Твоему вдохновению, Хёнджин.

Он сидел на крае подоконника, болтал ногами и что-то черкал в своей тетради. Апрельский ветерок влетал в открытое окно, шевеля каштановые пряди на лбу. Солнце слепило, игралось причудливыми световыми отблесками на стенах и партах. Где-то за окном слышалось, как га-гакали сороки.«Если сорока стрекочет — к тебе придёт гость». Хёнджин улыбнулся самому себе и заправил непослушный локон за ухо. На тетрадной глади постепенно вырисовывались штрихованные очертания — две золотых рыбки. Символика разная — знак верности, гармонии, детства и ностальгии, удачи и богатства… Или одиночество и жизнь в закрытом со всех сторон пространстве? Точно стеклянный аквариум. …Золотые рыбки. Глупые, красивые и вечно грустные. Они плавают по кругу в своём идеальном мирке, не подозревая, что их вселенная ограничена стеклом. — Что рисуешь? Хёнджин подпрыгнул на месте от резкого вторжения в его уединение. Дверь в кабинет с грохотом распахнулась, впустив вихрь школьных голосов. Тишина растворилась в мгновение ока. Оболдуй залетел… — Феликс! — Хёнджин недовольно буркнул и с характерным «хлоп» закрыл тетрадь. — Покажи! Ну покажи! — парень подлетел к Хвану с глазами, сверкающими детским интересом. — Ты ведь всё равно покажешь, когда закончишь! Не упрямься, блин… — Ну вот как закончу, так и покажу. Пока некрасиво. Отвянь, пиявка... — Хенджин начал громко смеяться, потому что до ужаса боялся щекотки. Феликс быстро-быстро перебирал пальцами обеих рук по шее парня, вызывая у того мурашки, заставляя извиваться, как змею. — Сказал же, отвянь, бля!! — Курить пойдем? Я у отца с пачки две штуки сошкурил… Если заметит… — Ликс драматично прислонил тыльную сторону ладони ко лбу. — То будешь каждый день плакать у моего колумбария и цветы туда-сюда таскать. Ну чтоб вялых не было. Вялые некрасивые. — Дурак ты, Ликси.. Погна! — Хёнджин пулей сорвался с подоконника и хлопнул Ли по плечу. — Кто до двора последний, тот побочный эффект грамматической мутации человечества. — Кто, бля? — рассмеялся Феликс и помчался вслед за Хёнджином по школьным коридорам, минуя препятствия в виде проходящих мимо учеников. — Заучка! Я даже слов таких не знаю! Сам таким будешь!

***

— Бро, да это…. — Хан вытаращился на экран, раз за разом перечитывая сообщение Тётушки Хван. — …я же сказал тебе, что причины возможно были какие-то. Но всё равно… Бля, мне кажется, что она ответственность только что на тебя переложила, хз… Хотя она явно уже отчаялась. Я б помог. Хотя бы поговори с ней… Ну, не знаю. Сло-о-ожно… Феликс молчал. Он остолбенел, накрепко вцепившись в свой телефон. Мысли делились на два противоположных лагеря, создавая внутренние противоречия между искренним сочувствием к тётушке Хван, её бессилию и чем-то другим — злобой за то, что молчала. Бог знает, что у них там случилось, но явно что-то действительно серьёзное. Хотелось узнать, расковырять чужую глубокую рану и всмотреться в её содержимое, расставить все точки над “i”, но… — Я… Нет. Это не моя забота. Не волнует. — Опух!? Если бы тебя это не волновало, то я в таком состоянии тебя бы не нашёл… — Хан умолк, всматриваясь в остекленевшие глаза друга. — Феликс? Ликс, блять. Руки Ли затряслись, пальцы судорожно вцепились в корпус смартфона, а глаза бурили одну точку — прожигали светящийся экран. Из этого короткого транса Феликса вывели ладони Джисона, которые похлопали его по щекам. — Ало-о, братан… Смотри на меня, ну! — Тут я, тут! Не буду… Это не моё дело. Они не удосужились сказать, что к чему тогда, когда это «что-то очень плохое» произошло, но почему-то сейчас нуждаются именно в моей помощи. Эгоистично, не находишь? Меня пять лет в игноре держали, а сейчас вдруг понадобился. Вообще, сука, ничего не смущает? — Ну так… — Хан почесал затылок и закусил нижнюю губу в раздумьях. — Может, они и обнаглевшие, но тоже люди. Да и вроде, тебе не чужие. Разберись. Узнай, почему. Он там с голоду помирать собрался, а мать ведь переживает, места себе не находит, раз тебе написать осмелилась. С тебя не убудет. Ну правда, Ликс. — Подумаю. Не хочу, но… Тётя Хван сама не своя была… Так постарела. Таблетки на столе лежали, все дела… Короче, я досыпать, — Феликс провёл ладонями по лицу и недовольно промычал. — Вот это уже другое дело, бро, — Хан сонно зевнул и потянулся. — Пошёл я в душ. Ложиться смысла нет, всё равно через полтора часа уже на работе быть. — Хан, спасибо… Просто. Хз, как благодарить… Джисон ничего не сказал в ответ на благодарность Ликса, лишь пожал плечами, улыбнулся, слез с рабочего кресла и, захватив из шкафа розовое махровое полотенце, направился к выходу из комнаты. — Поспи. Побольше. Проснёшься и подумаешь, что к чему. Чтобы я помылся и ты уже слюни по подушке размазывал, ясно? Тёплых снов. Дверь в ванную с лёгким щелчком захлопнулась, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь нарастающим за стеной шумом воды. Феликс прислушался к этому звуку, чувствуя, как его собственное тело медленно начинает расслабляться. Он потянулся, сгрёб в охапку плед и распластался по простыне, уткнувшись лицом в прохладную подушку. Ликс проснулся ближе к обеду. Хан уже давным давно был в издательстве, но перед уходом позаботился о друге по-своему — зная, что тот очень мало ест, заказал доставку. На столе уже ждали парочка шоколадок, какой-то салат в пластмассовом контейнере и пачка брауни-печенья. Феликс потёр залипшие глаза, размял шею и встал с кровати. Пол, как и вчера был холодным, поэтому парень сразу залез ступнями в домашние тапочки и пошоркал на кухню. Первые двадцать минут после пробуждения мозг обычно долго загружается, прямо как старый тормозящий компьютер. Поэтому голова Ли пока что ещё не нагрузилась лишними думками и терзаниями о том, как же поступить с сообщением тётушки Хван. Но после кружки выпитого утреннего кофе, противные мысли о предстоящем принятии решения заполнили каждую извилину. Не хотелось думать — хотелось, чтобы выбор сделал кто-то за него и просто поставил перед фактом. Жаль, что это невозможно. Но возможно отложить «на потом». По крайней мере, на какое-то время. Дребезжащий звук звонка в дверь выудил Феликса из раздражающего потока. Он встал из-за стола и поплёлся к входной двери. На пороге стояла Оливия — младшая сестрёнка Ли. — У тебя только утро началось, да? — девушка тепло улыбнулась и крепко обняла старшего брата. — Как съехал, не звонишь, не пишешь! Мама переживает, мы вот тебе наготовили всякой всячины… Хорошо хоть, что живёшь недалеко, дойти до тебя можно… А то совсем бы про нас забыл! — Привет-привет, пиздюшня! — Феликс с такой же теплотой и братской заботой обнял Оливию и потрепал по макушке. — Не нужно было столько, вы будто бы на целое семейство наготовили… Проходи, чего стоишь? Девушка прошла в квартиру, разулась и повесила своё серое клетчатое пальто на крючок в прихожей. Феликсу очень повезло, что Хан убрался в его квартире ночью. Иначе кроме беспорядка, Оливия бы увидела неприятные «последствия» вчерашнего нервного срыва. Ли и так заставлял родителей и сестёр сильно переживать о его состоянии, ведь после переезда у них больше не было возможности проследить, поел ли он, выспался ли он, держал ли в чистоте свой рабочий уголок… Оливия окинула брата изучающим взглядом и аккуратно прикоснулась к свежим царапинам на шее. — Что это? — с искренним переживанием за него спросила Ливи, глядя на изувеченную кожу Феликса округлившимися от удивления карими глазами. Но заметив этот взгляд брата, сразу уже убрала пальцы с багряных следов. — Кошка, — отрезал Ликс, не желая рассказывать о том, в каком вчера он пребывал состоянии и откуда появились красные полосы на лице и шее. Оливия даже если не поверит, допытывать не станет — заведомо знает, что беспорядок в голове творческого брата — что-то вроде его тайного уголка, в который он пускает редко, только в крайних случаях. Феликс никогда не жаловался и не пытался получить от семьи поддержки. Уж слишком сильно любил их и точно не хотел, чтобы домашние лишний раз переживали «по пустякам», как он думал сам. Как и ожидалось, на сомнительного характера ответ Феликса, Оливия тактично промолчала. Она неловко улыбнулась и приземлилась на диван в прихожей. Ликс вспомнил о сладостях, оставленных ему Ханом, добежал до спальни, сгрёб их в охапку и отдал сестре. Ливи сильно любила сладкое. И если в доме родителей в ящичке на кухне долго не пополнялись сахарные запасы, то Феликс всегда сразу же бежал в ближайший магазин за печеньем с шоколадной крошкой или приторными конфетами. Теперь, после того, как Ли съехал, в такой роскоши Оливия больше не купается. — Возьми, перекуси хоть, — Феликс плюхнулся рядом с ней на диван и положил голову Оливии на плечо, чувствуя, что рядом с близким человеком может расслабиться и на время вылезти из своего панциря. — Как учеба? Готова? До экзамена немного побольше месяца осталось, — вступительные уже в ноябре. Наваливаться на сестру с расспросами о предстоящих трудностях в виде экзаменов, конечно же, не хотелось, но переживания брали верх. — Боишься? — Всё нормально. Мне кажется мама переживает больше, чем я, честное слово! — Ну это же ма-а-ма… Перед моими вступительными она вокруг меня бегала постоянно! «Ликси, сыночек, ты точно покушал?», «Лисёночек, ты главное не переживай, ты у меня самый умный мальчик!…», «Сыночек, мой хороший, не перенапрягайся только, я знаю, что у тебя всё получится!» — улыбка не сходила с его губ. Мама пусть иногда очень, очень докучала своим излишним к нему вниманием, но её забота — самое светлое, настоящее и любимое, что когда-либо у Феликса было. — Да ты прям в яблочко… Та же самая история, — звонко рассмеялась Оливия и одним укусом отправила половину шоколадки в рот. — Но всё равно её люблю. Мама-утка с утятами. Остаток дня они провели лениво и обыденно — играли в игры, пытались что-то приготовить, запачкав всю кухню жижей, которая должна была стать черничным пирогом, просто молча валялись на диване, скролля ленту в соцсетях. Как обычно. Феликс будто бы и не уезжал из своего старого дома. Приятное ощущение. Оливия, отложив телефон, потянулась к ноутбуку Феликса и раскрыла его. — Почему ты так жесток с Гаяном постоянно!? Вот как не прочитаю, всё страдает, страдает… Сделай эту Мари хотя бы немного поадекватнее, она меня бесит! — она с раздражением вчитывалась в строки, перенесённые Ханом ночью на ноутбук Феликса. — Ликси, ну пожа-алуйста, сделай её не такой сукой! — Ничего ты не понимаешь, мелочь. Она не сука совсем… — Феликс задумался. Считать Мари плохой? Хорошей? Она ведь не хотела зла для Гаяна. А он просто не пытался понять её виды на мир. Он, слепляя из Мари идеал в своей голове, обманывался сам. — Да и вообще, Ливи, когда пишешь что-то, герои сами начинают тебе диктовать. Сами думают, сами ведут сюжет в нужное русло. У них своя жизнь, а я просто пишу, пока они мне идейки на ушко нашёптывают. — Вот в жизни бы не поверила, что такой дуралей, как ты, свои лапти в писательство протянет. Но ты умница. За два года заполучить столько читателей… Ликси, ты правда проделал огромный труд, — с гордостью произнесла Оливия. — Хватит лебезеть, ну!… Сам не знал, что так выйдет… Душа попросила, а я выполнил, чего мне ещё. Не смог с ней спорить, — рассмеялся Феликс и поцеловал Ливи в макушку. Время уже близилось к позднему вечеру. Небо за окном потемнело, а в квартире воцарился полный мрак. Только тусклый приглушённый свет от уличного фонаря пробивался в щель между штор, отрезая в темноте резкую полоску света, которая отбрасывала на противоположную стену длинные тени. Оливия ушла около часа назад. Ли вызвал ей такси. Пусть до дома родителей можно дотопать за каких-то пятнадцать минут, на улице уже темно. Братские переживания никто не отменял. Проводив её, он разлёгся на кровати и стал вглядываться в потолок до момента, пока в глазах не начало рябить от однообразия. Вот теперь нужно думать. Много, много думать. Взвесить все «за» и «против»… Да не правда всё это. Он уже знал, что ответит на сообщение тётушки Хван и не сможет остаться в стороне. Вопрос заключался только в том, когда он решится. Ли Феликс: — Здравствуйте. Когда мы можем встретиться? Напечатав и отправив это злополучное сообщение, Феликс отбросил телефон на другой край кровати и стал ждать. Пальцы теребили край наволочки, а на нервы давила тишина, в которой он ловил каждый посторонний звук из приоткрытого окна. Хотелось удалить напечатанный текст, передумать. Сделать вид, что вчерашний день ему приснился — никакой тётушки, никакого дома Хванов, и уж точно никакого Хёнджина. Дзынь. Тело дёрнулось от резкой вибрации, прокатившейся по матрасу. Свет от экрана в кромешной тьме резанул по глазам, заставив прищуриться. Ответное сообщение не заставило себя долго ждать и высветилось в шторке уведомлений буквально через пару минут. Тётушка Хван засыпала Феликса благодарностями за то, что он не проигнорировал её. Сразу же после шквала из многократного «спасибо, мой хороший», пришло следующее: — Он так и не вышел. Продолжает отказываться от еды. Хорошо хоть, что живой… Феликс, приходи сегодня. Поужинаем. Может, вылезет… Ли Феликс: — Буду где-то через полчаса. Феликс отложил телефон на прикроватную тумбу и выдохнул. Для чего? Почему он согласился? Почему он делает это сейчас? Ответов на бесчисленное количество вопросов в его голове, увы, не нашлось. Он спрыгнул с кровати и подошёл к зеркалу. Внешний вид — что-то с чем-то: вчерашний день явно вымотал его морально, что сказалось и на отражении в зеркале. Ликс выдвинул ящик своего рабочего стола и достал оттуда небольшую импровизированную аптечку, представляющую собой коробку из-под кроссовок. Перебрав пальцами несколько скрученных упаковок и блистеров из-под таблеток, взял пластыри. Стоило бы залепить ими царапины, которые так сильно выделялись своей краснотой на бледной коже лица. И, наверное, надеть что-то с высоким горлом или массивным воротником. Как и обещал, через полчаса Ли уже стоял у входной двери в дом семьи Хванов. Перед тем, как позвонить в звонок, Феликс уже было хотел передумать и сбежать. Всё тело донельзя напряглось, сердце беспокойно стучало, грозясь вылететь из грудной клетки, а живот сводило от тревоги. Но дверь перед ним открылась сама — тётушка Хван увидела парня в окне. Она приложила указательный палец к губам и протянула «ш-ш-ш». Феликс послушался, не произнося ни звука, бесшумно вошёл в дом, аккуратно повесил пальто на крючок, разулся и тихими шагами последовал на кухню. Он открыл дверь и увидел Кками, которого Хван предусмотрительно завела туда же. На всякий случай, чтобы он не стал шуметь. После вчерашнего инцидента в доме Хванов находиться стало невыносимее прежнего. Во всех комнатах, кроме кухни, был выключен свет, что придавало этому и без того тяжёлому для Феликса пространству, вид тотального забвения. Но отступать уже было нельзя. Хван вошла на кухню и закрыла дверь изнутри. Тяжело выдохнула и села за стол, опустив голову. Она была истощена. Поистине съеденная горем, виной и страхом за то, что не может ничего поделать. Глаза были красными и опухшими, руки безудержно тряслись, а голос был сиплым и негромким: — Прости. Прости, что прошу тебя об этом, мой хороший… Спасибо, что навестил нас… Я даже не знаю, с чего начать, Феликс. Не знаю, как объясниться… Я… — Не нужно, — Феликс перебил женщину. — Не нужно извиняться. Скажите прямо, зачем я здесь? Мне не нужны… объяснения вашего поступка сейчас. Он поел? — Даже дверь в комнату не открывает… Нет, я сама виновата, что он обижен на меня, но я не могу сидеть сложа руки! Феликс… — голос женщины надламывался, прерываемый попытками вдохнуть воздух, лишь бы не скатиться в истерику. — Всё перепробовала. Психиатры, таблетки… Он сам не свой! Феликс, он овощем был!… Прости, что не открывала тебе дверь… Он не хотел никого видеть, не велел, мы полностью огородились. Я поначалу думала, что ему пойдёт на пользу абстрагироваться на время, а потом это превратилось в… — Хван не выдержала. Горячие слёзы покатились по её щекам, отпечатываясь солёными следами. — От меня какая помощь требуется? Что я могу сделать? — Феликс был непреклонен. Он искренне сочувствовал женщине, хотел её обнять и успокоить, хотел и сам расплакаться, видя её в таком состоянии, но специально выдерживал холодный тон голоса. Это показное безразличие было не больше, чем щитом от боли, которая копилась и собиралась внутри. Он тоже места себе не находил. Все эти злополучные годы. Не для того он рассыпался на осколки каждый раз, слыша похожий голос или видя знакомый силуэт, чтобы сейчас дать слабину. Вчера — исключение. Сегодня — голос разума и самоуважение. По крайней мере, он заставлял себя придерживаться этой установки. — Поговори… Поговори с ним. Пожалуйста. Просто попроси его поесть, большего я и просить не в праве, — женщина начала быстро вытирать слёзы краями рукавов своей домашней рубашки. — Я наготовила всего-всего… Сам покушай сначала, а потом и ему предложи. Пожалуйста. — …Почему он должен послушать меня, когда не хочет говорить с вами, тётя Хван? — Феликс опустил взгляд и заметно напрягся. — Просто попробуй… Откажется, так откажется. Я большего не прошу, Ликс. Пожалуйста… — Хорошо. Тётушка Хван, словно пытаясь отсрочить неизбежное, уговорила Феликса сначала поужинать. Как всегда, много, вкусно и по-домашнему. Вроде тошно, а вроде и в какой-то степени приятно. Противоречие на противоречии. Хван поставила на поднос тарелку с рисом и мясом, йогурт и аккуратно нарезанные яблочные дольки на блюдце, протянула парню и кивнула. Подойдя к злополучной двери, Феликс остановился. Жутко. Но сам на это подписался. Он вгляделся в щель у порога перед комнатой. Тоже кромешная темень, как и во всём доме. Ликс даже не успел постучать. Резко распахнувшаяся дверь сбила с ног. Парень ударился локтем об пол. Тупая боль от ушиба тут же разлилась по руке. Поднос с едой упал, а его содержимое разлетелось по паркету. Тёплый рис налип на ладонь, а пятно соуса разлилось по кофте. Створка вновь закрылась, но теперь уже аккуратно и почти бесшумно. А звука шоркающих тапок по ту сторону двери он не услышал — жилец комнаты замер на месте. Минута полной тишины растянулась. Никто из них двоих не решался проронить и слова. Но всё же, вопреки нежеланию делать первый шаг, Феликс поднялся, отряхнулся и заговорил: — Извиниться не хочешь? — с искусственной смелостью и холодом в голосе произнёс Ли. — …Прости. — Мать твоя места себе не находит, переживает! Поешь уже, ну. Не трепи мне и ей нервы… — Уходи. Уходи отсюда! Не приходи в мой дом больше… Феликс удивился сам себе — его тело двинулось прежде, чем мозг успел дать команду «стоп». Изо всех сил дёрнув дверную ручку на себя, он подчинился слепому порыву понять, что же скрывается за стенами уже целую половину десятилетия. И взору открылось нечто, от чего кровь застыла в жилах. Комната больше походила на поле боя: пол был усеян осколками, повсюду валялись клочья разорванных листов, ошмётки еды и затхлый, неподвижный воздух. И Хёнджин. Хёнджин. Он явно не ожидал такого напора от Феликса, поэтому, закрыв лицо ладонями, попятился назад, вглубь своей «берлоги». — Не подходи! Выйди! Не надо… — голос Хёнджина сорвался на высокий визг. Он упёрся спиной в стену, вжав голову в плечи, и затрясся. Загнанный зверь, по-другому и назвать нельзя. Феликс со стороны бы в этот момент себя точно не узнал. Не ясно, за какой живой нерв его задела представшая перед глазами картина. Он обезумел. Он начал выплёскивать всё то, что копилось так долго. Выражения Ли подбирать даже не пытался. — Страшно тебе, сука, да?! Страшно тебе!? А должно быть стыдно, нахуй! Мудак! Мудак! — Феликс начал подступать к Хёнджину, не сбавляя громкости своего голоса. — Мать в истериках бьётся! Меня не пожалел… Хотя бы её не расстраивай! Но голос тут же застрял в горле, когда он увидел, что Хёнджин даже не попытался огрызнуться или начать перечить. Он опустился на колени, осев на пол, как подкошенный. И не прекращал бормотать бесконечные «прости» и «уходи», которые чередовались между собой, перерываясь на всхлипах. Феликс медленно отступил на пару шагов назад, выставив руки вперёд. И тут его осенило: тишина за дверью этой комнаты была неестественной, натянутой. Кто-то за ней стоял и…ждал. — Тише, тише… Ты… — теперь из обвиняющего он превратился в обвиняемого. Не проронив больше ни слова, Феликс, под непрекращающиеся рыдания Хёнджина, начал собирать осколки с пола, совсем выпавший из пространства, не понимающий, что делает и где находится. Начал ползать на четвереньках по полу, сгребая хлам и обломки мусора в одну кучу у двери. Длилось это всё не больше десяти минут, но со стороны Хёнджина больше не слышались хныкания и бормотания. Он молча сидел на полу, не отнимая ладоней от лица. Дрожь в его теле никуда не ушла, но стала заметно меньше, сменившись тяжёлой отдышкой. Феликс аккуратно, чтобы не спугнуть, поднялся с пола, ощущая каждой фиброй тяжесть только что случившегося. Но не стал подходить ближе, сел на корточки и почти шёпотом проговорил: — Джинни. Больше не приду, прости… Что ворвался так. Покушай пожалуйста, тётушка… Она сильно за тебя переживает. О тётушке — она даже не сунулась в комнату, чтобы успокоить сына или же выгнать Феликса, когда он начал повышать голос. Наверное, ждала за дверью, чтобы посмотреть, как один загнанный зверь отреагирует на другого. Будто бы проводила эксперимент. Сойдутся ли они в смертельной схватке, или, истекая кровью, начнут зализывать друг другу раны. — Я пойду, хорошо? — Феликс хотел подняться, но услышал слабый, осипший от рыданий голос. — …Я поем… Поем… Прости… Феликс, мне так стыдно!… — голос вновь начал срываться. Парень хотел что-то сказать, но не успел — Феликс потянул ладонь к его руке. Хёнджин тут же одёрнул её. — Не трогай! Не трогай…! Феликс замер, а его рука так и осталась висеть в воздухе — бесполезная, не своя. Груз этого жеста придавил всей своей тяжестью. Горло сжалось. Он молча поднялся и быстрыми шагами направился к выходу из комнаты. Она тут как тут. Тётушка Хван и правда стояла по другую сторону двери. И только Феликс хотел обрушить на неё весь свой шквал агрессии за молчаливое наблюдение за этот «эксперимент», она набросилась с крепкими объятиями. — Спасибо… Спасибо тебе… Прости, мой хороший… Щит, который он так отчаянно держал сегодня, разлетелся вдребезги. Глаза Феликса намокли. Слёзы сожаления и сочувствия катились, не переставая. Он ответил на объятия и пробормотал: — Я не знал… Насколько всё… Я пойду. Феликс сорвался с места, также быстро, как и вчера. Слёзы текли, не желая прекращаться, а сердце не переставало разваливаться на части. Видимо, сбегать из дома Хванов — новая привычка. Он вылетел на улицу и приземлился на ближайшую лавочку. С трудом разжимая онемевшие пальцы, Феликс стал клацать ими по экрану, набирая сообщение: Ли Феликс: — Хан. Ходил туда. Лучше бы я этого не видел. Пиздец. Пиздец. Больше он не мог подобрать ни слова. Только это короткое, ёмкое, единственно верное.