Твоему вдохновению, Хёнджин.

— Слушай и повторяй за мной. Хорошо? — Да, хорошо… — Я грешен. — Я… Грешен… — Каждый из нас грешен. — Каждый… И-из нас… — в голосе пробивалась последняя капля протеста. — Грешен… — В своих желаниях. В своих грёзах, что пачкают душу. В каждом вздохе, в каждой мысли. В своих снах. В том, как моё тело откликается на грех, — мужчина говорил размеренно, однородно. — Я должен очиститься. Должен вытащить из себя грязь, хотя бы попытаться замолить грехи. — Я-я… н-не… Простите, мне кажется, что это немного странно, я не совсем понимаю… — Хёнджин попятился назад и упёрся спиной в угол парты. Отступать было некуда. — …Разве это правильно?… Третья неделя. Каждый день. Слова уже постепенно начинали казаться явью, но здравый смысл ещё пытался бодаться с ними. — Странно? — учитель прищурился, голос стал шепотом, полным притворного, слащавого сострадания. — Это не «странно», Хёнджин. Это твоя болезнь говорит. Ты болен, мальчик мой. А я пытаюсь тебя вылечить. Ты же не хочешь оставаться больным? Я один вижу, из какой грязи ты слеплен. — Но это же… — Неправильно? — он наклонился так, что губы оказались в сантиметре от уха Хёнджина. — Это не «неправильно». Это тоже твоя болезнь говорит. Я вижу, как бесы шевелятся в твоих глазах, и как грязь на дне твоих зрачков пузырится. Мир взрослых не делится на «правильно» и «неправильно», мальчик мой. Он делится на «сильных» и «слабых». А я учу тебя силе. Ты же не хочешь быть слабым? Одной рукой он мягко, почти по-отечески, провёл пальцем по скуле парня. Хёнджин задрожал. — Прости, я, наверное, напугал тебя, — голос учителя стал тёплым и сладким, до невозможности бархатным. — Джинни, мальчик… Всё должно быть правильно. Я научу тебя, как должно быть. Я вижу в тебе огромный потенциал! И попросту не могу позволить ему просто так угаснуть… Каждый алмаз требует огранки, — он сделал паузу, давая словам расплыться по сознанию парня. Палец медленно прочертил дугу от линии виска Хёнджина до краешка губ. — Ты проходишь важный этап очищения, шаг за шагом. Ты же это понимаешь?… Я вижу в тебе то, что недоступно другим. Они слепы и глупы, Джинни. — Я… — Ты? — голос учителя опал до похотливого, влажного шепота. Хёнджин почувствовал, как что-то твердое и неумолимое упирается во внутреннюю сторону бедра. Мозг отказывался складывать картинку: уважаемый учитель, странные речи, леденящий ужас и стыдливый, предательский отклик тела. Страх мерзко смешивался с любопытством, заставлял ненавидеть себя сильнее. Сердце остановилось. Стало дурно. — Заново. — …Грешен. Каждый из нас грешен… — Хёнджин! Хёнджин! Там Феликс с кем-то подра… — Чонин, запыхавшись, влетел в класс. И будто вмазался в невидимую стену. Он не посмотрел на Чонина. Губы сами собой прошептали: — Я сейчас… — Хёнджин отпрыгнул от учителя и суетливо заправил прядь волос за ухо. Лицо залилось стыдливой краснотой. — Мальчик, из какого ты класса? — учитель плавно отступил от Хёнджина, одним движением поправив складки на своей безупречной рубашке. — Я… Ну… — А кто твой классный руководитель? М? — Со Бом… — О, какая радость! Я как раз должен ему кое-что передать! — он повернулся к столу, на мгновение заслонив собой Хёнджина, и с легким стуком открыл ящик. Затем подошёл к Чонину и улыбнулся. Лыба была неестественно широкой, дёсны обнажились, а глаза оставались холодными и пустыми. Взгляд-приказ, от которого кровь стыла в жилах: «Молчи, мелкая сволочь». — Держи, мой хороший. Я буду очень благодарен, если ты принесёшь моему дорогому другу Со Бому бланки согласий для поездки на фестиваль. Инстинкт самосохранения пересилил. Чонин молча кивнул, схватил бумаги и пулей вылетел из класса.

***

— Ты всё ещё здесь?… За окном давно потемнело, а в доме Хванов воцарился давящий полумрак. Единственным источником света на всё помещение была настольная лампа из комнаты тётушки Хван, выливающая по паркету тонкую полоску из приоткрытой межкомнатной двери. Под ногами, свернувшись калачиком, пристроился Кками. Грел своей пушистой шёрсткой и мирно сопел. Его лапки подрагивали во сне. Мыслей уйти домой у Феликса не возникало. Вообще. Телефон сначала разрывался звонками и сообщениями от Хана, а потом утих, разрядившись в ноль и отрезав от внешнего мира. Не было сил пошевелиться. Не было желания. В голове против воли складывались и тут же рассыпались обрывки чудовищных картин. Собрать их воедино значило увидеть то, на что не хватало духа. Мозг отказывался, спасаясь рвотными позывами. Не хотелось знать, не хотелось осознавать, не хотелось думать. Хотелось упасть плашмя и разрыдаться. Нельзя-нельзя. — Здесь, — тихо проговорил Ликс. — На полу… неудобно. Иди домой, пожалуйста… — Я думал, ты спишь. Так долго молчал. — Иди. Домой. Прошу. — Я с тобой посижу. Не пойду никуда, — Феликс почесал Кками за ухом. Пёс слабо вздохнул и уткнулся мокрым носом в ладонь. — Мне не скучно. Ваш демонёнок ножки греет. У него пузо большое, считай, как целый отопительный реактор. — У него не пузо, — раздался неожиданно чёткий, почти обиженный ответ. — А ты говорил, что он толстый! Он, наоборот, сильно сбросил, совсем ничего не ест толком! Я кормлю-кормлю, а он нос воротит… — Хочешь, я ему куплю что-нибудь вкусное? — Феликс поймал себя на том, что говорит о корме для собак с тем же отчаянным сосредоточением, с каким обсуждает с Ханом правки к книге. Любая, самая ничтожная задача сейчас была опорой, не дававшей свалиться в пустоту. Нужно зацепиться за что-то. — Родители подарили Оливии щеночка... я могу спросить, что делать, чем кормить… — У нас всё есть. Кками просто не хочет кушать. — Мы ему говядины купим, — упрямо продолжил Феликс. — Субпродуктов. Или специальных консервов. Оливия в одном магазине покупает, там… — Пробовали. Цепляйся. Цепляйся за это. — Может, он тоже переживает? — предположил Ликс, глядя в потолок. — Животные ведь чувствуют. Им же не объяснишь, что происходит. Он просто видит, что его человеку плохо, и тоже грустит. Ответа не последовало. Только почти неслышный смиренный вздох. Феликс закрыл глаза. Сегодняшний адреналин иссяк, оставив после себя измученную усталость и опустошение. Он сидел, ощущая тёплый бок собаки и зная, что по ту сторону сидит тот, кому в десятки, сотни, тысячи раз больнее. — Ликс? — через некоторое время позвал Хёнджин. — М-м?… — промычал Феликс, не разлепляя век. Оставайся. Скажи «оставайся». Попроси. — Переляг на диван в гостиной. Пожалуйста. На полу холодно. Феликс медленно потянулся. — Ладно. Только если Кками со мной. — Он где хочет, там и спит. — Спокойной ночи, Дж… Феликс остановился на полпути к гостиной. — Ночью… — голос Хёнджина дрогнул. — …Иногда бывает страшно. Ликс медленно развернулся и вновь опустился на пол. — Знаешь, мне тоже. Особенно после кошмаров. Проснёшься, а в комнате темно. И тихо. Это так давит… Он слушает. Молча слушает. — Иногда включаю на фон что-нибудь простенькое. Мультики там… — он пустил слабый смешок. — Пороро, может. Или Тоботы… Не взрослею, знаю… За дверью раздался ответный скупой хмык. — Правда? — Ага. Правда-правда… Так не страшно. — Я слушаю кое-что. Редко очень. — Да? Что слушаешь? В комнате включился свет. Затем послышались ровные шаги по комнате, копошения в полке. А потом «щёлк». И другой голос. Юный, весёлый, абсолютно безумный и до боли знакомый. « — Ну и что, что тысяча триста девяносто второй год! Блять, могли же ошибиться! Я в сочинении дату перепутал. А этот Йи Сонгге вообще существовал? Ну серьезно, может, придумали! Собственный голос. Голос пятнадцатилетнего Феликса. Затем беззаботный и задорный смех. Яркий, как масляные краски. Звонкий, как птичье пение. Летучий, как наполненный гелием воздушный шар. Живой… Его. «— Дурак ты, Ликси! Где ты вообще диктофон взял, а? Вместо того, чтобы пиздеть о том, как плохо справились историки, стоило хоть раз открыть учебник. Ты обезьяна, честное слово!» «— Душный ты. Окно открой, а то задохнёмся.» Феликс закрыл глаза, слушая голоса призраков прошлого. Они были там. Они жили там. «— Я, как главный звукарь, записываю свои возмущения. Эта аудиозапись предназначена для…» «— Умолкни, Феликс! Выключа-ай.» «— Потомки мне скажут спасибо! В Чосон и Корё не было диктофонов, а у нас есть. Будущее поколение не наебать! Они услышат мой голос и скажут: «Ого, это же сам Ли Феликс! Он несёт нам правду-матушку! Нас не обмануть!». Представляешь? Нет, ну ты представляешь!?» «— Пока, потомки. Хван Хёнджин, хозяин этого бешеного индивида, заканчивает аудиозапись и продолжает проводить учебно-воспитательную беседу. До связи, ча-о!». Запись закончилась. Нынешний, задавленный и сорванный голос Хёнджина прошептал: — Дурак ты… Ликси. Всегда был дураком. — Я… Знаю… — сдавленно выдохнул Феликс, уткнувшись лицом в собственные колени. 27 октября 20XX года. Осталось: 56 дней. Ликс не помнил, когда и как уснул. Его разбудило настойчивое тыкание пушистой лапой по носу. Кками бунтовал, работал точным будильником. Свет из окна резал глаза, а всё тело затекло и заныло от неудобной позы. Из кухни доносились приглушённые звуки — хлопок дверцы холодильника, шипение воды в кране, звон посуды. Пахло кофе. Обычное человеческое утро. В этом была своя кощунственная нормальность, никак не вписывающаяся в пределы этого дома. За дверью послышался скрип матраса, шоркание домашних тапок по полу, открывающаяся дверца шкафа. Из щели протянулась рука, держащая футболку, спортивные штаны и тёплые носки. — Надень. Кками сильно линяет, а ты в чёрном, — прозвучал заспанный голос Хёнджина. Феликс не стал комментировать этот жест. Просто принял как должное, взял вещи и ушёл в туалет переодеваться. Футболка пахла кондиционером для белья и чем-то неуловимо знакомым, домашним. Он потопал на кухню. Тётушка Хван стояла у плиты. Увидев Ли, она не удивилась. Ничего не сказала. Ни-че-го. Просто кивнула в сторону обеденного стола, устланного разными блюдцами и тарелками с едой. Феликс молча опустился на стул. Всё такое… Странное. Неясно, как нужно себя вести. Так смутно и смазано. — Знаете, вас можно понять. Но не простить, — он взял вилку и принялся за поедание яичницы. — Тётя Хван. Неправильно. — Знаю, Ликси. Итак знаю… — она не повернулась. — Твой телефон… Разряженный был. Я поставила на зарядку ночью. Кто-то тебя потерял. Трезвонит и трезвонит, переживают. Я слышала, как он вибрировал, но ты не просыпался. Мобильный вновь зазвонил. Хван сняла его с зарядки и подала Феликсу. Экран пылал десятками пропущенных от Хана. Ликс вздохнул и взял трубку. — Жив, здоров, руки-ноги целы, — буркнул он, прежде чем Джи успел что-то сказать. — Блять, Феликс! Я уже готов был морги обзванивать! Матери твоей звонить собрался! Убью нахуй. — У… Хванов. Уснул. — Чего… — Не могу говорить. При встрече.

***

На улице уже поджидала знакомая фигура. Хан, с лицом, помятым за ночь, нервно постукивал пальцами по своим бокам. — Ещё раз так сделаешь — и ты умрёшь. Я тебя пытать буду, — увидев Феликса, Джи оттолкнулся от стены. Взгляд мгновенно провёл сканирование: нет свежих царапин, чужая чистая одежда, в глазах — усталость, но не отчаяние или безумие. — Ну? Отчёт о вчерашнем в студию. Я уже час как на работе должен быть, поэтому в темпе. Феликс молча подошёл и уткнулся лбом в плечо Джисона. — Приедешь после работы? Пожалуйста. Мне так плохо. Хан, так плохо… — не было сил пытаться показаться целым. Даже стыд за постоянное обременение друга своими проблемами ушёл на второй план, оставив после себя привычное желание убежать. Глупо и ожидаемо, простенько. Хан замер. Гортань сжалась комом, но глотать было нельзя. Расплещется. Рука легла на затылок Феликса и начала медленные, давящие поглаживающие движения. — Братишка… — его глаза метались из стороны в сторону, никак не находя покоя, выискивая несуществующие угрозы. Хотелось побыть подольше, ведь оставлять Феликса в таком состоянии очень рискованно. — Сейчас закажу такси. Ты в душ, приходишь в себя. Мне на работу. А вечером… — он попытался улыбнуться. — …Буду обязательно. Прости, что не могу остаться сейчас… — Обещаю, как в прошлый раз не будет, — ему нужно было отпустить Хана, но каждая клетка цеплялась за поддержку и присутствие друга. — Иди.

***

— Спасибо большое! Приходите к нам ещё! — Чонин одарил симпатичную посетительницу кафе лучезарной улыбкой и подмигнул. Поясницу ломило от постоянной стойки на ногах, а запах сладкой ванили и кофе давно приелся, вызывая лёгкую тошноту. — Я обязательно приду, — девушка смущённо отвела взгляд и поправила манжеты на своей рубашке. — Очень… Вкусные пирожные. Сладкие такие… — Вы тоже очень слад… — парень не успел договорить. Из подсобки вышел Сынмин и толкнул Чонина локтем в ребро. — Обязательно приходите ещё. До свидания. Девушка суетливо кивнула и вышла из здания «Byunie». — Может быть, ты будешь работать, а не каждой незнакомке глазки строить? — сквозь зубы высказал своё недовольство Сынмин, с грохотом ставя подносы в раковину. Брызги горячей воды ошпарили запястье, но он лишь сдержанно выдохнул. — Чонин, серьёзно. Работай. — Ну я же работаю! А она такая… — парень уплыл в мир мечтаний, сложив ладони у груди и блаженно закрыв глаза. — Такая, как и все, кто заходил за сегодня. Или у тебя на каждую в городе отдельная душа открывается? — Нужны же ведь какие-то радости на этой каторге! У меня и шея болит, и ноги болят, всё болит! Сынмин не ответил. Он начал протирать столы и раскладывать салфетки. Чонин тем временем принялся за топление льда в блендере. — Как думаешь, он придёт? — выключив блендер, неожиданно выпалил парень, уставившись в мутную массу в чаше. — Кто «он»? — Сынмо поднял голову и вопросительно посмотрел на Чонина. — Ну, Хёнджин. С Ликсом… — А почему не должен? — Он… Мне кажется, всё ещё в обиде на меня. Сам-то себя по сей день простить не могу… — голос стал тихим и виноватым. Сынмин остановился, положил тряпку на стол и обернулся. В голосе прозвучала тёплая, редкая нота: — И что бы ты сделал, будь постарше? Не вини себя. Я думаю, что он не злится. Ты был сопливым пиздюком, понимаешь? Чонин вздохнул, сгорбившись, а его всегда энергичный запал полностью утих. Он посмотрел в окно, за которым то и дело метались люди — у всех своя жизнь, каждый имеет собственную историю. Каждый живёт. — Дети тоже подлецы иногда. Я просто не хочу, чтобы он смотрел на меня, как на предателя. Не переживу. — Все видели, но все молчали. Не ты один. — Никто не видел! Кроме меня никто не видел! Много раз! Но я-то был его другом! — его речь сбилась, сорвалась, но Чонин тут же испугался собственной громкости и стих. — Другом… — Вмешиваться должны взрослые, а не пятнадцатилетняя зелёная сопля. Так что хватит выворачивать душу. — Мальчики, — в кафе зашла администратор. Как всегда с иголочки. Как всегда с претензиями. — Будьте добры, отрабатывайте свою заработную плату. Желающих занять ваше место более, чем предостаточно.

***

Вернувшись в квартиру, Феликс захлопнул дверь. Домашняя тишина, которую он обычно ненавидел, теперь ощущалась герметичным контейнером от внешнего мира чужой боли, незнакомых ужасающих образов и пугающей реальности. Но она же была жестокой пыткой над собственным разумом: мысли о Хёнджине не давали расслабиться и забыться ни на минуту. Он понесся по квартире, сгребая с поверхностей всё, что попадалось под руку: забытую чашку, груду старых черновиков, пару грязных носков. Ликс запихивал это в шкафы, закидывал в стиральную машину, сметал в мусорное ведро. Движения были резкими, истеричными. Парень вытер пыль, прошёлся пылесосом, хотя ковёр был чист. Физический труд должен был послужить сильным анестетиком и заставить застыть поток мыслей. Но когда на кухонном столе не осталось ни соринки, а в раковине сияла до блеска вычищенная композитная поверхность, внутри стало только громче. Первый побег можно считать провальным. Заново. Феликс схватил блокнот и ручку, смиренно лежавшие на столе и дожидавшиеся своего часа, и рухнул на пол у дивана. Напиши хоть строчку. Любую. Про погоду. Про мультики. Про чипсы. Рука водила по бумаге, но вместо слов получались лишь кривые загогулины, съедающие друг друга спирали и повторяющиеся буквы. Ликс пытался зацепиться за сюжет «Яда», но персонажи казались картонными, а их сомнения, проблемы и страхи — высосанными из пальца. Они меркли на фоне реальных травм и боли другого человека. Второй побег провалился с ещё большим треском. Заново. Феликс включил телевизор. Промелькнули яркие кадры ток-шоу, реклама клубничного йогурта, дурацкая комедия с неестественным смехом. Он переключал каналы, пока не наткнулся на старый документальный фильм о глубоководных рыбах. Существа с выпученными глазами и светящимися отростками медленно двигались в кромешной тьме. Чужой, безразличный мир. Он уставился в экран, пытаясь выдавить из себя максимальную заинтересованность и добиться реальной гиперфокусировки. Но кадры с рыбами начали накладываться на воспоминания: бледное лицо Хёнджина стало похоже на лик удильщика. Блядство. Третий — безуспешно. Опять. Заново. Заново! Он зашёл в ванную, включил воду ледяной струёй и сунул голову под кран. Холодно. Освежает. Трезвит… Но стоило вытереться, вернулось ощущение удушья каким-то тугим шнуром. От зарядного кабеля? От кроссовка? Или, может, ремешка от часов? Он выдернул из стаканчика на полке зубную пасту. Зубная щётка и все бритвенные станки с грохотом посыпались в раковину. Ликс стал выдавливать склизкую массу на зеркало, размазывая ладонью белые полосы, пытаясь залепить и скрыть от глаз собственное отражение белой, вязкой, густой и кремовой консистенцией. Ляп-ляп. Мятный запах распространился по ванной комнате. Феликс увидел своё лицо в прорехах пасты. Измученное, с тёмными кругами под глазами. Он взял тряпку и стёр мутные полосы, оставив зеркало чистым. Сбежать от себя опять не получилось. Хватит. Хватит. Стоп. Последний. В отчаянии он полез на антресоль и сдернул оттуда старую картонную коробку с фотографиями. Странная тяга к хранению моментов физически. Галерея на телефоне, конечно, тоже была под завязку, память заканчивалась. Но гладкие глянцевые снимки находили больший душевный отклик. Он редко их пересматривал, но если уж руки доходили, то залипал на несколько часов. Мама, папа, Оливия, Рэйчел, Хан, бабушка, Чонин, Сынмин, старые школьные друзья. И Хёнджин. Он лихорадочно перебирал снимки, пытаясь вдохнуть в себя ту жизнь, тот воздух. Но улыбки на фото казались теперь наивными и обречёнными. Они не знали, что их ждёт. Феликс не смог выдержать этого контраста и захлопнул коробку, заталкивая обратно в тёмный угол. Прошлое лишь подчёркивало масштаб катастрофы настоящего. День бесконечно тянулся, никак не желая закончиться. Ли валялся на кровати, ворочался, вставал, снова ложился. Заваривал чай и забывал о нём, оставляя кружку в случайном месте квартиры. Открывал холодильник и закрывал, не в силах проглотить ни кусочка. Время потеряло смысл и приобрело осязаемость. Когда за окном окончательно стемнело, а по квартире поползли вечерние тени, силы были на исходе. Все попытки сбежать обернулись кругом, возвращающим к одной и той же точке: чувству собственной беспомощности. Он не написал ни строчки. Не нашёл покоя. Не пришёл к решению. Не решена ни одна из множества проблем в этом бисквитном слоёном торте, испечённом на коржах взрослой тягости и нежелания существовать дальше. Феликс сидел на полу в гостиной, прислонившись к дивану, и просто смотрел в одну точку. Борьба закончилась. Белый флаг высоко поднят. Время для последнего «я сдаюсь». Полная капитуляция. Шаги в прихожей были уставшими, но твёрдыми. Куртка на крючке. Ботинки аккуратно убраны. Ритуал возвращения Хана был предсказуемым и оттого невероятно успокаивающим. — Закрывай входную дверь. К тебе кто угодно может зайти! — голос Джисона прозвучал с кухни, сопровождаемый звуком раскрывающейся картонной коробки и звоном посуды. Феликс не ответил. Он слышал, как Хан передвигается по кухне, наливает воду в чайник, достаёт две кружки. Через несколько минут Джи появился в дверном проёме гостиной. В одной руке он держал два брауни, в другой две кружки с дымящимся чаем. Его взгляд скользнул по идеально чистому столу, по Феликсу, сложившемуся на полу, по блокноту, валявшемуся в углу. — Я вижу, ты провёл день продуктивно, — сухо констатировал он, опускаясь на пол рядом с Феликсом и протягивая ему одну из кружек. — На, грей лапки. Феликс машинально взял кружку. Тепло обожгло ладони, заставив вздрогнуть. — Я… убрался, — сипло выдавил он. — Заметно. А ещё? — Ничего. Больше ничего. Хан отломил кусок брауни и сунул ему в рот. — Жуй. Вкусные. Хотя те, которые ты заказывал, были попизже. Но эти тоже ничего… Ли послушно стал разжёвывать шоколадный коричневый десерт. — Я пытался писать, — сказал Феликс, глядя в свою кружку. — Не получилось. Вообще. Рука не слушается. — Сегодня можно не писать, — Хан отхлебнул чаю. — Можно просто сидеть и смотреть в стену. Разрешено. — Прям разрешаешь? — Прямо разрешаю. Даже по головке поглажу. Даже с учётом того, насколько Ликс выглядел размазанным и разлепленным, Хан был рад, что друг не ушёл в новые, пока неизведанные крайности. Прошлый срыв был пугающим. Повтора не хотелось. — Мы с ним мелкие такие забавные были. Дурачки… — Вы и сейчас дурачки, просто повзрослели, — парировал Хан, но беззлобно. Он даже не понимал, к чему это. — И что? — Я не могу это выкинуть из головы, — голос Феликса начал срываться. Он зажмурился и с силой надавил на череп. — Я не могу это отсюда вынуть! Хан выдержал паузу и отпил чай. — И не надо вынимать… Феликс посмотрел на него с недоумением. — Ты думаешь, я, приходя домой, забываю про Минхо, про этот ебучий офис, про наши дедлайны? — Хан говорил спокойно, глядя прямо перед собой. — Я не забываю. Я просто… кладу это на полку. Отодвигаю в угол. Потому что если постоянно это таскать с собой, можно сойти с ума. Вот и ты сейчас… положи на полку. Не в топку, не выбрасывай. Просто признай, что это есть. И отодвинь. Хотя бы на время, пока мы вот эти два брауни доедаем. Он ткнул пальцем в десерт. Феликс глубоко вздохнул и снова откусил. Следующий кусок уже не вставал поперёк горла. — Не могу, — выдохнул он. — Но пока кладу на полку. — Умница. А теперь скажи мне что-нибудь нейтральное. Что-то, что не имеет отношения ко всей этой хуйне. Любое наблюдение за день. Феликс задумался. — В документалке про глубоководных рыб показывали удильщика. У него фонарик на голове. Чтобы приманивать добычу в темноте. — Нихуя себе… Я тоже одного удильщика знаю. Мудильщик, наверное, лучше звучать будет. Они допили чай в тишине. Уже в разделённой напополам. Общей. — Ладно, — Хан поднялся на ноги и потянулся так, что хрустнули позвонки. — А теперь иди в душ. Пока ты будешь отмокать, я проверю наши «бухгалтерские книги». — Я мылся. — Бро. Иди. Феликс медленно встал. Зад изнывал от долгого сидения на полу. — Джи? — Ау? — Спасибо. …Ну, что пришёл там… — Бро-о-о… — протянул Хан и смахнул невидимую слезу. — Чаще бы мне всякие тёплые штуки говорил! — Хуй тебе. Феликс вышел из ванной, закутанный в полотенце, с телом, распаренным до розового цвета, но с головой, всё ещё затуманенной тяжёлыми мыслями. Он переоделся в домашнюю одежду. Из спальни доносился яростный стук клавиатуры и бормотание Хана. — ...О, мокрый, привет. Садись. Феликс рухнул на кровать и устало промычал. — Так, слушай сюда. Наш дорогой куратор Ли Минхо только что отправил «Официальный запрос № 47/К» в отдел кадров, — Хан повернул ноутбук, чтобы Феликс видел экран. На нём был открыт служебный чат. — Цитирую: «В целях оптимизации workflow и минимизации рисков требуется предоставить контактные данные штатного редактора проекта «Яд в Обёртке» Хана Джисона для внесения в базу экстренного оповещения». Феликс нахмурился. — Это же ерунда какая-то. Зачем ему твои контакты? У отдела кадров же всё есть. — Именно. Вынюх-внюх. Разведывает… Или течёт по мне, раз телефончик выпрашивает, — Хан щёлкнул по другому окну. — Но это цветочки. Смотри, что пришло пять минут назад на мою электронку. Крыса, блять, решил официальный запрос делать. Вживую спрашивать не стал. Он открыл письмо с темой: «Срочно: Требуется пояснение по «Регламенту взаимодействия с внешними контракторами (Форма Б-12)»». — «Уважаемый коллега Хан, — прочёл Феликс вслух, — в рамках проведения внутреннего аудита процессов нам требуется подтвердить, что все стадии редактуры финального тома трилогии «Яд в обёртке» осуществляются штатным сотрудником издательства. В случае привлечения внешних сил (фриланс-редакторы, гострайтеры и т.д.) требуется предоставить их реквизиты и подписанные NDA по форме 7-К...» — он замолчал, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Они что, думают, что ты не сам правишь? Или... что пишешь за меня? — Они ничего не думают, — Хан злорадно ухмыльнулся. — Но не знают, что я за последние два года превратил корпоративные инструкции в произведение абсурдистского искусства. Зацен, ёпта. Батька воркает. Его пальцы снова затанцевали по клавиатуре. — Я сейчас отправлю ему ответ, — Джи ухмыльнулся и заговорил пародийно низкий голосом. — «Уважаемый Ли Минхо-сси, благодарю за проявленный интерес. В соответствии с «Регламентом редакционно-издательского процесса (п. 4.12.в)» вся работа по проекту осуществляется мной лично. Прикрепляю сканы рукописных черновиков автора с timestamp’ами (как того требует «Временный протокол верификации оригинального контента»), подтверждающие авторство и последовательность работы. Что касается «Формы Б-12» — она применяется исключительно к сторонним подрядчикам, не состоящим в штате. Мой трудовой договор и должностная инструкция приложены к данному письму для избежания дальнейших недоразумений. С уважением, Хан Джисон, старший редактор». Он с грохотом нажал кнопку Enter. — Всё. Пусть теперь разбирается в этой хуйне. Сосать-глотать! Феликс посмотрел на него с восхищением. — Хорош… Но если он всё-таки докопается? Запросит доступ к архивам? Устроит допрос? Джисон повернулся к Ли, и его выражение лица стало серьёзным. — Минхо не просто так начал это говно. Он не дурак. Просто видит, что «Феникс» вдруг стал писать слишком цивильно. И вместо того чтобы давить на тебя напрямую, он давит на меня. Потому что я — твое единственное связующее звено с издательством. Он пытается найти слабое место в нашей обороне. И слабое место всегда люди. Он ткнул пальцем в грудь Феликса. — Ты. Если сломаешься и не напишешь настоящую книгу, вся возня с документами станет бессмысленной. Потому что они получат именно мёртвый текст, который ты и готовишь. Феликс молчал. Слова Хана были жёсткими, но правдивыми. — Так что, братиш, — Хан откинулся на спинку стула. — Как бы я не хотел, чтобы ты абстрагировался и утихомирил своё состояние, увы, надо ебашить. Феликс медленно кивнул. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось знакомое упрямство. — Понял, — тихо сказал он. — Завтра. Буду писать. — Забавно… — задумчиво улыбнулся Хан, вглядываясь в собственное отражение в потухшем экране ноутбука. — А? — Я уже у тебя будто бы поселился. Феликс ничего не ответил. Он сидел, сгорбившись, и смотрел на свои руки. Пустые глаза, пустое тело, пустая душа — всё опустошилось. Нет ничего. И ничего не будет. Какой смысл? В чём смысл? Сколько это продлится? Какой смысл в этом упрямстве, если сил не осталось? — Джи, — его голос прозвучал тихо и разбито. — Я не могу так. — Я знаю, что тяжело. Но ты сможешь. Мы... — Не-а… Не-ет… Ты не понял, — Феликс резко вскочил. — Ты не понимаешь!… Ты… Ты не знаешь! Ты не знаешь! Что он... что я… Он задышал часто-часто, глаза заблестели, а зрачки расширились. — Я ношу его в себе, и я не могу выплюнуть! Хан осторожно поднялся, не понимая, какая кнопка переключилась. Он думал, что всё спокойно. — Ликс, дыши. Говори… — Я… Они…! — Феликс заломил руки, сжимая виски. — Хёнджин! Ему больно… Больно ему, я не могу так… Мне тоже больно, я устал! Феликс рухнул на колени. Рыдания вырывались из горла надрывными судорогами дыхания. — И я... я ничего не знал! Я-я слепой! А теперь... теперь я вижу это каждый раз, когда закрываю глаза. И я не могу... не могу дышать... Хан молча сел рядом и крепко обнял его за плечи. — Всё, хватит, — тихо сказал Хан. — Всё, братиш. Выдохни… Ликс уткнулся лицом в пол и просто лежал без сил и мыслей. Пустота. Только тяжёлый, давящий груз чужой боли, который он теперь нёс в себе в охапку со своей. Бзз… Бз… Звонок умолк, потом затрещал снова. И снова. — Возьми, — приказал Хан. — Это может быть важно. Феликс с трудом дополз до телефона, валявшегося на столе. Не глядя, принял вызов. — Алло? — Ликс… прости… мама… она не отвечает… дверь заперта… а из-под неё… из-под неё течёт… Феликс закоченел. — Что течёт… — Красное… — голос Хёнджина сорвался в истерический шёпот. — Из-под двери течёт красное… Я стучу… она не открывает… Ликс, я боюсь… Хватит… Хватит, пожалуйста… СУКА, ХВАТИТ! Ледяная волна прокатилась по телу Феликса, мгновенно осушая слёзы. Он поднял глаза на Хана. Во взгляде было всё: и ужас, и понимание, и последняя, только что разлетевшаяся в дребезги, надежда. — Е-еду. Он бросил трубку, не слыша больше ничего. Поднялся на ноги. Посмотрел на Хана. — Она решила по-взрослому, — его голос был плоским. — А я… я просто хочу, чтобы это всё нахуй закончилось. Ликс повернулся и пошёл к выходу, не одеваясь. В одних пижамных штанах и рубашке, с мокрыми волосами. Как приговорённый. Хан грубо схватил его за предплечье, пытаясь остановить. — Куда ты?! Одевайся, я вызову скорую! Феликс вырвал руку. — Какая разница? Он вышел в лестничный холл, даже не закрыв дверь. Хан остался стоять посередине комнаты, с телефоном в руке, глядя в пустоту. 28 октября 20XX года Осталось: 55 дней. Пока Феликс, не чуя под собой ног, летел вниз по лестничным пролётам, Хан, стоя на пороге квартиры, уже набирал номер скорой. Голос стальной, выверенный, отточенный, без единой лишней эмоции: — Попытка суицида, женщина средних лет, без сознания, дверь заперта. Адрес… Хан выругался и ринулся за Феликсом, на ходу сдёрнув с вешалки его пальто. Он нагнал парня уже на первом этаже, где тот стоял, бездумно уставившись в стену. — Надел, — Хан грубо натянул на застывшие плечи Феликса тяжёлую согревающую ткань. Ликс не сопротивлялся. Только покорно подал руки в рукава. — Адрес говори. Машинально Феликс выдавил набор цифр и наименований. Голос был лишённым каких-либо интонаций и тембра. — Такси вызываю, — Хан схватил его за локоть и потащил к выходу, чувствуя, как под пальцами тело друга дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. Ночной воздух ударил по лицу. Холодный и безучастный. Они молча ждали. Три минуты, показавшиеся вечностью. Машина подъехала. Феликс опал на заднее сиденье. Хан, не отпуская его руку, втиснулся рядом, снова звоня в скорую. — Сейчас приедем… Всё нормально… — ответа на попытку вернуть Феликса в тело, не последовало. Ли смотрел в окно на мелькающие огоньки ночного города, не моргая. Хан уже строил в голове планы на случай самого худшего развития событий. Такси ещё не полностью остановилось, как Феликс уже рванул дверь и побежал к входной двери дома Хванов. Джи, бросив купюры водителю, помчался следом. Ли ворвался внутрь. В нос тут же влизался резкий, медный запах крови. В прихожей, на паркете, сидел Хёнджин. Он был бледен, как смерть, и смотрел на запертую дверь ванной, из-под которой тянулась длинная, тёмно-алая полоса. Его руки и пижама были в бурых разводах. Он сидел, обхватив колени, и покачивался, издавая сдавленные, похожие на всхлипы звуки, и бессвязные бормотания себе под нос. Рядом, прижавшись, сидел напуганный пёс. Громко рычал и гавкал, скаля зубы на весь мир. Защищал. Увидев Феликса, глаза сначала разбежались в разные стороны, а потом собрались в кучу. — Я… я пытался… она не открывает… — он задыхался. — Я виноват… Это я виноват… Феликс, не думая, рухнул перед ним на колени. — Всё хорошо, — собственный голос прозвучал неестественно ровно. — Всё хорошо, Джинни… Врачи… — Отойдите, — коротко бросил Джисон. Отошёл на шаг и с разбегу ударил плечом в дверь. — Съебались! Дерево прогнулось, но выдержало. Замок скрипел, не желая поддаваться. — Сука! — выругался Хан, отскакивая и готовясь к новому заходу. Вновь безуспешный. — Блядство! Блять! Блять! Хёнджин смотрел на свои руки с немым потрясением, не ощущая своего тела и пространства вокруг. — Мама... — Приехали, — твёрдо констатировал Хан, распахивая входную дверь. В квартиру вошли двое медиков с сумками и носилками. — Ванная, — коротко кивнул Джи в сторону двери. Один из медиков, рослый парень, присел перед Хёнджином. — Сынок, отойди немного, хорошо? Дай нам место. Хёнджин вжался в стену, дыхание участилось и сбилось с человеческого ритма. Феликс встал между ним и незнакомыми людьми в униформе, заслонив линию обзора. — Я с тобой… Он смотрел только в глаза Хёнджину, никуда больше. Другое сейчас уходило на второй план и не доходило до глаз и ушей. Главной задачей было удержать парня в реальности. Грохот. Треск. Короткие реплики медиков. Ошалевший от гама Кками, забыв про рычание, жался к ногам Хёнджина, скуля. Через несколько минут они вынесли на носилках бледную, но живую тётю Хван. На её запястье была наложена давящая повязка. Глаза закрыты. — Мама! — сорвавшийся крик Хёнджина был полон такого отчаяния, что Феликса передёрнуло. Он со всей силы зажмурил глаза. — Мамочка! … — Она жива, — громко и чётко сказал старший медик. — Потеря крови значительная, но не критичная. Всё будет. Едем. Когда носилки пронесли мимо, Хёнджин рванулся следом. Феликс обхватил его сзади, не давая упасть. — Пусти! Сука, пусти! Мама! Блять, отпусти, мразь! Феликс, стиснув зубы, лишь сильнее сжал объятия, принимая на себя удары и царапины. — Всё хорошо, — повторял Ли, как заклинание, чувствуя, как то же самое говорит самому себе. — Всё хорошо. Она жива. Не надо… Хёнджин безвольно обмяк в руках, беззвучно плача. Хан, зелёный, но собранный, разговаривал с медиками, диктовал данные, договаривался о госпитализации. Как всегда был единственным связующим звеном с миром, который ещё имел правила и логику. Когда дверь закрылась, дом погрузился в мрачную тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием Хёнджина. Феликс медленно опустил его на диван в гостиной и накрыл пледом. Сам сел рядом на пол, спиной к дивану. Выдохнул. Никто из них троих не проронил и слова. — Стабилизировали, — спустя время Хан нарушил безмолвие. — Час назад. Спит. Сказали… сказали, повезло. Он сделал шаг вперёд, и нога подкосилась. Хан едва удержался, схватившись за спинку кресла. Феликс видел, как его друг, всегда несокрушимый, буквально валится с ног. И это зрелище было невыносимым. — Джи… — робко начал Феликс, но тут же осёкся. Он хотел сказать «присядь», «отдохни», но как это сказать, когда и внутри него самого была только одна, чёткая, ясная мысль: «Я хочу, чтобы это всё закончилось. Я хочу исчезнуть». — Нормально, бро… На ногах. Феликс смотрел на покрытый каплями паркет в коридоре и думал, как легко можно перейти грань. Как тётя Хван вот просто взяла и перешла. От смерти отделяет малый отчаянный шаг. И всё закончится. В кране зашумела вода. Хан стоял на кухне и мыл руки. Он нашел самый большой пластиковый таз, наполнил его горячей водой и отыскал под раковиной старую тряпку. Намочил и отжал. Он зашёл в ванную и, не говоря ни слова, опустился на колени перед красной полоской, простирающейся от ванной по всему коридору. Он начал вытирать кровь. Методично, квадрат за квадратом, тщательно проходясь по каждой кафельной плитке и части паркета. Плечи неестественно напряглись, веки отяжелели. Спать по три часа в сутки неделями, балансируя между истерикой Феликса и корпоративной войной, обычно было нормой. Сейчас же усталость затуманивала зрение, осязание и слух. Феликс сидел на полу и смотрел, как Хан стирает следы катастрофы по всему периметру пола. Не понимал, как. Как остались силы, чтобы дышать? Внутри всё кричало. Он хотел, чтобы земля разверзлась и поглотила прямо здесь. Ли видел, как Хёнджин смотрит на спину Хана широко открытыми, полными ужаса глазами. Вот видишь? — словно говорил этот взгляд. Вот почему тебя здесь не должно было быть. Чтобы этот пиздец не вышел за грань. Чтобы не знать, что кто-то из-за меня так выглядит. Ликс закрыл глаза. Хан, превозмогая дрожь в ногах, медленно, с невероятной осторожностью, опустился на корточки в метре от дивана. Он понимал. Пять лет в четырёх стенах. Любой чужак — прямая угроза. — Меня зовут Хан, — тихо сказал он, намеренно лишив голос всяких острых интонаций. — Хан Джисон. Просто Джи. Я... — он запнулся, ища слово. — Я друг Ликса. Феликс почувствовал, как мышцы спины Хёнджина, прижатой к дивану у его затылка, резко напряглись. Он не видел его лица, но чувствовал исходящую животную панику другого. Чужой. Мужчина. — Он... он хороший, — сипло выдавил Феликс, открывая глаза. Ему было стыдно. Стыдно, что он втянул Хана в этот ад. Стыдно, что не может помочь самостоятельно. — Он всегда помогает мне. Всегда. Хёнджин не ответил. Но Феликс почувствовал едва заметное движение. Из-под пледа медленно показалась рука и легла ему на плечо. Пальцы впились в мышцы с такой силой, что стало больно. Это было молчаливое, отчаянное послание, которое Феликс прочёл с первого прикосновения: «Вот видишь? Вот оно. Весь этот ужас. Я пытался тебя уберечь». Хёнджин позволил касаться и впустил в свой кошмар не потому, что стресс стёр все барьеры, а потому что сдался. Потому что его последняя линия обороны рухнула, и он, протягивая руку, одновременно и просил о помощи, и показывал Феликсу всю глубину той бездны, из которой не было выхода. — Я принесу чай, — Хан поднялся, пошатываясь, и побрёл на кухню. Джи вернулся с тремя кружками. Он поставил одну на пол рядом с Феликсом, вторую на подлокотник дивана, в зоне досягаемости Хёнджина, третью оставил себе. — Какой госпиталь? — глухо спросил Феликс, не двигаясь. — Святой Марии.Я позвоню через час, узнаю, как она, — Хан опустился в кресло напротив, запрокинув голову на спинку. Он выглядел так, будто его вывернули наизнанку. — Всё под контролем. Трое сломленных людей, каждый из которых нёс свой собственный крест и часть чужого. Феликс — груз вины и чужой боли. Хёнджин — груз собственной травмы и страха за других. Хан — груз ответственности за них обоих и за войну на работе. Они просто существовали в одном пространстве, разделяя тяжесть молчания. И этого пока что было достаточно. Больше держаться было попросту не за что. С противоположной стены от дивана донёсся тихий, прерывистый храп. Хан уснул. Сидя в кресле. Голова бессильно повисла в воздухе без возможности приземлиться на грудь. Хёнджин медленно, очень медленно, снял с себя плед. Он пополз по полу и, замирая на полпути, набросил этот плед на колени Хана. Потом так же медленно отполз назад, к дивану, и пугливо съёжился рядом с Феликсом. Он сидел, прижавшись к нему плечом вплотную, глядя в ту же точку в пустоте, что и Ли. Колени были подтянуты к груди, а руки крепко-крепко их обхватывали. Тепло от тела Хёнджина было слабым, но реальным. Феликс медленно наклонил голову, пока его висок не коснулся макушки Хёнджина. — Больше… Не так страшно? Вместе… — уже почти засыпая, прошептал Феликс. Хван вздрогнул от неожиданности, но не отодвинулся. Напряжение в его плече постепенно начало уходить, сменяясь такой же бесконечной усталостью. — Спи. Утро проползло в незанавешенное окно тусклым светом, заставив Хана поморщиться и с трудом открыть глаза. Шея затекла и ныла, всё тело разрывало. Он попытался вскочить, но одеревеневшие мышцы не слушались. Память о ночи вернулась. Кровь. Носилки. Больница. Он медленно перевёл взгляд. На полу, прислонившись к дивану, спали парни. Феликс сидел, склонив голову, а Хёнджин съехал ниже, упав на колени Феликса. Левая рука всё ещё судорожно сжимала край его пижамной рубашки. Оба спали мёртвым, беспробудным сном. Хан небрежно набросил плед. Джисон потянулся к телефону. Шесть утра и три служебных оповещения о совещании в девять. Он поднялся, корежась от боли в спине, и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, прошёл на кухню. Парень поставил чайник и начал готовить простейший завтрак, представляющий собой жареные яйца и сваренный рис. Автоматизм движений не требовал душевных сил. Когда еда была готова, он разложил её по тарелкам, накрыл плёнкой и оставил на столе. Для Феликса. Для Хёнджина. Самому бы сейчас даже маленький кусок в глотку не залез. Тошно. Возле миски с водой сидел Кками и тихо, жалобно поскуливал, глядя на Хана умоляющими глазами. Пёс явно хотел на улицу. — Ладно... — едва ли криво ухмыльнулся Хан, почесав собаку за ухом. — Понимаю, брат. Терпеть не твоё. Он нашёл и снял поводок, висевший на крючке в прихожей, и вывел Кками на улицу. Пока собака делала свои дела у ближайшего куста, Хан стоял, втягивая носом холодный утренний воздух, и выпускал ртом клубы сигаретного дыма. Джи курил редко. Пять минут тишины и простого вредного для лёгких действия — всё, что он мог позволить себе в качестве отдыха. Вернувшись, он накормил Кками и оставил на столе записку на чеке, который нашёл в кармане джинс: «— Уехал на работу. Поешьте. Ликс, чтобы позвонил сразу, как проснёшься. На связи.»

***

Первым, уже после обеда, очнулся Хёнджин. Его сознание всплывало из пучин беспамятства медленно. Сначала ощутилось физическое неудобство от лежания на чём-то твёрдом. Потом — обрывки. Грохот выбиваемой двери. Бледное лицо матери на носилках. Собственный крик. Дикий, животный взгляд метнулся по сторонам, выхватывая знакомые очертания гостиной. Пусто. Тишина. Под ногами устроился Кками. Хёнджин потрепал пса за холку. Этот простой, живой контакт немного приземлил панику. Он неуверенно потянулся и ещё раз провёл ладонью по тёплой собачьей шерсти. Потом взгляд упал на Феликса. Серое лицо, обгрызанное следами усталости и высохших слёз. Вся поза говорила о полном истощении. Воспоминание о вчерашней близости, о том, как он сам искал это плечо, обжгло Хёнджина волной стыда. Он инстинктивно отодвинулся, натянув плед до подбородка. Стены, рухнувшие ночью, снова начали стремительно возводиться. Было страшно. В этот момент Кками, разбуженный его движениями, потянулся, зевнул и, виляя хвостом, подошёл к спящему Феликсу, тычась носом в бессильно опущенную руку. Феликс вздрогнул и с трудом открыл глаза. Взгляд, мутный от сна, несколько секунд ничего не понимал, потом сфокусировался на Хёнджине. И Хёнджин увидел, как в этих глазах, помимо усталости, не было ни капли отвращения, осуждения или раздражения. Только то же затлелое, выгоревшее понимание. — Доброе утро… — пробормотал Феликс и протёр залипшие веки. — Утро... — прошептал Хёнджин, отводя взгляд. — Кушать?… Кушать хочешь? — Угу.

***

Хан приехал в офис. Движения были замедленными, лишёнными даже малейшего намёка на концентрацию. Он сел за свой стол, и мир поплыл перед глазами. Каждое действие требовало невероятных усилий. Из периферийного зрения он заметил, что Минхо уже на месте. Он сидел и смотрел на монитор, но Хан почувствовал на себе тяжёлые, оценивающие переглядки украдкой. Через пятнадцать минут Джи не выдержал и опустил голову на сложенные на столе руки. Всего на минуту. Он не услышал, как Минхо встал и прошёл к кофемашине. Не услышал, как тот вернулся. Только почувствовал лёгкий стук по краю стола. Пришлось открыть глаза и поднять голову. — Чего? Перед ним стоял картонный стаканчик с дымящимся чёрным кофе. Рядом с ним Минхо положил распечатку. — Ваш вид портит корпоративную эстетику, Хан, — произнёс он своим ровным, бесстрастным голосом. — Приведите себя в порядок. И разберитесь с этим. Мне не нужен редактор, который засыпает над вёрсткой. — Травите? Премного благодарен. — Припаиваю. Минхо развернулся и ушёл к своему столу, не дожидаясь ответа. Хан смотрел то на кофе, то на уходящую спину. Ультиматум, облечённый в форму циничной благотворительности? Банал. Он взял стаканчик и сделал короткий глоток. Кофе был крепким, без сахара, именно таким, каким он его пил всегда. Потом взгляд Джисона упал на кипу распечатанных бумаг. Это был служебный запрос от Минхо в IT-отдел с пометкой «СРОЧНО» и сегодняшней датой. Тема: «Восстановление доступа к архивным черновикам проекта «Яд в обёртке» (папка «red.ver. 0.1 - han.edit.») в связи с необходимостью верификации хронологии разработки». Добиваете. Ну нет. Ошибка? Просчёт? Сука, да что пошло не так. Неужели ему хватило одного дня? Папка, хранящая в себе «неудобные» черновики Феликса, которые они ещё даже запрятать толком не успели. Минхо нашел её. И теперь официально запрашивал к ней доступ. — Ли Минхо. Это мои личные правки, не относящиеся к проекту напрямую. Автором не утверждено. — Чистовик. Не заговаривайте мне зубы, прошу, — Минхо даже не оторвался от монитора, только сдержанно выдохнул и ухмыльнулся. — Живенько получилось. Съедобно. Игра была проиграна. Он потянулся к мышке, чтобы открыть систему и посмотреть, удовлетворили ли запрос. И тут же его взгляд зацепился за маленький жёлтый стикер, прилепленный в углу первого листа. На нём было написано ровным, безличным почерком Минхо: «Ошибка наименования. Исправлено на «Archive_of_Obsolete_Files». Запрос отозван. Не засорять систему нерелевантными задачами. — Л.М.» Хан остолбенел. Он тут же открыл систему. И знатно выпал. Запрос действительно висел со статусом «ОТОЗВАН». Минхо сам его отменил. Хан поднял глаза, округлившиеся от немого непонимания, и встретился с взглядом Минхо. Тот не улыбался. Его лицо было каменным. Но в глазах всего на секунду мелькнуло что-то... не циничное. Что-то усталое и понимающее. — Джисон? Какие-то проблемы? — Нет… Нет, никаких. Затем Минхо демонстративно надел наушники и уставился в монитор, отрезав любую возможность для вопросов. Хан медленно отпил глоток горького кофе. Он смотрел на отозванный запрос и не понимал ровным счётом ничего. Это была ловушка? Проверка на бдительность? — Интересный ты фрукт. — А? Вы что-то сказали? — звук в наушниках был выключен. Он слышал. — Спасибо за кофе. Бодрит. — За брауни. Вкусные.