквы — как плевок кровью. Он чувствует, как сердце будто на миг останавливается и с новой силой бьет в грудь от всего накопившегося внутри — сам не верит, что сказал это так открыто и явно. Се Ми на экране не удивлена и не обижена совершенно — лишь закатывает глаза. Пока у нее чуть дрожат ресницы, а волосы, потревоженные ветром, лезут в лицо, цепляясь вокруг блестящего от солнца металла пирсинга, она уже открывает рот, чтобы возразить, вновь пустить по кругу свою тираду и попытки вдолбить в голову Нам Гю хоть одну здравую мысль, как вдруг ее перебивают. И совсем не так, как можно было бы ожидать в эту секунду. — Dude?... Слово врезается, как палец в незащищенную розетку. На экране телефона, который Нам Гю держит у лица, последнее беглое отражение — Се Ми, удивленно вскидывающая брови. Экран гаснет: картинка рвется, как ткань. Маленький прямоугольник тухнет, оставляя за собой лишь тихий щелчок и краткий синеватый отблеск на ладони. Прежде чем осознать случившееся, Нам Гю успевает почувствовать, как в груди все куда-то проваливается и подскакивает. Паника и какое-то совершенно тупое, скользящее по горлу отчаяние, накрывают его головой. Он слышал. — Блять, — срывается едва слышно, но, пока на языке металлический привкус, Нам Гю, конечно же, предпочел бы описать это как пиздец. Конечный и бесповоротный. Он слышал все. Каждую букву и каждое слово. Он же должен был вернуться позже? — беглая и совершенно бесполезная теперь мысль. Нам Гю выдыхает шумно и оборачивается, чтобы встретиться с Су Боном взглядом. Тот стоит в дверях, вдавливая плечо в косяк. Щурится, моргает редко, смотрит прямо, но взгляд мутный — будто его только что приложили кулаком в висок, и он пытается собраться, удержать равновесие. Не минута, а замедленный во времени кадр, размазанный в тревожно бегающих по углам комнаты зрачках. Пыль тянется тонкими нитями — она висит, медленно качаясь в лучах, ломая перед напряженным и слишком внимательным взглядом картинку. Жалюзи режут воздух полосами, как бритвами. На полу — свет и тень, ломанные квадраты, на их лицах — те же самые, но дрожащие. Дышать тяжело. Слишком тихо, и собственные вдохи слышатся как чужие. — Мне… не послышалось? — спрашивает Су Бон, и его тихий голос звучит оглушающе громко в нависшей меж ними тишине. Нам Гю молчит и сжимает телефон в ладони — так, что экран оставляет отпечаток на коже: теплый пластиковый след. Он кусает изнутри щеку. Вены на суетящихся руках проступают сильнее, пока в них скачет сорванный пульс. В голове каша: он не хотел, чтобы Су Бон узнал так. Да и вообще — не хотел, чтобы узнал когда-либо. Это же слабость. Уязвимость. Глупость, не ведущая никуда. И особенно сейчас — когда все, как ему хотелось искрене верить, только начало вставать на место. Вот теперь это — конец. Нам Гю ощущает все телом: как затекают плечи, как внизу живота подкашиваются мышцы, как руки — не слушаются. Он мечется глазами по комнате, останавливает взгляд на пепельнице, на заваленном яркими смятыми банками энергетиков столе, на переполненной окурками глянцевой пепельнице, на разбросанных и словно подсвеченных хайлайтером перепутанных металлических цепочках, — эти бытовые детали сейчас режут сильнее всего. Они делают момент обыденным, пока внутри ломается все, и в этой раздробленности нет ни одной рабочей мысли оправдания. Никаких слов в запасе. Он хочет придумать хоть что-то острое, правда. Ехидное, привычное. Но мысли нет. Пустота. Его хватает лишь на то, чтобы тупо смотреть в глаза Су Бону, которые сами не знают, куда им деться, и стараться дышать тише, будто от этого хоть что-то изменится. Они стоят пару секунд, минуту, две, да, может, и целую вечность, и Нам Гю уже кажется, что эта болезненная игра в гляделки и в молчанку, такая режущая сетчатку и надрывающая горло, не закончится никогда. И лучше бы так и было. Лучше бы это все оказалось лишь игрой или тем самым кошмаром, но смотря в чужие глаза Нам Гю прекрасно знает, что это невозможно. Сны же ему снятся только до боли в легких и сердце хорошие, а сейчас, в отражении мечущихся зрачков, он видит лишь ужас и страх. Хуже и не придумаешь. Губы Су Бона дрожат, приоткрываясь, но замирают, заставляя слова застрять и свалиться в кашицу. — Ты… — только и успевает он выдохнуть. — Это и так было очевидно, Су Бон, — торопливо вдруг перебивает Нам Гю, едва ли осознавая, что говорит. Слышит свой голос словно сквозь вату — рваный, будто провели сигаретой по горлу. Кусает щеку изнутри, напрягает челюсть, стараясь ни в коем случае не показать, что растерян и что в груди, кажется, вот-вот взорвутся от нехватки кислорода легкие. — Ты это знал. Что ты хочешь услышать теперь? Рефлекторно переходит в наступление и пытается сделать вид, что все под контролем. Дрожь пальцев предательски сообщает, что выходит на редкость паршиво. Су Бон дергает уголком губы, словно пытаясь что-то сказать, но в первые же мгновения сдается, не находя ни слов, ни сил. Внутри что-то царапается и рвется. Он на секунду бросает взгляд к окну, где свет высвечивает черные пряди, превращая их в неровный ореол над макушкой. И снова — в Нам Гю. Глаза полные какой-то пустоты, в которых невозможно что-либо прочесть. — Is it… a joke? — выдыхает Су Бон, сильнее вжимаясь плечом в дверной косяк. Брови сходятся к переносице, пока скрещенные руки едва заметно дергают складки ярко-оранжевого худи; ногти, словно от волнения, врезаются в ткань и оставляют белые полосы. — Какой-то тупой розыгрыш? Он говорит так, будто каждое слово тяжело тянет за связки, и сразу после зубами цепляет нижнюю губу. Нам Гю сглатывает. Сухо и громко. В давящей тишине будто слышно, как щелкает кадык. Хотелось бы, чтобы так и было. — А сам как думаешь? — бросает он низко, не поднимая глаз. Металл кольца скользит, нагретый от трения, будто кусок угля. Он делает шаг назад, плечо чуть задевает стол, банки шуршат, перекатываются. Чувствует, как бьется в висках пульс, пока внутри — сжатый ком. Жарко и пусто одновременно. Ему вдруг хочется отсюда сбежать. Сейчас. Плевать на все. Плевать на этот гул в висках, на нечитаемый взгляд Су Бона, на до боли впившиеся в ладонь короткие ногти. Толкнуть плечом, хлопнуть дверью и бежать вниз по лестнице, пока в горле не станет металлически тошно, пока колени не подогнутся, пока не скрутит легкие. Но ноги не двигаются. Громоздятся мысли — Се Ми была права: скрывать бесконечно не получится. Когда-нибудь это бы вылезло. Но ведь не так. Не через проебанный звонок, не под этим светом, не с его ебучим голосом, зависшим теперь в комнате, как петля. Все как в самой конченой комедии. В глубине себя он был искренен, когда говорил, что просто надеялся сблизиться. Не ждал взаимности, это было бы уже из области сказок. Но баланс — да. А не — этот раскаленный кадр, где его самое личное вывалилось на экран и отлетело прямо в дверной проем. Все как обычно пошло по пизде, и Нам Гю не уверен, чувствует ли он грусть, панику или раздражение. Скорее всего — все вместе. Взгляд Су Бона соскакивает к чужой руке — к кольцу на пальце, к которому тот вновь инстинктивно прижимает ладонь; металл в этом свете отбрасывает маленькие отражения. Нагретые жаркой кожей грани нервно проворачиваются пару раз. Он морщится, дергает уголком рта. Он будто пытается вытолкнуть слова, но те тонут где-то в груди. Тишина тянется и давит. Нам Гю глубже втягивает воздух — пахнет нагретым пластиком от ноутбука и сигаретным пеплом. Горечь тянет по небу. Стоит ли сказать что-то еще, раз молчит Су Бон? А что говорить? Он слышит чужой судорожный выдох и понимает, что не сможет провести здесь ни секунды больше. Резко хватает вещи со стола — сигареты, ключи, картхолдер. Холод металла ключей режет ладонь. Спину прожигает чужой взгляд. — Dude, listen… — звучит сзади. Нам Гю прикрывает глаза, стараясь не позволить раздражению сорваться где-то в саднящем горле. Сухо фыркает, дергая плечом. Уж что-то, а жалость и эти утешительные разговоры ему точно не нужны. — Танос, блять, мы не в дораме, — бросает, не поворачиваясь, чтобы не смотреть в чужое лицо, явно искривленное непониманием. Голос резкий, но внутри дрожь. — Не надо вот этой слащавой хуйни. Я тебе не сопливая малолетка. Я прекрасно знаю — невзаимно. Сейчас съебусь — и все. Не переживай. За спиной тишина — краткая пауза, звенящая и давящая, тут же разорванная судорожным выдохом и нервным шорохом ткани: Су Бон дергает худи. Шуршит сигаретная пачка, и щелкает колесико зажигалки. Запах газа режет воздух, но огонь не держится. Нам Гю чувствует, как трясутся руки, — от дозы никотина в крови он бы тоже сейчас не отказался. Или от чего-нибудь покрепче. Пожестче. Он резко разворачивается, чтобы дойти до двери и покинуть, наконец, эту ставшую знакомой квартиру, пропахшую лимонным освежителем, ментоловыми яркими стиками и сухими мальвами вплоть до тканевых обшивок дивана и тяжелых, едва ли пропускающих свет, штор. Су Бон стоит в проходе, опустив в пол голову, будто бы внимательно разглядывая пыль на флюрисцентной резине подошв кроссовок и забившуюся меж полосатых шнурков грязь. Не двигается. — Отойди, — бросает Нам Гю коротко, подходя ближе, но останавливаясь на грани, не пересекая черту личного пространства. Воздух между ними плотный, вязкий и почти осязаемый. Все, что ему нужно, — выбраться отсюда. Вдохнуть нормальный воздух, набить рот таблетками, зажечь сигарету, напоить себя чем угодно, чтобы язык свело, чтобы тряслась мелко каждая конечность, словно в предсмертной судороге, а мысли расползлись липкими, тупыми клочками. Отключить этот адреналиновый ком, что подпирает виски. Потому что еще минута — и он выскочит из себя, сорвется, станет самым последним ублюдком. Но Су Бон все также стоит и молчит, выдыхая белесые струйки дыма куда-то вниз. Даже в направленном к полу лице Нам Гю может считывать, как напряженно и нервно дергаются под кожей скулы. — Блять, ты оглох? — шипит Нам Гю в невозможности смотреть и терпеть. — Я сказал, проход освободи, ну. Су Бон дергается, будто его ударили током. Голова вскидывается, и Нам Гю вжимает зубы друг в друга, потому что первое, что он видит в этом взгляде, — ни капли ненависти. Только растерянность, жалкий сгусток сомнений и тупой, абсолютно глухой страх. Такой, что сводит мышцы живота. Дым от сигареты в его руке тянется вверх, липнет к волосам, к коже, расплывается по оранжевому худи. Су Бон моргает пару раз, потом, будто только осознавая, что от него хотят, резко отшатывается в сторону, уступая выход. Нам Гю замирает на долю секунды, стараясь сжать до неощутимой точки скопившуюся в груди жгучую кучу. Ком поднимается выше и колет куда-то в горло. Он проходит мимо, специально не касаясь плечом, хотя тянет до дрожи. Ладони сжимаются в кулаки, ногти режут кожу, оставляют белые дуги. Он не смотрит на Су Бона, опускаясь на корточки в коридоре и притягивая к себе берцы. Старается справиться с непослушными шнурками — пальцы цепляются за края подошв и совершенно не попадают в петли узла, будто нарочно, будто это издевка тела. Дрожь цепляется за шею и катится вниз под ворот, пока боковым зрением он замечает на полу в полуметре от себя носки кислотных кроссовок. — Нам С... Гю, — голос Су Бона срывается на шепот. Он тут же откашливается и судорожно тянется к сигарете, едва ли успевая ощутить горечь дыма на корне языка. Выдыхает шумно, с нервным щелчком зубов. — You know, it’s… Блять, я не знаю, что и сказать. — Так тебе и не нужно. Нам Гю смотрит исподлобья. Он правда не понимает, зачем Танос вообще открывает рот и пытается что-то из себя выдавить. Су Бон прикрывает на секунду глаза, чтобы решиться — и встретиться после с чужим взглядом. — But I want to. Где-то за окнами — глухой бас Сеула, гул моторов, сирена, сливающаяся с уличным ветром. Внутри — будто ватой забитая пауза, сжатый воздух, дрожащий у них между телами. Нам Гю медленно поднимает голову, цепляется за каждое движение. Смотрит снизу вверх, не моргая, считывая с дрожи чужих губ и бегающих зрачков, насильно пытающихся задержаться на его лице, едкую панику. Кадык дергается от неровного сглатывания, пальцы слабо дрожат, сжимая фильтр. — И что же ты хочешь мне сказать? — прищуриваясь, едва слышно бросает он. Су Бон выдыхает и поднимает голову вверх, упираясь в потолок взглядом. Прикрывает глаза, трет их пальцами свободной руки, оставляя красные следы на веках. Вдох, выдох. Собирается с мыслями. — I’m… — он резко возвращает взгляд, встречается с глазами Нам Гю снова и держит, слишком долго, неестественно неровно для себя. Нижняя губа предательски подгибается под зубами. Пауза затягивается, как липкая жевательная резинка. Нам Гю чувствует, как его собственные пальцы с усилием сжимают шнурки. Он думает, что тот уже не начнет говорить, как Су Бон вдруг срывается — проводит ладонью по волосам, сминает пальцами сигарету, хрустит фильтром. Блестящие растерянные глаза. — No, you know, fuck it, — он резко машет рукой, отводит взгляд в сторону, потом обратно, словно боится, что тот уйдет. — Я не пидор, Нам Гю. Просто чтобы ты знал. Не принимай на свой счет. No homo, bro. Слова повисают между ними до нелепого тяжело. Нам Гю кажется, что если бы не гул в голове и щелчки в висках, он бы уже въебал Су Бону с кулака. Блять, как же заебло. Во рту вкус железа, будто кровь просочилась в слюну. Ненависть липнет к горлу, и хочется выплюнуть ее целиком и разом. И вот нахуй об этом сейчас говорить? Нам Гю и сам все понимает прекрасно. Нет, его не любят, и он это знает. Да, он и правда был просто готов уйти — разобрался бы потом сам, наедине с MDMA или, что еще приятнее и лучше, с герой. Может, кристаллы под язык бы закинул, а может навестил бы знакомых и вместе с ними растолок бы их в порошок прямо на экране телефона с заблокированным номером Су Бона — чтобы вмазало сильнее и до полной стерильной пустоты. Легче было бы. Чище. Это уже его дело — как справляться со всем дальше. Но это — этот ублюдский пиздежь, это желание обелить себя, выставить его виноватым, — заставляет с усилием сжать тут же впивающиеся в кожу шнурки. Су Бон сам до этого довел. Сам закопал. И теперь еще оправдывается, будто у него, блять, есть на это право. После всего, что случилось. Хоть раз, сука, можно было промолчать? Нам Гю стискивает крепче зубы и пытается найти в чужом лице хоть какой-то намек на совесть. — Да ну? — он щурится, чувствуя, как злость подкатывает к самому горлу и рвет слова на протяжные и едкие. Слушать это дешевое, воняющее наглостью оправдание уже нет никаких сил. Снова тот же круг, снова откат назад, будто и не было ни поцелуев, ни ночей, ни его дрожащих рук. Нам Гю встает рывком. Ступни с гулким стуком врезаются в пол, и он останавливается вплотную. Берцы прибавляют рост, почти выравнивая их взгляды, и между ними остается воздух, горячий, как выдох из-под капота после гонки. — А как лизаться со мной под таблеткой — так мы первые, да? — Нам Гю наклоняется чуть ближе, дыхание рвется и смазанно оседает на чужие щеки. — Кто в тачке меня целовал? Кто руки тянул, будто сейчас в штаны полезет? Это че, тоже no homo? Су Бон дергается. Горло работает рывками, кадык поднимается и падает, пока он сглатывает судорожно и уводит в сторону глаза. Сигарета напоминает о себе резкой горечью — он спохватывается, прижимает фильтр к губам, резко затягивается, но дым вырывается неровным облаком, обжигая горло и ничего не глуша. — Это другое, — хрипло выдавливает он. — Да неужели? — Нам Гю склоняет голову, скулы режутся под светом из окна. — И чем, блять, отличается? Ну давай, придумай оправдание. Почему ты меня целовал? Не так должен был проходить этот диалог. И после последних пяти дней Нам Гю кажется, что не должен был происходить вовсе. Но терять уже нечего. У Су Бона глаза становятся бешеными: в них то блеск паники, то подступающая ярость. Пальцы сгибаются на сигарете до белизны ногтей, дым вьется между суставов. Кажется, еще секунда — и он раздавит ее о собственную кожу. Грудь вздрагивает, дыхание сбивается, будто внутри работает мотор на пределе. Взгляд мечется по комнате: стена, окно, лампа, — но снова возвращается в упор на Нам Гю. — Колеса, — бросает он резко, с отмашкой. Нам Гю кивает насмешливо, растягивая губы. — А в машине? Тоже колеса? — Тоже. — Полтаблетки? — он коротко фыркает, дыхание горячо обдает кожу. — Ты че, додик, чтоб тебя от половины разнесло? Су Бон вскидывается, срывается, подаваясь резко вперед. Пол скрипит под резиной подошвы. — Да какая, нахуй, разница?! Сколько можно мусолить это? Чего ты хочешь, а? Признания? Vows of love and all that fucking shit? Ты сам себя слышишь? Ты же парень, блять! Он машет рукой прямо перед лицом, и вибрирует, сжимается воздух. Между ними остается шаг, меньше даже, и Нам Гю стоит, неподвижный, смотрит в ответ, не моргая, прищуриваясь, опуская голос до холодного скрежета. Ему кажется, будто еще секунда, и он совершенно не сможет себя сдержать. — Честный ответ, Су Бон, — каждое слово режет, как лезвие. — Я хочу услышать честный, блять, ответ. Во рту — привкус железа, язык будто наткнулся на ржавый гвоздь. Челюсть сводит так, что ноют скулы. Дым тянется густыми слоями, застревает под потолком, лезет в глаза. Плечи Су Бона дергаются и ходят рывками: паника, дрожь в зрачках, и вот уже раздражение проступает на лице — прикушенные до боли губы. — Захотелось, блять! It fucking hit me, okay? — он повышает голос, горло надрывается, ладони дергаются в воздухе. Нам Гю пытается сдержать рефлекс и не дернуться. Су Бон прищуривается, опуская тон ниже и выплевывает слова грубо. — А че, не нравится? Ты сам говорил: реши, чего ты хочешь. Я решил. В тот момент торкало. Все! — он резко выбрасывает вперед палец, будто ставит в воздухе жирную точку. — Из-за тебя я проебал концерт. Мне надо было расслабиться, понял? Take the fucking edge off. Голос его ломается, хрипло рвется и тут же глохнет в гулкой комнате. Дыхание тяжелое, неровное — будто только что пробежал километр спринтом. По скулам дергаются жилы, глаза режет свет фонарей, вырывающийся сквозь щели штор. Комната словно скукоживается — стены давят, потолок становится ниже, воздух плотный, вязкий. Между ними остается шаг — но этот шаг тянет, как пропасть. Вибрация напряжения чувствуется кожей, от лопаток до кончиков пальцев. Нам Гю будто ударили изнутри. Слова режут под ребрами, саднят, словно туда вбили гвоздь и провернули. В горле вяжет, дыхание сбивается на короткие порции, сердце бьет быстрее и больнее, чем хотелось бы. — Расслабиться, значит? — он усмехается, и сухой голос льется едко, подобно кислоте. — А я тут, как удачно, под руку подвернулся. Удобно, да? Прям сервис: захотелось — взял, рядом. Охуенно. Потрясающе, — он качает головой, хмыкает сквозь стиснутые зубы. — У тебя, конечно, принципы… шаткие пиздец. Я же парень, вроде как, не? Су Бон смотрит в упор. Ни тени смущения. Взгляд жесткий, из-под бровей, носогубная складка режет тенью, и он выплевывает сквозь зубы: — А лип совсем как сучка. Удар. Пощечина режет воздух и гулко разрывается о кожу. Голова Су Бона дергается в сторону, ухо звенит, пока щеку обжигает жар: секунда — и кровь хлещет приливом, пульсирующим пятном. Танос машинально тянется ладонью к щеке, но тут же чувствует — дыхание Нам Гю. Горячее, сбивчивое, резкое. Оно касается кожи, волос, щекочет ресницы. Расстояние — почти помноженное на ноль, и кажется, будто воздух между ними тоже рвется. — Еще что скажешь? — голос Нам Гю дрожит, и он мнет зубами свои губы, выдыхая шумно, коротко и нервно. На вкус — соль и медный привкус крови, и глаза не отрываются от лица Су Бона, читая каждый миллиметр, словно под прожектором. Су Бон резко дергает головой, будто только что его полоснули по нерву. Глаза узкие, сощуренные, брови тянут вниз. Губы искривлены в усмешке. — Не́чего, — выдыхает он, не уводя взгляда, пока в голосе крошится лед. Нам Гю прикусывает внутреннюю сторону щеки. Зубы скрипят. Он не моргает — смотрит прямо в лицо, будто хочет прожечь взглядом дыру. Под ребрами давит — злость или что-то совсем другое, от чего в висках тяжело стучит кровь. В ладонях зудит нетерпение, пальцы сами ищут опору, но остаются сжатыми в кулаки. — Урод, — бросает он, сплевывая на пол. Плечи вздрагивают, он резко разворачивается и хватает свою куртку. Су Бон дергается, следя за его спиной, не осознавая, что трет щеку там, где все еще пульсирует жар. Пальцы сами соскальзывают на кожу, будто проверяя — остался ли след. — Fuck… — глухо вырывается, и он на секунду закрывает глаза, втягивает носом воздух резко, до боли в легких. Сердце ухает где-то в глотке, и он подается вперед, пытаясь ухватить чужое предплечье. — Wait... Wait, блять, да погоди ты! Пальцы смыкаются вокруг локтя, тянут на себя, заставляя развернуться. Нам Гю дергается в сторону, вырывая руки из чужой хватки. — Не трогай меня, блять, — он отшатывается назад, вскидывая вверх подбородок. — Не марай свои руки о какого-то там пидора. А то, вдруг, все свое мужское достоинство растеряешь. Оно же у тебя такое хрупкое. Язык Су Бона цокает по зубам, брови сводятся к переносице, как две резаные черты. — Don’t say that. — Or what? — передразнивает Нам Гю, уголки губ поднимаются криво. — Что, так сложно признать, что сам не против к мужикам лезть? Су Бон резко вскидывает голову. Глаза расширены, ресницы дрожат от напряжения, зрачки черные, как яма. Складки худи на плечах дергаются, когда он тянет воздух рваными кусками. — Если ты еще раз скажешь это, я тебе ебало разобью, — рык срывается с его горла, низкий, с хрипотцой, в нем вся злость, вся зажатая паника, все то, что рвет голос на срывы. Нам Гю только хмыкает. Внутри трещит по швам — раздражение, злость, жгучее, тупое чувство под ребрами. Он ощущает, как пальцы сами сжимаются в кулаки вновь. В груди будто перегоревшая лампочка — свет рваный, резкий, и от него только боль. — Ну так вперед. Продолжай себя наебывать, — он пожимает плечами, машет рукой куда-то в сторону. — Тебе же надо как-то доказывать, что ты мужик. Все равно, кроме мордобоя, у тебя других способов нет. Су Бон на миг будто захлебывается своим же дыханием. Губы приоткрываются, гортань дергается, будто он вот-вот сорвется на крик. Секунда — и он рвется в движении. Хватает Нам Гю за ворот так резко, что ткань трещит в швах. Тянет, прижимает к стене. Звук удара — короткий, сухой, будто ударили доской по гипсокартону. Воздух исчезает, они стоят нос к носу, и жар дыхания Су Бона обжигает кожу. Металл цепочки режет горло Нам Гю, впиваясь холодным ободком. Пальцы на вороте — жесткие, костяшки выступают белыми буграми. Сигарета срывается с пальцев, падает вниз, искры рассыпаются по полу и мгновенно гаснут под подошвой Су Бона. Нам Гю смотрит на него, и его взгляд холодеет до стали. Пальцы нервно царапают лакированную поверхность тумбочки подле. Он усмехается ему в лицо. — Ну давай, — шепчет. — Въеби. Ты же для этого меня сейчас останавливал, да? Су Бон резко втягивает воздух, хватая его за запястья. И слышит — не звук даже, а ощущение: тихое, болезненное шипение сквозь зубы. Его лицо меняется на долю мгновения, взгляд дергается вниз. Он перехватывает выше, чтобы не сдавливать еще не зажившие порезы. А Нам Гю не знает, плакать ему или смеяться от этого глупого и совершенно неуместного жеста. Сердце ударяет больнее, чем ладонь по щеке. Ну ебать заботливый. — Ты меня с ума сводишь, блять! — голос Су Бона срывается, глухой, в нем злость, отчаяние, и что-то еще — что-то такое, от чего у обоих внутри перехватывает дыхание. Где-то сквозь стены прорывается чужая музыка — женский вокал в верхах, нота тянется, впивается в комнату и делает ее еще теснее. В воздухе стоит запах дыма, пива, пота и чего-то острого, металлического — будто воздух тоже с кровью и пульсирует в венах. — Себе хотя бы не пизди, герой, — хрипло бросает Нам Гю, его губы кривятся в улыбке. — Я ж тебе не про какие-то там сраные чувства говорю. Ты, долбоеб, на них не способен. Но себе-то хоть признайся, что к мужикам тебя тянет. Твое отрицание при показушной наглости — вот, что бесит больше всего. Кулак Су Бона дрожит у самого лица Нам Гю. Вены на запястье вздуваются, пальцы скрючены. Но его взгляд срывается — на миг, на одно короткое, обжигающее мгновение. Смотрит на губы Нам Гю. И эта секунда стоит ему всего. Потому что Нам Гю замечает — и улыбается шире. — Видишь? — шепчет он, слыша, как ломается голос, и стараясь не думать о том, как предательски горят его собственные глаза мокрым блеском. — Ты даже сейчас на меня смотришь, как пес на миску. Пауза давит, будто стены подъехали ближе. Их лица почти соприкасаются, дыхание — одно, горячее, густое, как пар. Они стоят слишком близко, и воздух электрический, колет кожу, отдаваясь напряженной вибрацией в тело. Су Бон не выдерживает. Резко отталкивает Нам Гю от себя. Тот бьется локтем о тумбочку, боль простреливает руку, и спина глухо ударяется о стену. Банка Terra опрокидывается, пиво хлещет на светлое дерево, растекается липкой лужей, тут же разливая по коридору резкий запах — кислый, липкий и горький. Нам Гю сползает чуть ниже, тяжело выдыхает, проводит рукой по губам — они дрожат. Су Бон отшатывается назад. Пятится, пока не упирается спиной в стену напротив. Шершавые обои скрипят под натянутой тканью худи. Его грудь вздымается, взгляд цепляется за красный след на шее Нам Гю — ровная линия от металла и его же пальцев. — Убирайся, — выдавливает он сорванным голосом. — Пока я не сделал хуже. Воздух рвется из легких кусками. Нам Гю хватает куртку, резко натягивая ее на плечи. Останаливается на долю мгновения. — Да ты уже сделал, — он бросает взгляд через плечо, стараясь выбросить слова как можно быстрее, чтобы они не успели сорваться на рваную дрожь. Отворачивается, не позволяя себе смотреть дольше. Хлопок двери. Деревянная рама грохочет, штукатурка сыплется мелкой пылью и пахнет старой известкой. Су Бон остается один. Он сползает по стене вниз, оседая на пол. Смотрит в темный экран телефона, где отражение его щек и глаз — искаженное. Руки трясутся, большой палец сбивает ритм по пластиковому корпусу. Он проводит ладонями по лицу раз, второй, третий, но ничто не успокаивает онемевшие губы и бегающий по комнате взгляд. В комнате пахнет потом, кровью и дымом. На языке — привкус табака. Су Бон поднимает упавшую банку холодной Terra, прижимает ко лбу, оставляя на коже влажный конденсат. Под ногой тлеет сигарета, почти фильтр. Красный огонек жадно обгрызает край бумаги — в ламинате уже выгорело пятно. Он давит ее носком кроссовка, резина шипит, запах горелого пластика цепляется к воздуху, а он, кажется, впервые слышит, как громко бьется его собственное сердце. Су Бон с усилием приподнимается. Пальцы достают крестик, открывая. Замок отщелкивает, и в щели появляется белесый фарфор препарата. Таблетки — круглые, гладкие, кажется, чуть желтоватые. Он втягивает воздух носом — запах лекарственного спирта, горечи, чуть химии. Закидывает таблетку в рот — сухая оболочка хрустит между зубов, горло глотает, слегка щиплет до того, как растворится. Прикрывает глаза на миг, ощущая, как холодная расстворенность ползет в слизистую — сначала легкая дрожь, потом притупление. И роняет лицо в ладони. God, I'm such a chicken shit.