Твоему вдохновению, Хёнджин.

И что же есть «искусство»? Искусство в исцелении? Искусство в просветлении? Искусство в искуплении?

Искусство во всём пути. Искусство — быть. Разрушаться, падать, желать, страдать и восставать из пепла раз за разом. Точно птица-феникс, расправившая свои горящие крылья. Но пока что вместо «феникса» есть только грязный голубь с раздавленным машинным колесом крылом. Этой птице уже не расправить перья. Так и доживёт остаток своих дней под мусорным баком у какого-нибудь жилого комплекса. Сгниет, разложится и забудется. Вынырнуть из оцепенения оказалось даже сложнее, чем пережить истерику. Та просто выжигала нутро, оставляя за собой пепелище. А ступор был плотным коконом из верёвок, сковавшим тело и разум во всех точках их соприкосновения. Холод скамейки въедался в мышцы, но Феликс даже не мог пошевелиться, бесцельно вглядываясь в трещины асфальта под ногами. Полчаса. Будто бы целая вечность. Мозг раз за разом воссоздавал один и тот же кадр — его испуганный и животный взгляд, начисто стёрший из памяти того Хёнджина, который когда-то, смеясь до слёз, зачитывал ему вслух пафосные цитаты классиков, а потом тыкал в бок ручкой: «Вот это — для понимания высокого! А ты и ростом не вышел, и умом, кажется, тоже не особо…». На этот раз, в отличие от вчерашнего визита, реакции другие. Ни паники, ни подступающей тошноты, ни страха. Есть только непонимание, сожаление и желание спрятаться. Не то чтобы Феликс винил себя за ярость, обрушенную на Хёнджина. Вполне понятная реакция в такой ситуации. Винил себя не за злобу, а за слепоту. Даже если ему намеренно закрывали глаза. Нужно было выбить их входную дверь и снести с петель. Голыми руками вытащить его за шкирку из всего этого… А он просто стучал и ждал ответа. Прошляпил. И что делать теперь? Действительно больше не приходить? Или же попытаться протянуть руку помощи? Даже если её отгрызут. Телефон зазвонил в правом кармане пальто. — Ликс, я только твоё сообщение увидел. Бро, ты где? Что там случилось? — голос Хана был без обычной звонкости. Феликс сразу же подумал о том, что второй день подряд вёл себя как слабое звено и заставлял Джисона лишний раз переживать. — Слушай, я задержусь в этом клоповнике, ёбаный цирк, а не работа… «Виноват, конечно, я» — метнулось в мыслях Феликса, но озвучивать это он не стал. И был прав. Хан решил не говорить о том, что виновником этой кровавой рабочей бани был сам Ли. Его «потеря коммерческого потенциала», как выразилась директор департамента авторских проектов, подожгла задницы всему отделу. — …Разберусь. Если что серьёзное, подкачу, как освобожусь. — Всё нормально, не горит. Иди работай, клерк. — Не пизди, белобрысый, — голос Джисона стал жёстче. — Слушай, я… — Хан. Я сказал — нормально. Иди работай. — Ладно… Завтра весь твой буду. Вскрою твою ракушку братан, готовьс… — Без проблем, — коротко ответил Хану Феликс и чирикнул пальцем по «завершить вызов», не дав тому договорить. Голос Джисона, полный тревоги, растворился в тишине. Стыд. Теперь даже перед Джисоном. Сам написал ему этот «пиздец», сам выманил звонок, а теперь сам и отшил, как назойливого коммивояжёра. Написал, чтобы Хан, у которого и так завал на работе, теперь ещё за него, тряпку беспомощную, парился. Так нельзя. Но Феликс не умел иначе: скатиться в крайность, напиться до беспамятства и уснуть — вот его гениальный, многоходовой план по решению всех проблем. Регресс был родной стихией Ли во всех своих проявлениях. Всегда помогало. Зачем решать главную проблему, если можно сделать её фоном для более острой, понятной «боли»: похмелья и стыда за алкогольные выходки. Придя домой с набором алюминиевых банок излюбленного «Cass», Феликс вгляделся в безграничные, как ему казалось, пустоты собственной квартиры. Пристанище жалости, боли, грязи и отвращения. Не раздеваясь и не снимая обуви, он устроился прямо на пороге. Прислонился спиной к входной двери и подобрал под себя ноги. Первая банка была осушена за три длинных жадных глотка. Холодная горькая жидкость ударила в пустой желудок, вызывая рвотные позывы. Липкая пивная пена брызнула на штаны. Отлично. Так и надо. Он ждал, когда наступит онемение, тупая благодать алкогольного забвения. Но единственное, что Феликс получил на выходе — горькое подтверждение: «Да, вот он, настоящий ТЫ. На дне. В грязи. И это твоя настоящая суть. Свинье — свинская личина». Толерантность к выпивке у Ликса была низкой. Но именно сегодня его тело решило отомстить за постоянное пренебрежение: голова постепенно становилась тяжелой, всё вокруг плыло, а сознание всё равно оставалось пронзительно острым. Жалкая пародия на человека. Клише. Банал. Дешёвка. Вторая банка опустошилась также быстро, как и первая. Он пил и давился. Это был полноценный ритуал самоосквернения. Вместо расслабления алкоголь включал в нём какого-то другого Феликса: гадкого, оскаленного, всё время сидевшего в рёбрах, того, кто всё это время лишь притворялся. Что-то щёлкнуло. Та самая шестерёнка, которая делала человека — человеком, вышла из строя. Нервная система дала сбой. Следом за второй пошла третья. Он не успел наклониться. Рвота, пахнущая пивом и желчью, залила подбородок, шею, впиталась в ткань одежды. Феликс сидел в этом, дышал через рот и чувствовал, как едкая вонь заполняет ноздри. И это было… Правильно? Да, так и должно быть. Тело и остатки уже нерабочих извилин требовали продолжения. Мозг уже отключился, а хаотичные мысли превратились мутный токсичный поток. По клишированным сценариям второсортного чтива или кинематографа, сейчас он должен позвонить другу и выплакаться. — Не-а, Фе-е-еликс, нельзя! — он погрозил указательным пальцем в воздухе. — Хочется шоу, да? О-очень хочется, Ликс. И тогда он решил испортить эту сцену. Сделать её такой же грязной, как он сам. Телефон, который откуда-то оказался в руках, превратился из средства связи в орудие пытки. Собственной. Феликс включил диктофон. — Слушай меня, ну же… Слуша-ай! Ли Феликс — писатель с большой буквы, — он рассмеялся. — Нет, мой хороший, ты прокажённая тварь. Знаешь, что я сейчас понял? Двадцать три года уже… А ты всё ещё строишь из себя хорошего мальчика, прямо-таки паиньку. Покажи своё нутро. Покажи свою гря-я-язь… — голос прервался, но Ли сразу же заговорил с ещё большей кислотой. — Хёнджин. Друг мой сердечный… Ты там думаешь, что единственный, кто умеет страдать красиво, да? Я тут, снаружи. Посмотри же на ме-е-еня! Устраиваю цирк. Тоже красиво. Вот она — истинная «красота» человека! Изнутри и снаружи. Везде! Везде, Джинни! Он напился до глубокого дна собственного существа. И оно оказалось куда страшнее, чем простое алкогольное опьянение. Смех перешёл в новый приступ рвоты. Взгляд упал на стену в прихожей. — Все пишут на бумаге. Прячут свои черновики, да? Знаешь, где должно быть настоящее искусство? На стенах сортиров и фасадов зданий. На грязных мусорных баках. И даже прямо тут! Мир накренился, расплылся. Феликс поднялся, пошатываясь, с трудом удерживая равновесие и натыкаясь на дверные косяки. И нашёл в старом ящике с инструментами банку с чёрной краской и кисть. Он выплёскивал весь свой смрад на стену фразами из своих произведений. Кривыми стрелками и полосами. Цитатами из их с Хёнджином прошлого, смешанными с сегодняшними унижениями. Тяжёлые капли краски стекали по стене, образуя на полу чёрные лужицы. Брызги заляпали его и без того грязную одежду и обувь. Это был акт осквернения пространства, порыв самоуничтожения, доведённый до абсурда. — Вот оно, искусство! — ему было гадко от осознания этих слов. Всё его творчество, вся его «гениальность» — всего лишь сублимация внутренней гнили? Феликсу казалось, что сейчас он обнажался перед самим собой, показывая настоящую суть. — Но чего-то не хватает, да? Гудок. Всё-таки для полноты картины нужно всё делать по заезженному сценарию. — Ханни… спишь? — Ли даже не понял, как набрал номер друга. Только услышал свой собственный голос. — Ты спишь, да? Я тут подумал… О тебе. О твоих руках… Приедешь? Он услышал, как на том конце провода Хан резко поднялся. Было слышно, как он задел что-то. Проснулся. Хорошо… — Ты где? — голос Хана выражал только тревогу, ничего больше. Бинго. Попался. Феликс заставил его волноваться. Ещё один выполненный пунктик в списке «Я ничтожество». — Ну чего перебиваешь! Так вот, подумал о руках… Ты же ими тексты правишь… — в голосе послышался какой-то похабный интерес. Он наслаждался вкусом подтекста этой грязной намётки. — Строчки, буквы… А знаешь, о чём я сейчас думаю? — он сглотнул желчь. — О том, как бы они смотрелись на моей шее… Просто… — Заткнись нахуй, — отрезал Хан. — Я ещё раз спрашиваю, где ты. — Ханни-и, ну ты же редактор, должен понимать во всяких… ну как их… Шучу, — он пустил противный смешок и продолжил свой монолог, не давая Хану вставить и слова. — Не представляешь, как я сейчас разукрасил свою квартиру! Стиль — «душевный кризис», или как там сейчас модно называть? — Феликс продолжал, упиваясь каждой сальной паузой, каждым многоточием, за которым скрывалась только тоска. Такой чудовищной силы, что её можно было выразить только так. Но чувствовал он себя не трагическим героем, а паразитом, который оставлял за собой липкий след. На всём, к чему прикасался. На каждом, кто находился рядом. — Писатель Ли-и Феликс… Это ведь дребедень, Хан? Красивая обёртка на ржавой банке. Ну ты знаешь, я ж в обёртках шарю… — Закончил с метафорами? — Как думаешь, что самое пиздатое? — продолжил Феликс уже шёпотом, в котором клокотала ненависть. — Я сегодня видел его. Его комнату. И знаешь, о чём я подумал? Он настоящий. А я… я притворяюсь. Маме, сёстрам, папе, тебе… Притворяюсь, что «феникс», — приходилось делать длинные паузы, чтобы откашляться. — А на деле немытый голубь. Даже сейчас в своей блевоте, представляешь? Второй день подряд! Так… не об этом. Я звоню тебе, потому что хочу, чтобы ты это слышал. Чтобы ты знал. Я разлагаюсь. Понятно тебе, блять? А самое ме-ерзкое… Знаешь что? Знаешь!? Мне это нравится. Нравится быть голубем. Потому что правда. Всё остальное — ложь. Мои книги — ложь. «Феникс» - ложь. — Я сейчас приед… — Ебало закрой и слушай. Я... я смотрел на него сегодня и думал: «Боже, какой же он сломленный». А он... а он, может, смотрел на меня и думал: «Боже, какой же он... целый». Целый, блять! А я не целый. Я распался изнутри еще до того, как он исчез. Я просто хорошо это скрывал. Я и сейчас скрываю. От вас все-ех скрываю! А вы, глупые, ведётесь! — Замолчи. Бред. Дурной больной бред, — в голосе Хана зазвучали нотки, которые Феликс ненавидел больше всего — взрослого, того, кто сейчас придёт и будет «спасать». — Ликс, ты меня пугаешь… — Мне так мерзко, Хан. И так… Интересно. Интересно, до какой поры ты будешь это терпеть? До момента, пока я вместо лица не начну царапать свою жопу и не покажу тебе? Хочешь посмотреть, а, Джи? Хочешь? Я же твой главный… экспонат. Твоя вечно льющаяся помойка… А всё до момента, пока не произойдёт… А что произойдёт? Не знаю… Хочешь узнать? А? — Братиш… — голос Хана от ужаса, смешанного с тревогой, отвращением и агрессией. Не ясно, что из всего этого месива преобладало. — Что ты несёшь… — Не подъезжай, — Феликс выдавил с ненастоящей нежностью. — А то я тут такое тебе покажу... Сделаю из нашей дружбы грязный пасквиль. Потому что так оно и есть, правда? И молчишь. Правильно, молчи. Потому что это правда, Джисон. — Я… Процесс. Гниения. И-и… наверное, конченый вуайерист. Прям настоящий. Эти пять лет… Я писал ему в пустоту. А знаешь, что я представлял? …Что его нет! Что он забыл обо мне! Или может умер… — он понизил голос. — Красиво, трагично. А я — благородный страдалец. А теперь он жив. Стало так грустно и неприятно. Его боль… — Ли будто бы озарило. — Она же моя! Я… я ведь её заслужил! Я превратил её в театр. Личный. Но я хочу владеть его болью. Сделать своей. Украсть… Потому что своей-то у меня никогда не было, да, Хан? Я ж успешный «Феникс». А честная, рвущая кишки боль — это у таких, как он. Прививка самой чудовищной версии себя, которую он мог придумать. Ликс намеренно запускал в Хана этот вирус, чтобы друг отпрянул. Чтобы подтвердить свою теорию о собственной нечеловечности. Феликс сидел в темноте и его трясло от осознания того, насколько искусно и гениально он только что себя изуродовал. Он взял свою боль, свой стыд, свою любовь и страх. …И слепил из них монстра, чтобы показать самому себе: «Смотри. Ты был прав. Ты — это он». Самоубийство личности. И он только что совершил его по телефону, превратив единственного друга в свидетеля. Ли сидел и ждал, когда острое, живое, правдивое чувство самоотвращения переварит в себе того жалкого актёра, который только что устроил такую извращённую сцену. — Феликс… Ты… ты перепил. Ты сильно перепил. Я уже жду такси… — растерянно пробормотал Хан. И в какой-то момент этот гротескный спектакль надломился. Голос сорвался, и в трубку прорвалось нечто сырое и необработанное: — Мне так страшно, Хан. Я не знаю, кто это сейчас говорит. Это не я. Это не я... Но это моё лицо. Мой голос, — он подавился. — Брось меня. Сделай одолжение. Пожалуйста! Джи, пожалуйста! Хан отчётливо слышал то, как по ту сторону трубки ломался близкий человек. — Это не «ты». Тебя настоящего я бросать не собираюсь… — Прости… Прости меня… — спектакль подошёл к концу. Горячие слёзы, такие неожиданные и жгучие, смыли маску Феликса. Он стал давиться ими, захлёбываться… Занавес. Но зритель не встал и ушёл после представления, а уверенно направился за кулисы. Не для громких оваций и аплодисментов, а для хороших отцовских пиздюлей. Феликс слышал только приглушённые ругательства, ощущал, как от частых шлепков горят щёки, чувствовал, как его за ноги куда-то волокли, а потом бесцеремонно стаскивали грязное тряпьё. Полностью вернуться в своё тело из алкогольного небытия помог холодный душ. Из горла начал вылетать надрывный кашель, тело затряслось и задёргалось. Глаза резко разлепились и в поле зрения вплыло разъярённое лицо сильно запыхавшегося Хана. — Сука, на меня смотри… Смотри, блять! — голос Хана был резким, раздражённым и вздёрнутым, а лицо — сосредоточенным. Феликс слышал его через призму помутнённого сознания. Но отвечать ничего не хотел. Слишком стыдно. Джисон отвесил звонкую пощёчину, затем схватил парня за подбородок и грубо заставил поднять голову. — Ликс, слышишь меня?! — Холодно… мне страшно… — он попытался закрыть руками обнажённое тело, вырваться из цепкой и сильной хватки на подбородке, скрыть лицо в собственных коленях… Всё, чтобы не встречаться с Ханом глазами. Холодный поток воды вырвал очередной рваный, сбойный вдох. Но когда струя из душа сменилась на тёплую, Ликс обмяк, подавленный этим насильственным облегчением. Джисон молча взял губку, выдавил на неё гель для душа и начал смывать с Феликса грязь. Всю. И физически осязаемую, и налепленную накануне. Рука с губкой методично двигалась от шеи вниз грубыми и тщательными движениями. Затем с звонким «чпоньк» открылась бутылка с шампунем. Хан выдавил немного мыльной жидкости себе на ладони и растёр. Затем он принялся втирать пену в кожу головы массирующими движениями. Вода может смыть всё. Всё, кроме внутренней грязи. Поэтому придётся искать поистине качественную мочалку, которая до скрипа и блеска может оттереть с души и совести липкие, вонючие следы. — Оденешься хоть сам? — устало выдохнул Хан и завернул Феликса в махровое полотенце. — Зачастил ты с ума сходить! Сразу бы, блять, вечером сказал, чтобы я приехал после работы! Нет же, нужно нахуячиться до состояния овоща, наизвергать из бухущей пасти всякого говна и отключиться в своей же блевотне. А если бы я не приехал? А? — он замолчал, ожидая ответа от виновника сия «торжества». Но его не последовало. Только молчаливые слёзы и виноватые глаза, смотрящие куда-то в пол. — Молчи. Мне бы тоже было стыдно. Но знаешь… — он вытер тыльной стороной ладони лоб, улыбнулся и провёл рукой по мокрым волосам Феликса, заставив того пугливо вздрогнуть. — …Жив и ладно. Но как протрезвеешь — тебе пиздец, извращуга. Это было нечто. Психологический хоррор мне на годы вперёд… Если краска со стен не ототрётся, не знаю, как ты будешь перед арендодателем отчитываться… Джисон помог Феликсу одеться и дойти до кровати. И когда эта алкогольная туша перестала ворочаться, бормотать и плакать, погрузившись в сон, Хан с облегчением выдохнул. Сегодня он пережил, кажется, весь спектр человеческих эмоций — от брезгливого отвращения до вселенской, выжимающей все соки жалости. Он всё ещё не до конца понимал, что произошло вечером в доме Хванов, но чётко осознавал, что для Ликса это был добивочный удар, который положил в нокаут. Хрупкая натура друга и так всегда удивляла, но сегодня явно вышла в абсолют и заставила ужаснуться. Убираясь в прихожей, Хан просто не мог не прочитать то, что писал на стенах Феликс. Он ожидал увидеть реальные гадства и извращения, как часть его «спектакля», но увидел завуалированный крик о помощи. Кроме отрывков из его произведений и хаотичных каракуль, Джисон наткнулся на бесчисленные «Прости», «Я виноват», «Мне страшно за тебя», «Я порочен в своих обвинениях в твою сторону». …И самое яркое «Я бы хотел забрать всю твою боль себе. Чтобы у тебя не болело. Что болит?». Так вот что Феликс пытался донести по телефону через свои отвратные высказывания… Такой примитивный в своей «непримитивности». 23 октября 20XX года. Осталось: 60 дней. Во рту перманентно стоял ярый кислотный вкус. Кошки нагадили… Язык намертво прилип к нёбу. Каждый удар собственного сердца отдавался в висках неописуемой головной болью. Всё тело ломило. Веки были слипшимися, тяжёлыми от похмельных отёков. Чтобы их разлепить, стоило действительно приложить немалые усилия. Феликс медленно перевернулся на другой бок. Он нащупал края одеяла и натянул на голову, пытаясь построить хоть какое-то подобие кокона, укрыться от неизбежного. Хан Джисон. — Утречко, хуила. Самое время для разбора полётов, — проговорил Хан, потянувшись. Феликс услышал, как скрипнула пружина дивана. — Может… опустим формальности, а?… Пожалуйста, — неуверенно проговорил Феликс. Каждое слово будто бы царапало горло наждаком, вызывая першение. — Хуяльности. Ты мне теперь по гроб жизни обязан будешь. Опять твою блевотину в прихожей отмывал! Заебал уже, честное слово! — одеяло с силой улетело в ноги. Свет из окна, пусть и приглушённый шторами, вонзился в сетчатку, заставив Феликса зашипеть, зажмуриться и отвернуться к стене. — Ли, да вы у нас вампир… Солнечного света боитес-с? — Прости. Просто прости, — он стыдливо отвёл взгляд и провёл рукой по лицу, пытаясь убрать остатки сна. — Хан, ты этого не видел… Забудь, я просто вчера… — Закройся, окей? Мне тут свои оправдания не вываливай. Как ты там, «пасквиль» писать собрался? Или может всё ещё хочешь мои пальцы на своей шее? Я тебя сейчас ими же и придушу нахуй, — рассмеялся Хан. — Ладно, пускай, — он смолк, ухмылка куда-то вмиг улетучилась. — Но, Ликс… Ещё один такой «спектакль», и я вызову тебе психиатрическую неотложку. Сам держать буду, пока тебя в смирительную рубашку упаковывать будут. Ты меня понял? — Я понял, хватит! — он уткнулся лицом в подушку и промычал что-то неразборчивое. Но стало проще. Проще оттого, что Джи не ушёл даже после такого. Хотя ночью Феликс даже перевыполнил пункты своего «Я ничтожество» списка. — Всю жизнь. Я буду тебе припоминать это всю-ю-ю твою жизнь, обезьяна безмозглая, — протянул Хан и толкнул локтем в рёбра Ли. — Заслужил, спорить не буду… — недовольно фыркнул Ликс. Пора завязывать. Игра в садомазахизм с собственной головой зашла слишком далеко. Какого чёрта он вчера творил?… Рядом с Джи становилось проще. Проще до желания провалиться. Но и до первого, пока что робкого ощущения, что этот «пиздец» имеет дно. И он до этого дна ночью доковырялся. — Он поел, — неожиданно выпалил Хан. — А ещё… — Откуда знаешь? — перебил его Ликс. — Ещё раз перебьёшь и я начну тебе воспроизводить картину ночи во всех подробностях, ясно? — его лицо было серьёзным, а тени под глазами напоминали о том, что Хан опять всю ночь плохо спал. — Так вот… Я понимаю, что ты сейчас не в лучшем состоянии, но Мин Со требует сподвижек по «Яду». Последние твои писульки я загрузил уже с пометками, в офисе доработаю. Но там даже на пару глав не набирается, — он развёл руками и приподнял брови. — Я могу конечно деликатно послать её нахуй, мол, ты заболел или ещё что, но ты сам понимаешь, чт… — Понял. Включусь в работу в ближайшее время!… — опять перебил Феликс. — …так, на счёт… — Не. Перебивать. Последнее предупреждение, — скорчил гримасу раздражения Джисон. — Хван написала тебе с утра, увидел в уведах. Показалось, что тебе это нужно узнать срочно. Кстати, оттёрлись твои каракули. Я понял. На сегодня выбираю «понять и простить», братиша, — Хан специально взъерошил ему волосы, чтобы посмотреть, как тот скривится: с бодуна даже лёгкое пошатывание отзывалось в черепе гулким адом. Перед глазами у Ли возникла стена, измученная чёрными подтёками и отрыжкой собственной души. Вспомнился ещё один фрагмент — его собственный шёпот в диктофон: «…Покажи своё нутро. Покажи свою гря-я-язь…». Он с ужасом потянулся к своему телефону на тумбе рядом с кроватью. Зашёл в приложение диктофона и сразу же удалил запись, выдохнув. — Ёбаный стыд, честное слово… — закрыл лицо руками Ли. — Даже спрашивать не буду… — В общем… — выдержал небольшую паузу Ликс. — Во-первых — тысяча «прости», во вторых, что я видел… Он сначала снёс мне еблище дверью, а потом… Феликс поплёлся на кухню вслед за Ханом, попутно собирая своей неуклюжей похмельной тушей все углы квартиры. Он сел на стул и жалобно промычал, вдавливая ладонями глаза в глазницы, пытаясь хоть как-то сбавить интенсивность головной боли. Хан молча поставил на огонь сковороду. Резкий жирный запах масла ударил в ноздри, и Ликса начало мутить. Он сглотнул слюну, упираясь взглядом в царапину на столе, и начал говорить, пока тошнота не стала сильнее слов. Хан жарил омлет, а Ли вываливал слова без пауз, сбивался, путался в деталях — про цвет худи, про осколки на полу, про то, как тот дёрнулся. — …Дёрнулся, говоришь? — он помешивал жареные яйца, попутно почёсываясь. Но слушал внимательно, не перебивал. — Да! Не знаю, что случилось, но он на себя совсем не похож был… Лицо то же, а нутро будто чужое. Вывернули будто, хз… — Узнаешь ещё. Пиши матери. — А вот и напишу!… — растерянно пискнул Феликс, сжав кулаки. — Не языком молоти, а правда напиши. Я не знал, что тебя настолько это может вывести из строя. Разобраться надо, бро. Честное слово, я уже боюсь за тебя. Что будет в следующий раз, даже представить сложно, — Хан выключил плиту и застыл. Его взгляд был устремлён куда-то в стену. — Дичь. Феликс взял телефон. Он долго водил пальцем над клавиатурой, стирая и заново набирая слова. Потные пальцы плохо слушались и постоянно промахивались, попадая не на те буквы. «Тётя. Если нужна помощь — скажите. Не знаю, что вчера было, что сейчас. Не держу зла. Но если что-то надо, я принесыйжч». «Принесу*». Феликс показал напечатанное Хану и положил свою голову на стол. — Страшно… — Страшнее вчерашн… — Да!

***

— Может ещё покушаешь? Совсем немножко же поклевал… — Зачем ты его привела? Вчера, позавчера? — голос Хёнджина был пустым и плоским. — Чтобы он увидел... это? Он жестом руки очертил пространство комнаты — сломанные вещи, разорванные листы, пятна от чая на полу. — Я думала... — она замолчала, понимая бессмысленность оправданий. — Думала что? Думала «спасёт»? В следующий раз подумай получше. И, желательно, подольше. — Но ты поел... — её голос дрогнул. — Потому что ты стояла за дверью и плакала! Потому что он смотрел на меня как на уродца! — он резко встал, отшвырнув подушку. — Я пять лет прятался, а ты... ты выставила меня напоказ! Может я не хотел, чтобы именно ОН видел меня таким, а? Об этом ты не подумала? — Я умираю от страха за тебя! — она впервые за все эти годы повысила голос. — Каждый день я боюсь найти тебя... Я не могу больше! Хёнджин застыл. Он увидел в матери вместо надзирательницы такую же пленницу этих драных четырёх стен. — Он написал... — она прошептала, показывая телефон. — Спросил, нужна ли помощь. — Отвечай, что нет. — Но он... — Отвечай, что нет! — его крик сорвался в агрессивный рык. — Я не хочу, чтобы он видел меня таким! Он схватился за голову и начал метаться по комнате, бессмысленно переставляя вещи. — Джинни... — она сделала робкий шаг вперёд. — Выйди. Пожалуйста. Просто... выйди. Когда дверь закрылась, он медленно сполз по стене на пол. Телефон матери лежал на краю кровати экраном вверх. — И чего же ты пишешь ей, а? Стыдно же мне, дурак… — он слабо хмыкнул. — …Писать так и не научился.