Ilbetea

      Чонгук подталкивает его внутрь, вынуждая Чимина почти ввалиться в шатёр. Снова. Он снова здесь, ничего не понимающий, ничего не способный рассмотреть как следует. Следом за ними вдруг входит волк с янтарными глазами и садится, вынуждая Чонгука возмущённо вздёрнуть бровь.       — Ты хоть что-нибудь мне намерен объяснять? — вспыхивает Чимин, толкая Чонгука в грудь, но тот даже не пошатывается. — Знаешь ли…       Чимин уже начинает повышать голос, слишком запутанный и перепуганный последними событиями, как вдруг Чонгук просто обхватывает его за пояс и… закрывает рот ладонью. Чимин опешивает и моргает.       — Соечка, будь милым, дай мне минутку, чтобы переговорить с шаманом, — выдыхает Чонгук, удерживая Чимина с небывалой лёгкостью. — Говори, Джун.       Бурый оборотень встряхивает шерстью, тут же становясь долговязым молодым мужчиной. Худой, гибкий, он словно в своих движениях сочетает всё сразу: у него недюжинный альфий рост, развитая мускулатура, но при этом омежья тонкость и грация в каждом движении. Янтарные глаза, в отличие от остальных, которые успел приметить Чимин, не гаснут после обращения в человека. Джун, как назвал его Чонгук, хватает какую-то ткань и оборачивается в неё, скрывая обнажённое тело.       Шаман. Господь, язычники… волки — язычники, Чимин почти отшатывается от него, внимательно оглядывающего омегу, почти кругом обходящего, но не может попятиться — Чонгук крепко его удерживает. Чимин гневается на то, что альфа закрыл ему рот, потому, улучив мгновение, вцепляется зубами в мякоть ладони, вынуждая альфу зашипеть. Тот отпускает Чимина, сразу отбегающего в противоположный от них конец шатра.       — Я смотрел за ним с момента прибытия сюда, — голос у шамана мелодичный, но при этом отдаёт низкими нотами, словно колыбельная ветра, бьющего по стёклам домов, среди осени.       — Ну… — просит Чонгук того продолжать.       — Урдина на него обращает особое внимание, — хмыкает шаман, искоса обводя Чимина взглядом янтарных глаз.       — Что за Урдина? Вы вообще хотите меня просветить по поводу кучи всего, что у вас тут творится? — вспыхивает Чимин. — Нет, каковы же интересные звери: притащить притащили, ничего не рассказали, сиди, думки свои думай, варись, как жаба в бульоне!.. — Чимин разоряется. Он растерян, дезориентирован. Он в чужом месте, где всё кажется ему сном.       — Вот если бы ты меньше немного верещал и не кидался на каждого прохожего с ножом, быть может, мы бы тебе уже начали рассказывать, — потирает альфа с раздражением переносицу.       — Я кидался с ножом только на тебя.       — Но собирался на кого-то ещё, раз взял его с собой из дома.       — Я защищался!       — От кого? — изгибает Чонгук бровь. — Твой нож, раз, — загибает палец он, — бесполезен против нас. Два — ты напугал Тэхёна.       — Не собирался я его пугать! — швыряет Чимин свою сумку в Чонгука, но та не прилетает по его наглой голове, альфа попросту ловит ношу и вздыхает. Чимин подлетает к нему, чтобы отобрать свои пожитки.       Джун за ними спокойно наблюдает, почти не моргая.       — Если вы со своими брачными играми закончили, то завтра, — обращает он янтарные глаза к Чимину, — я буду ждать тебя. Объясню тебе всё, что необходимо знать. Постепенно, по крупицам.       Чимин поджимает тем временем губы. В его голове настоящий сумбур, путаница и море давящей к земле усталости. Шаман вздыхает.       — На рассвете я за тобой явлюсь. Ты ведь не против, вожак? — переводит он на Чонгука взгляд.       Вожак. Глава поселения. Чонгук имеет свой статус и полномочия пред оборотнями, Чимин же зло на него косится, пока альфа кивает шаману, прежде чем тот снова оборачивается бурым волком и трусит прочь из шатра.       Повисает новая порция тяжёлого и густого молчания. Чимин пятится от Чонгука, а тот разворачивается.       — Тебе надо бы смерить свой пыл.       — Почему этот шаман отличается от остальных? — игнорируя реплику альфы, выпаливает омега. Чонгук изгибает бровь.       — Намджун — бета.       — Бета? — моргает тот.       — У вас нет бет? — изгибает он бровь, скрещивая руки на груди. Чимин лишь нахмуривается, а тот вздыхает, словно приходится делать лишнюю работу. — Беты — не альфы и не омеги. Они не могут дать потомство. Шаманы — беты.       Чимин делает вид, что понял, а сам изумляется: и такое бывает… он прежде не слышал о бетах ничего, никакие слухи среди деревень не распространялись. Но и о светящихся тропках тоже не слыхивал, не видел никогда. У волков тут лес какой-то особенный?..       Размышления Чимина прерывает его собственный живот, громко издавший звук умирающего огромного животного. Омега хватается за него, опустив голову.       — Вот велено тебе было идти ужинать! — раздражается альфа, приближаясь. — А теперь все разошлись и придётся ждать до утра!       — Отстань от меня, — изворачивается Чимин, когда тот нависает над ним. Однако Чонгук к нему не прикасается, только отодвигает в сторонку, приоткрывает ящик и что-то оттуда достаёт.       Чимин ощущает сладкий фруктовый запах из раскрывшегося хранилища, а после перед его лицом заманчиво маячит краснобокое яблочко. Слюна тут же копится под языком, желудок снова издаёт болезненные и жалобные завывания. Чимин хмурится, тянется за яблочком, но то вдруг пропадает из поля зрения, оказавшись спрятанным за спиной Чонгука.       — Ай, а волшебное слово?       — Издеваешься? — сощуривается Чимин от злости. — Голодом меня морить будешь? Изверг!       — Это не то слово, — хмыкает альфа, не позволяя Чимину отобрать яблочко, зажатое в пальцах. А тому просто жизненно необходимо сопротивляться. — Ежели тебя семья плохо воспитала, мне как твоему альфе придётся делать это самому.       Чимин пытается ухватить краснобокое угощение, но Чонгук перекидывает то из руки в руку, пока Чимин не толкает его в грудь, вынуждая споткнуться о брошенную ранее сумку и упасть на шкуры, из которых сложена постель. Омега победно выхватывает из пальцев альфы яблочко и зло ухмыляется, а сам не замечает, что во время борьбы за плод оказался сидящим на его животе верхом. Чонгук застывает, приглядывается, дыхание его утяжеляется, когда Чимин, воинственно выпятив грудь, с хрустом и каплями кисло-сладкого сока, осевшего тут же на губах, откусывает здоровый кусок яблока.       Альфа садится, придерживая омегу за поясницу, и тот едва ли не давится, наконец замечая своё положение.       — Какой-то ты двоякий. Не прикасайся, не прикасайся ко мне, животное, — высоким голосом пародирует он Чимина. — А потом вот так седлаешь. Опасно в такие игры играть со взрослым мужчиной, Соечка.       Чимин, застыв с яблоком за щеками, силится слезть с коленей Чонгука, но тот не отпускает. И тело омеги прошибает тонкой тенью дрожи.       — Отпусти меня, — хрипит он, с трудом проглотив фрукт. Чонгук быстро прикусывает его щёку, вынуждая сжаться, а после с каким-то сожалением в глазах позволяет сползти.       Чимин остаётся на шкурах, вертит яблочко в пальцах. Аппетит пропал, страх того, что Чонгук может что-то с ним сделать, — возвращается. Но альфа укладывается на постели, подперев рукой щёку, и лишь наблюдает за ним сверкающим в свете очага взглядом.       — Ты кушай, кушай. Иль ещё поиграть хочешь? — Чимин зардевается и отворачивается от него, но омегу выдают гневно-красные кончики ушей. Он громко хрустит яблоком, пока клятый волк за его спиной низко и лающе смеётся, прищурив миндалевидные глаза.       Приходится лечь рядом с ним; Чимин скукоживается, сжимается в клубочек, стараясь не соприкоснуться с альфой ни пальцем. В голове роится столько сразу мыслей: что же будет дальше? Что же Чонгук будет делать с ним, с Чимином? Пообещал не трогать, пока омега этого не захочет, но придёт же течка, и что тогда? Тогда природа возьмёт над ним верх?       Чимин не отличается тем, что дичает во время своего цикла, он знает на опыте Суи, что может полностью искореняться рассудок, а желание затмевает всё, что только возможно, и нужда во внимании, коего требует тело, смывает всякие границы.       Мурашки струятся от ужаса по его предплечьям, и Чимин силится их стереть. Слышит за своей спиной тихое дыхание волка, а сам ютится на краешке шкуры, не желая к нему подвигаться.       — Хочется же тебе спать на земле… — бубнит Чонгук, а сам на спину омеги закидывает тоненькую шкуру, как одеяло используемую им. И затихает.       А Чимин ещё долго смотрит на тлеющие в очаге угли, от которых исходит тепло. И гнев, покинувший его, тяжелит душу каменным оползнем, и так тоскливо, так щиплет в носу. Ему не хватает тёплых рук таты и занудства старшего брата. И даже отца с его строгостью и угрюмостью. Уж лучше бы он был ненавистен, но дома, а не здесь — не в чужом месте, где Чимин не понимает, куда ему даже можно шагнуть и как дальше жить.

☆☆☆

      Едва разлепив веки, омега ощущает странный запах. Отдающий раскалённым металлом, смешанный с чем-то не совсем приятным, словно пахнет промокшая шерсть. Нос тут же начинает чесаться, а дремота — ускользать меж пальцев. Пересилив желание и дальше лежать, свернувшись в клубочек, он раскрывает глаза и тут же сталкивается с чем-то, что провоцирует слабый, охрипший после ночи вскрик. Чимин отползает поскорее прямо по шкурам, закутавшись в одну из них, сучит по постели ногами и затыкает себе рот рукой.       Мёртвый кролик. Прямо перед его лицом — мёртвое животное. Омега задыхается от ужаса. Конечно, как и любой деревенский житель, он умеет потрошить убитую дичь, чистить рыбу, разделывать мясо, однако когда ты просыпаешься и вспоминаешь, что находишься в общине почти что диких зверей, а перед твоим носом вялой кучкой меха и мяса лежит умерщвлённая зверушка, ужас неосознанно настигает каждую венку в организме. Чимину кажется, что он начнёт скоро бояться собственной тени.       На крик прибегает невесть откуда взявшийся Чонгук. Он с влажными ниспадающими на глаза волосами застывает в проходе шатра, позади него любопытно крутится Юнги, то и дело пытаясь взглянуть на Чимина из-за широкого плеча.       — Что стряслось? — оглядывается Чонгук, словно не понимая, в чём проблема.       — Это что такое? — всхрипывает Чимин, указывая дрожащим пальцем в сторону убитого кролика. — Это кто сюда притащил?       Чонгук вздёргивает густые тёмные брови так высоко, что их становится не видно за чёлкой.       — Кролик, — как-то смущённо проговаривает альфа, делая к Чимину шаг.       — Это ты сюда его принёс? — задыхается Чимин, кутаясь в шкуры сильнее, словно это убережёт его от ужаса, настигшего внезапностью душу.       — Я, — нахмуривается Чонгук.       — Унеси немедленно! — пытается омега выровнять дыхание.       Юнги за спиной Чонгука краснеет, едва сдерживая смех, затыкает себе рот ладонью, лишь бы не сорваться, но Чимин поглощён лишь тем, что проклятый оборотень взял и подложил ему под нос мёртвого кролика. Сердце колотится бедной маленькой птицей в груди, Чимин жмётся подальше от животного, пока лицо Чонгука незаметно для напуганного омеги темнеет.       — А что тебе не так? — ворчливо произносит он, поднимая тушку с пола рядом со шкурами. — Красивый. Сытный… В прошлый раз ты за обе щёки уплетал.       — Убери, — шепчет Чимин, прячет лицо в шкурах.       Чонгук на него пристально смотрит, молчаливо сжимая тушку кролика в руках. Он поджимает фигурные губы с родинкой под нижней, взгляд вспыхивает оскорблённо-красным, но Чимин, прячущийся от ужаса и пробуждения, о котором он никогда и помыслить не смел, не замечает, как во взгляде альфы сквозит… обида.       Чонгук, что-то бубня себе под нос, удаляется вместе с кроликом и хрипло хохочущим над ним Юнги, всё время хлопающим брата по спине, а Чимин вздёргивает голову только когда слышит шорох.       Ему удалось немного успокоиться за это время. Ну что за издевательства? Чимин раньше помрёт от страха в этом месте, чем успеет примириться со своим новым положением или умудриться сбежать домой… Он тихо восстанавливает нарушенное испугом дыхание, когда понимает, что на него уставлены два янтарных глаза.       — Доброе утро, омега вожака, — тихо произносит Намджун. На его голове — интересное украшение, словно сплетённое из ленточек, оно опоясывает голову через лоб, позволяя русым густым волосам ниспадать на шею.       Вчера Чимин был слишком шокирован, чтобы разглядеть его. Бета. Как это странно. Это что-то среднее меж альфой и омегой? Чимин прежде не слышал и не встречал таких, как Намджун. Его янтарные глаза тихо гаснут, приобретая оттенок тёплого топлёного сахара, они внимательно обводят растрёпанного после сна Чимина, а тот ёжится от утренней прохлады. Выходит, уже рассвет?       — Наш вожак не особо умел в обращении с людьми, — хмыкает Намджун, подавая руку Чимину, чтобы, видимо, помочь встать. — Но я здесь для того, чтобы познакомить тебя с миром, в котором тебе суждено жить.       Чимин косится на протянутую ладонь Намджуна и поднимается самостоятельно. Выглядит он… по меньшей мере неопрятно. Дома омега всегда следил за собой, однако события последних дней… выбили Чимина из колеи. Грязная одежда, вообще исподнее почти, из белого ставшее тускло-серым. Всклокоченные спутанные волосы, неумытое лицо. Под ногтями — след грязи леса.       — Можно… — робко как-то тянет Чимин, не глядя на шамана, — можно мне умыться хотя бы? Я чувствую себя болотной лягушкой.       Намджун коротко и приятно смеётся, и Чимин почему-то чувствует себя рядом с ним… немного спокойнее. От него исходит то же ощущение, что преследовало Чимина, когда тот увидел светящиеся в лесу колоски.       — Тебе можно всё, что угодно, кроме побега и вреда членам стаи, — улыбается Намджун, а на его щеках появляются милые ямочки.       Чимин потупляет взгляд и хватается за свою сумку; в ней нет одежды, лишь парадная рубашка, вышитая татой, но её же не получится носить постоянно… она быстро придёт в негодность.       — Хао приготовит для тебя вещи, я сказал ему, что люди относятся… скромно и пугливо к наготе, — поясняет без тени смущения сам Намджун и приоткрывает полог шатра, как бы призывая Чимина покинуть его темноту.       Чимин неловко плетётся следом за Намджуном, тут же замечая стоящего неподалёку альфу. Чонгук буравит его каким-то обиженным взглядом, но свои эмоции быстро скрывает за ресницами, пока Юнги о чём-то без остановки тараторит ему, чуть ли не прыгая, как болванчик, рядом.       — Я отведу тебя к реке, чтобы ты смог вымыться, — участливо проговаривает шаман, сложив руки за спиной. Чимин на него лишь косится и вздрагивает, когда рядом с ним материализуется Хао.       — Доброе утро! — бодро проговаривает омега с улыбкой. С клыкастой улыбкой, отчего по рукам Чимина струятся мурашки.       — Хао, ты ведь приготовил одежду для него?       — Конечно! — спохватывается тот и отходит к соседнему шатру. Он там живёт?       У Чимина в голове, несмотря на усталость, на тоску по дому, теплится множество вопросов, которые он отказывается задавать лишь из-за противности. Хао же протягивает ему хлопковую рубашку и брюки.       — Босиком ходить? — тихо спрашивает омега, глядя на их обнажённые ступни.       — В тёплое время года мы не носим обуви. Зимой… — вздыхает Хао, оглядывая поджимающиеся пальцы на ногах Чимина. — Что-нибудь обязательно придумаем!       Он выглядит слишком бодрым, и Чимин ёжится. Ему всё ещё трудно осознать, где он оказался. Правильно, зачем волкам обувь?..       — Ступайте, — машет на них рукой тата Чонгука с лёгкой улыбкой, словно бы пытается ею приободрить Чимина, не зная, как ещё к испуганному человеку подступиться.       Намджун кивает вперёд, ведёт Чимина в сторону, по всей видимости, речки. Лес кажется омеге… чудным. Не таким, каким он привык видеть его дома: более тёмным и глубоким, более таинственным, что ли. Дома всё просто: кусты да деревья, пни да мох, ничего необычного. Дюже глубоко в лес Чимин никогда не ходил, лишь с братом и лишь днём, чтобы собрать ягод и грибов. А здесь… кажется, будто омега попал в совершенно другой мир, не вяжущийся никак с тем, что в его разуме было привычным.       Здесь кусты, несмотря на осень, всё ещё густые и тёмно-зелёные, с редкими начинающими желтеть листьями, здесь огромные деревья со стволами, которые не обхватить руками никак. Здесь странные лозы вьются по коре, придавая лесу мистичности. Чимин вертит заинтересованно головой, силится разглядеть светящиеся колоски, вчера так мягко указывавшие ему путь к реке.       Берег оказывается обычным в свете восходящего солнца, возле воды поднимается ветер, и Чимин быстро зябнет. От одной только мысли о том, что мыться придётся в холодной воде, его кожа тут же покрывается мурашками. Но Чимину думается: лучше так, чем ходить постоянно грязным. Потому, как только омега приближается к каменистому берегу и кладёт на него выделенную одежду, а Намджун, усевшись на камне, отворачивается, что-то протягивая Чимину, тот вздыхает.       — Мыльный корень, — поясняет Намджун, а омега вспоминает душистое домашнее мыло, вываренное татой и пахнущее полевыми цветами, засушенными и такими терпкими, что после ещё долгое время исходит травяной шлейф от волос.       Он скидывает с себя одежду, местами порванную и уже не пригодную для носки, тихонько вздыхает, словно прощается с прошлой жизнью, где он был просто мальчишкой. Ныне всё изменилось.       Вода и правда холодная, но Чимин, сперва стучавший зубами от температуры, вскоре умудряется к ней привыкнуть. Корешок мылится не так приятно, как мыло дома, но этого вдруг оказывается достаточно, чтоб отмыть кожу и волосы до скрипа даже в холодной воде.       — Закончил? — спрашивает Намджун как раз в момент, когда Чимин неловко натягивает на себя слегка большую рубашку, ткань плохо лезет на мокрое тело, с тёмных волос капает на плечи.       Чимин невнятно агакает, прежде чем Намджун к нему оборачивается.       — Расскажи мне хоть что-нибудь, — тихо просит омега. Он понимает, что, даже невзирая на задуманное с помощью травника и брата, ему придётся познакомиться с бытом оборотней.       Не нравится, до скрипа зубов не нравится Чимину ощущать себя настолько беспомощным, не нравится чувствовать себя, будто неразумное дитя перед взрослыми, которое ничего не знает ещё о мире. Омега хмурится, ёжится от ветерка, кусающего прохладным касанием его влажные волосы.       — С чего бы начать, — задумчиво чешет подбородок Намджун, когда они неторопливо шагают в обратном направлении. — Тебя привели в стаю. Стая — это большая семья, тут каждый друг за друга стоит, словно за себя. Нас не очень много. — Чимин слушает, выглядывая появляющиеся шатры издалека. — Дети — общие. Каждый ухаживает, как только может, оберегает, воспитывает. Вожак — всеобщий отец, — Чимин фыркает на эти слова Намджуна. — Смейся не смейся, а он — глава. Защитник, кормилец, наставник для каждого, несмотря на молодость.       — Гад он, — ворчит себе под нос Чимин. Намджун на него сурово косится. — Он украл меня.       — Он забрал тебя из дома, потому что Урдина тебя ему показала. И ты сам позвал его, попросил о помощи.       — Откуда ты знаешь? — гневно оборачивается на шамана омега.       — Я много чего знаю, — усмехается тот, притормаживая.       — Он тебе рассказал?       — Нет необходимости, чтобы кто-то мне что-то говорил, — тихо, как-то странно произносит Намджун, от его такого голоса Чимин внутренне напрягается. — Я знаю то, что знает Урдина. Я знаю, к примеру, как ты всё бежал от своей судьбы, но в итоге взмолился к Луноликой о помощи.       Чимин опешивает. Слишком много непонятного, слишком всё трудно для моментального осознания.       — Что такое Луноликая? Что такое Урдина?       — Всё постепенно, Чимин, — наставительно отвечает Намджун. — Луноликая — наша мать, что сопровождает каждый наш вздох, каждый шаг. Наша богиня. Урдина — вестница её воли.       Чимин всё равно мало что понимает, но почему-то ему кажется, что это лишь… временно. И в присутствии шамана снова его настигает тихим, робким покоем.       Они приходят к самому большому шатру, Чимин застывает, когда видит столько оборотней в одном месте. И это — маленькая стая? Беглым взглядом Чимин насчитывает не меньше двадцати волков, включая маленьких детей. Те хохочут, бегают вокруг взрослых, занятых делами. Чимин разглядывает их непривычную, но в то же время слаженную суетливость: альфы стоят у большого, кажется, никогда не гаснущего костра, омеги наперебой хохочут, подхватывают детей на руки, что-то готовят в большом котелке.       К ним подскакивает юркий Юнги, тут же уставляясь на Чимина своими внимательными узкими глазами, отчего омега отшатывается.       — А что вы на завтрак едите у себя дома? — выдыхает Юнги без приветствий. — А у вас там принято всем вместе кушать? А ты что любишь есть? Ты же будешь завтракать, да? Мы старались и собрали поздних ягод. И сварили чаю. Всем не терпелось взглянуть на тебя ещё вчера, почему ты не пришёл на ужин?       Чимин искренне теряется от такой напористости Юнги, отшатывается и врезается в Намджуна, спотыкаясь, но шаман ловко удерживает его за плечо. Он ворчит, упираясь двумя пальцами в лоб юного оборотня, чтобы отодвинуть его прочь от Чимина.       — Ты его пугаешь!       — А чего он такой пугливый? — переводит взгляд с Чимина на Намджуна тот, кажется, не теряя ни грамма энергии. — Он вчера не боялся брату ножом угрожать!       — Юнги, — рявкает на него Джун, пока Чимин стоит, застыв среди этой какофонии непривычной, неизведанной жизни. Он кажется здесь слишком чужим, слишком… отличным от них.       — Ну что? — возмущённо тянет тот, хватая вдруг за руку Чимина. — Я отведу его к брату.       Намджун не успевает ничего сказать — юный волк утаскивает Чимина так резво, что тот едва ли не путается в собственных ногах. Стая вокруг затихает, волки присматриваются к Чимину, принюхиваются, но издалека, будто бы и сами омегу опасаются.       — Ты должен сидеть на своём месте во время завтрака, со своим альфой, — вещает, тараторя, Юнги, утаскивает Чимина дальше.       Чонгук восседает на уложенном на манер скамьи бревне, о чём-то разговаривает с альфой, в чьей шевелюре, вьющейся волнами вокруг лица, уже сияет проседь. Оба тут же касаются Чимина своим вниманием, когда они с Юнги застывают напротив.       — Я его привёл! А то от тебя он вечно сбегает! — восклицает Юнги, толкая внезапно Чимина в спину, отчего тот прямиком падает в руки Чонгука, а его младший брат, хитро хихикая, уже удирает прочь.       Чонгук, благо, Чимина поймать успевает. Сильные горячие руки обхватывают омегу за плечи и пояс, и Чимин замирает. Как он должен себя вести? Что сказать? Стая словно бы затихает вокруг них, чего-то выжидает.       — Твой омега красивый, как лунный свет, — доносится глубокий голос рядом с Чонгуком.       Чимин тут же переводит на альфу взгляд и насупливается.       — И норовист, как лесная кошка, — усмехается Чонгук где-то у его уха, отчего Чимин тут же силится выпутаться из его тёплых, слишком согревающих после холодной реки ладоней.       — Нос оттяпаю, — выдыхает он, глядя на Чонгука, совсем забывает о том, что тот просил не подрывать его авторитет перед остальными.       И застывает в нерешительности. Он теряется, боится всех этих демонов, в общине которых внезапно оказался. Альфа, сидящий рядом с Чонгуком, спрятав руку за бедром, вдруг разражается глубоким грудным смехом. Остальные члены стаи вдруг тихо посмеиваются, немного разрушая общее напряжение, так и витающее вокруг них.       — Ох, сын, — Чимин смекает, что это — отец-альфа Чонгука и, возможно, соответствующий бывший глава волков? Почему бывший? — Не мог ты иного омегу себе выбрать. Только норовистее себя самого, чтобы быть его ласковым зверем.       Чонгук бурчит что-то невнятное и давит на чиминово плечо, вынуждая сесть рядом с ним.       — Крепкие омеги — самое то, что требуется. Крепкие духом. Волк иного не мог привести к тебе, — улыбается альфа, и в уголках его глаз пролегают лучики-морщинки. — Меня зовут Эфем, — смеживает веки и медленно кивает отец Чонгука. — Я рад тебя видеть, Чимин.       Чимин тушуется. Его пока никто не собирается съесть. Никто не груб, кроме Чонгука, вечно потешающегося над омегой. Никто… не намеревается навредить. Хотят чему-то обучить, что-то показать, приблизиться. Чимину так странно, так боязно признавать, что здесь… не так уж и страшно на самом деле, как ему показалось в самом начале, от неуверенности он кусает нижнюю губу до боли.       От мыслей его отвлекает вдруг появившаяся макушка перед опущенным взором. Маленький ясноглазый альфа стоит и вертит своим носом-кнопкой рядом с Чимином, обнюхивает его, вынуждая тихо наблюдать. Чонгук в это время искоса, из-под ресниц ведёт наблюдение за самим Чимином: как отнесётся к ребёнку, подошедшему к нему? Волки поблизости настораживаются, замирают. Ребёнок семенит ближе, совершенно голый, в чём родили, Чимин слегка смущается, а после думает: их малышня тоже после речки щеголяет абсолютно нагишом, бесятся и сверкают голыми задами. Да сам Чимин таким был…       Мальчик, на вид которому не больше трёх, протягивает Чимину маленькие пухлые ручки, словно просит о чём-то. Чимин ёрзает, смущается, но ясные карие глаза так и жгут его внутренности. Чимин всегда любил тискать соседских малышей, а этот… ничем же вроде не отличается. Глазки-бусинки, нос кнопкой, небольшие пухлые губы бантиком. Волосы торчат, и мелкие веточки спутались в буйных, непослушных кудрях.       Ребёнок, не уловив решимости от омеги, вдруг смело забирается ему на коленки и по-царски там усаживается, довольно поёрзав. Эфем и Чонгук всё не сводят с Чимина взглядов, внимательных. Изучающих.       — Ну привет, — шепчет Чимин мальчику, рассматривающему теперь его ладони и дёргающему за кончики пальцев. Убирает осторожно из волос ветку и листик, а тот молча сопит, ничего не говоря.       Пусть и волчье, но это… всё же дитя. Не может Чимин обидеть и оттолкнуть ребёнка.       — Каков шустрый волчонок, — хохочет Эфем, пугая Чимина. Ребёнок на коленках вздрагивает вместе с ним, но от чиминовых пальцев не отвлекается, обводит лунки ногтей.       Чимин смущённо молчит, а после встречается с довольным взглядом Намджуна. Плечо Чонгука ощущается чуть ближе, чуть горячее.

☆☆☆

      К полудню, судя по положению солнца на небе, у Чимина уже болит голова от информации, которую ему вбивает в несчастный череп Намджун. Боль поселяется в висках, и шаман отпускает его ненадолго передохнуть, а в мыслях вертится всё то, что он узнал сегодня о стае. Правила. Кто не работает, тот не ест. Вожаку не перечат. Членов стаи любят и уважают. Ни на кого с ножом не бросаются. Никто не причинит, соответственно, Чимину вреда, он — омега главного оборотня в стае.       Омега Чонгука. Чимина слегка передёргивает от этого… статуса. Не готов он, не готов признавать подобное. Вздохнув, бредёт между шатрами, которые, как сказал Намджун, у них зовутся вимы, но один не остаётся: несколько раз обернувшись, Чимин замечает семенящего за ним серого волка. Юнги следует за омегой по пятам, и это слегка раздражает уставшего и измученного тревогой внутри человека.       На краю поселения, откуда выбирается Чимин в прилесок, замечает кудри, рассыпанные по плечам, и худенькую спину. А когда на шум его шагов, должно быть, улавливаемый чутким волчьим слухом, оборачиваются, то замечает вчерашнего речного омегу. Тэхён. Вот как его зовут.       — Привет, — неуверенно тянет Чимин, и Тэхён на него уставляется в молчании большими шоколадными глазами. — Я… не обижу.       Тэхён кивает, немного смежив веки, а сам оглядывает Чимина, который присаживается рядом с ним на траву. Они молчат, Тэхён просто глядит на лес, устроив ладони на по-настоящему большом животе. И вдруг вздрагивает, оборачиваясь к Чимину, что-то пытается показать знаками, но стена молчания и непонимания между ними слишком высока — омега просто застывает, глядя на Тэхёна, всё сильнее грустнеющего из-за того, что Чимин не может его знаков расшифровать.       А после, подхватив камешек из травы, протягивает Чимину его на ладони. Тот хлопает глазами, пока омега перекидывает камушек из руки в руку, после безысходно тыча в ветви деревьев у них над головами, в сторону пока ещё не улетевших птиц. И тут до Чимина доходит.       — Ты про бусинки спрашиваешь? — выдыхает он. Отчего-то приятное тепло настигает его рядом с этим беременным омегой. Тэхён активно кивает, глаза его сверкают то ли от интереса, то ли от солнца, пробивающегося сквозь листву. — Я не взял их с собой… — печально вздыхает Чимин, и голова Тэхёна поникает. — Но я принесу завтра! Давай? В это же время, здесь. Я научу тебя играть, как и обещал!       Чимин замечает, что это — единственный оборотень во всей этой стае, с которым ему не страшно находиться рядом, нет в теле напряжения. Он такой тонкий и хрупкий на вид, в отличие от других крепких и высоких омег, такой круглый из-за положения, и взгляд у него не волчий совсем — как у молодой лани скорее. Наивный, безобидный, трогательный. Чимин чувствует, как растут они — противоречия — в его груди.       Из-за вима, крайнего к прилеску, появляется вчерашний альфа, видимо, партнёр Тэхёна.       — Тэ-тэ, — выдыхает он, а перо в длинных смоляных волосах покачивается от каждого шага. Но, завидев Чимина, он слегка напрягается.       Тэхён улыбается своему альфе, тянет руки, чтобы тот помог подняться, а Сокджин косится на Чимина, отчего тот слышит шорох за своей спиной — Юнги подходит ближе.       Они не обмениваются приветствиями, только настороженными взглядами.       — Пойдём, птичка моя, — шепчет Сокджин Тэхёну, когда тот неповоротливо поднимается. — Намджун хочет тебя осмотреть.       И, бросив на Чимина ещё один смурной взгляд, уводит омегу прочь. Лес вдруг становится немного холоднее.       — Почему он не говорит? — тихо-тихо, но зная, что Юнги его слышит, произносит вопрос омега.       Спустя секунду рядом с ним присаживается альфа, худой, ещё подросток, но такой юркий и активный, словно пламя. Чимин старается в его сторону не смотреть — когда-нибудь он привыкнет к их постоянной наготе.       — Я не знаю, есть ли у меня право это рассказывать, — энергично произносит Юнги, но и в его голосе Чимин слышит это тянущееся смолой напряжение. — Попробуй спросить у брата.       — Толку от тебя, — Чимин толкает Юнги плечом, отчего тот хохочет, — никакого.       А сам… вздыхает. Всего второй день в этом месте, а голова кружится беспрестанно.

☆☆☆

      Шаман больше не мучает его уроками на сегодня, велев отдыхать, ведь вскоре вступит в силу правило о работе, и Чимина будут учить жить на всеобщее благо. Пока омега не знает, что он будет здесь делать, потому слоняется с Юнги, разглядывая поселение и сидя на пеньках, до самого вечера. А после, когда стая собирается у костра, мелкий пройдоха тянет его в сторону тех самых поваленных вместо скамеек брёвен.       — Вот это, — указывает он, взяв на себя роль того, кто расскажет Чимину об обитальцах, — молодняк. Они представились всего пару месяцев назад. — Чимин рассматривает компанию омег и альф, весело гогочащих о чём-то, пока переворачивают греющиеся на камнях лепёшки.       — И ты молодняк? Что такое представиться? — задаёт вопросы отдохнувший от информации Чимин.       — Это значит стать взрослым. Первая течка, первый гон, когда щенки могут впервые обернуться зверем.       — А до этого не могут? — кидает взгляд Чимин на активную пищащую малышню в ногах взрослых.       — Нет, — мотает Юнги головой. — До этого они дети, им это ни к чему.       Чимин понимающе мычит, а после себя одёргивает — ему не должно быть ничего тут интересно! И тут же нахмуривает брови.       — Это Хосок и его близнецы, — тычет пальцем в улыбчивого омегу Юнги, вокруг которого увиваются двое белокурых альф. — Они оба выбрали его и дрались за внимание, пока Хосок не заявил, что хочет их обоих.       Щёки Чимина вдруг сильно вспыхивают. Один омега и двое альф. Он тут не знает, в какой угол прятаться от мыслей, что ему снова сегодня придётся лечь с Чонгуком на одни шкуры, а тут… двое. Два здоровенных, немного по-дикому красивых альфы. Один беседует с высоким и стройным Хосоком, а второй целует его в шею, приобняв сзади. И щёки Чимина снова покрываются румянцем, делая его похожим на помидор. Юнги лающе смеётся над омегой, за что получает тычок под рёбра.       — А ну сгинь, мелочь, — пинает его вдруг подошедший Чонгук и опускается рядом с Чимином, держа деревянную плошку в руках.       От неё исходит дурманящий запах жареного мяса, и волей неволей слюна копится во рту омеги, а живот сводит. Чонгук на него внимательно поглядывает.       — О! Ты хочешь его впервые покормить! — восхищается Юнги, усевшись прямо на землю в их ногах.       Чимин, наверное, скоро закипит — так горят его щёки и нос.       — Не надо меня кормить!       — Это традиция, — давит Чонгук. — И ежели ты подарки не принимаешь, хотя бы традиции соблюдай. Это значит, что стая и я принимаем тебя.       Чимин вяло оглядывается: волки и правда тонко и незаметно за ними наблюдают.       — Какие ещё подарки? — щурится он зло.       — Мой утренний подарок, — возмущённо и высоко, с толикой невысказанной обиды выпаливает вожак, уставившись на него. — Чем он тебе был неугоден?       Чимин непонимающе моргает. Тот кролик? Был подарком?       Чонгук насупливается и хмурит брови, буравит Чимина недовольно и, не позволяя ему ответить, подхватывает кусочек сочного, приправленного чем-то мяса, чтобы поднести к омеге.       — Так что ешь.       Чимину хочется воспротивиться. Хочется отказаться.       — Или хочешь снова поиграть с яблочками? — хитро сощуривается Чонгук, вызывая внутри Чимина тонну возмущения.       Омега задыхается, распахивает глаза пошире, прежде чем, фыркнув, приоткрыть губы и впиться в сочный кусочек, надеясь заодно укусить и Чонгука за пальцы да оттяпать их. Но вместо этого отгрызает мясо, пачкая губы в соке, отчего чонгуковы глаза только вспыхивают чем-то… горячим. Карие радужки на мгновение краснеют, прежде чем альфа довольно урчит. И Чимин вздрагивает от этого тона.       — Какой послушный омега. Кушай, кушай, Соечка.       Чимин вспыхивает искрой от костра неподалёку и вдруг пяткой со всей дури наступает на ногу Чонгуку, вырвав болезненный вздох и едва не заставив выронить миску, которую тут же забирает из ловких пальцев. Мясо-то правда вкусное.       Юнги покатывается со смеху рядом, пока Чонгук не пинает его в бок. А Чимин угрюмо и смущённо кусает своё мясо.

☆☆☆

      Он слишком устал за этот день, слишком много впечатлений, слишком много всего. Чимин не замечает, что выключается, пригревшись хмурой тучкой у костра, не замечает, как голова его клонится к чужому плечу, заботливо подставленному. Его сознание меркнет.       И проявляется только тогда, когда его чуть подкидывают. Тепло. Пахнет полынью, а под руками — что-то обжигающее. Кажется, он за кого-то держится, но слишком устал, чтобы раскрыть веки. Его куда-то несут? Куда же?       Перед глазами — синие всполохи едва виднеющихся колосков, простилающих дорогу к виму, Чимин ленно приоткрывает веки, но колоски исчезают, хихикнув ему вслед. Лишь темнота поселения, слабые отблески оранжевых всполохов костра позади и крепость чужой плоти под щекой. Чимин не сразу понимает, что обхватывает кого-то за шею, а под лицом — крепкое смуглое плечо, запах полыни становится всё более насыщенным.       — Пусти меня, — хрипло велит, едва осознав, кто рядом с ним и что делает.       Чонгук хмыкает отрицательно, явно не собираясь подчиняться, продолжает нести Чимина в сторону своего шатра.       — Пусти, демон.       — Ты устал, Соечка, твои тонкие ножки все опухли.       — Нормальные у меня ноги, — возмущается сонно Чимин, силится сам оттолкнуть от себя волка. Но пальцы того сдавливают под коленями и под спиной, вынуждая Чимина почти вжаться в шею лицом от того, как сильно прижимает к себе.       — Спи, я тебя донесу до нашей постели.       Чимин начинает просыпаться и злиться. Каков нахал! Ничего лучше не придумав, омега впивается в пахнущую полынью кожу на шее как раз в миг, когда Чонгук пригибается, входя в шатёр. Альфа шикает на него, но Чимин чувствует, как покрывается мурашками его смуглая кожа. И от этого вздрагивает желудок.       — Ты свои зубки для другой поры прибереги, — низко рокочет альфий голос в ухо Чимина, и тот напрягается, когда Чонгук опускает его, изворачивающегося, на шкуры.       Чонгук нависает над задержавшим дыхание Чимином, омега лежит недвижимо, пока его тёмные глаза исследуют лицо.       — Ты сказал…       — Я помню, что сказал, — сухо бросает Чонгук, и Чимин слегка сжимается.       Он слишком запутан сегодня, а запах полыни, кажется, окутывает всё помещение вима.       — Я помню, Соечка. Так что не дразни меня лишний раз, не то могу счесть за провокацию.       — Я? Дразню тебя? — задыхается Чимин, поднимаясь на локтях, когда Чонгук отходит, чтобы подбросить в очаг дров.       — Дразнишь. Кусаешься, играешься, вздыхаешь.       — Мне теперь не дышать? — гневно выпаливает Чимин, вынуждая альфу напрячься.       — Хочешь ты того или нет, мы — пара, — тихо проговаривает Чонгук. — И наступит летний день, когда Урдина нас обвенчает. Как то и предрешено Луноликой.       — Да что за Урдина? — не выдерживает, вспыхивает злостью Чимин.       — Ива. Священная ива, — приближается альфа к шкурам и вынуждает Чимина отползать. — Она отмечает наше рождение и нашу смерть, даёт нам тотемы, благословляет на брак. И всё с воли Луноликой.       Чимин снизу зверем на Чонгука смотрит, вцепившись в шкуры.       — Это Урдина показала мне тебя в ночь красной луны, — тише произносит он. — Я обратился к ней с вопросом, что-то тревожило моё сердце. А это ты. Звал меня.       В груди Чимина сдавливает. Гадания.       — Ничего я тебя не звал, — сквозь зубы выдыхает омега, когда Чонгук ложится рядом.       — Будь по-твоему, — шёпотом проговаривает альфа, вынуждая Чимина жаться к краю шатра. — Вот только сердце, Соечка, его не обманешь. Моё так точно. Я твой зов услышал, я на него явился.

☆☆☆

      Следующее утро встречает поселение звонким, неистовым визгом. Чимин на глазах стаи, растрёпанный, всклокоченный и едва ли не идущий дрожью по всем конечностям, выскакивает из шатра, будто обжёгшись. Врезается в Юнги, валит его наземь, а после отскакивает с абсолютно круглыми глазами.       Кролик был цветочками. И, судя по всему, посчитав, что подарок надо преподнести ещё раз, Чонгук совсем озверел. Потому что, проснувшись, первое, что увидел Чимин на полу вима — убитого огромного с костяными бивнями кабана. Его не просто испугало, его возмутило всё это, он выскочил из дома, намереваясь всё же воспользоваться ножом, несмотря на всё, что вчера ему рассказывал ему Намджун об уважении к вожаку.       Этот… этот демон! Чимин задыхается яростью, поднимаясь с земли, подавляя страх и шок, плещущиеся внутри. Чонгук же с довольной ухмылочкой присаживается рядом с приходящим в себя Чимином на корточки, пока тот всё ещё не может побороть тряску в коленях.       — Что такое, Соечка? Тебе снова неугоден мой дар?       — Ты издеваешься надо мной? — на выдохе почти вскрикивает омега, резко вскакивая. Чонгук лениво поднимается следом за ним, всё шире ухмыляясь.       — Разве? Я ношу тебе подарки! — с подавленной обидой отвечает тот. — Тебе так не понравился мой кролик, что я решил, будто тот был слишком мелок для моего капризного омеги.       Чимин ошарашенно округляет глаза, уставившись на альфу, который чувствует себя вольготно в этом положении.       — И ежели для моей Соечки кролик — пустяк, я решил побаловать его большим подарком.       Чимин слышит смущающие смешки рядом. Хосок прикрывает рот ладонью, посмеиваясь над происходящим. Омега вспыхивает подожжённой смолой, бросив на него взгляд. А Чонгук потешается.       — Это какие странные в твоём понимании подарки, — хрипит Чимин.       — Хорошие подарки, — невозмутимо притворяется Чонгук кирпичом. — Самое то, чтобы ухаживать за омегой. Сытый омега — довольный омега.       Чимин чувствует, как внутри него появляется целая буря из чувств. Гнев от самодовольной рожи вожака, смущение из-за того, что стая со смешками наблюдает за недоумением Чимина, короткая, вздрогнувшая потерянность из-за того, что Чонгук… ухаживает. За Чимином, за омегой. Как, видимо, альфы носят в деревне букетики полевых цветов, делают омегам украшения, пытаясь выразить свою симпатию, так здесь, учитывая местные законы, альфы ухаживают… так.       Чимин сглатывает тяжёлую густую слюну. Чонгук ухаживает за ним.       И вместо опротивевшего страха, вместо злости в нём что-то едва уловимо вспархивает от довольного, наглого взгляда вожака.       — Неужто ты недоволен и этим подарком? — сощуривается он.       — А ежели недоволен, — капризно выдыхает Чимин. — То что? Принесёшь мне мамонта?..       Чонгук выпускает воздух через ноздри, и его выдох, коснувшийся щеки Чимина, вдруг кажется слишком горячим.       — Всё, на что махнёшь рукой, я тебе принесу.       Чимин исподлобья на него поглядывает. Из-за трепещущего краткого всплеска он теряется, и ему вдруг хочется напакостить Чонгуку ещё больше.       — Тогда, — тихим, шёлковым и хитрым голосом тянет омега, — принеси мне светящиеся колоски из леса.       Чонгук широко распахивает глаза, волки поблизости заинтересованно за ними следят.       — Ты за этот ещё не поблагодарил даже, — противостоит Чонгук. — И что за колоски?..       — Не знаю, — скрещивает руки за спиной Чимин, подленько хмыкая. — Видел ночью светящиеся колоски. Хочу их себе. Ты сам сказал, что принесёшь что угодно, — Чонгук теряет ухмылку с лица, но Чимин резво приподнимается на носочках. — Или ты свои слова не сдерживаешь?..       Альфа тяжело втягивает воздух рядом с Чимином, его глаза вспыхивают алым заревом звериной души. А омега, подливая масла в огонь, обхватывает Чонгука за плечи. Играть так играть. Чимин и без того намерен был ему жизнь попортить, а тут… Чонгук сам отдаёт ему поводья ведь. Полные губы быстро, почти неощутимо мажут по острой скуле, оставляя свой опаливающий опечаток, Чонгук практически каменеет под его пальцами.       — А вот принесёшь колоски, быть может, я буду сильно благодарен.       — Что, — сощуривается Чонгук, обхватывая его за талию, — настолько, чтобы повторить смелее, что сделал сейчас?       Чимин опешивает. Отчасти не понимает, что такое с ним творится, азарт плещется в желудке едкими словами и обещаниями, потому что порой Чимину кажется, что те колоски в ночи, образующие дорогу, были просто фантазией и сном, так что он рассчитывает, будто Чонгук никогда их не отыщет.       — Что? — моргает омега, ощущая на пояснице обжигающие сильные пальцы и желая как можно быстрее отстраниться от него.       — Я принесу тебе твои таинственные колоски, Соечка, — понижает до урчания голос Чонгук, — а хватит ли тебе смелости отблагодарить меня настоящим поцелуем?       Чимин то ли с ума сходит, то ли что-то в одном облике Чонгука заставляет омегу противостоять и зажигаться пламенем борьбы. Он хочет укусить, ударить Чонгука, быть капризным, непослушным, подрывать его авторитет и не позволять себя укротить. Хочет быть его проблемой, хочет быть его недоступным наваждением. Пусть страдает, потому что волк умыкнул омегу из дома и теперь думает, будто тот станет покладистым. И пусть помучается, пусть посожалеет, что вообще его выбрал, да выгонит из стаи прочь.       — А коли отыщешь, тогда и будет видно, демон, — глаза Чонгука неистово вспыхивают от слов омеги, дыхание утяжеляется, вынуждая что-то неизведанное снова встрепенуться в душе.       Чимин с трудом сглатывает, видя истинную дикость в его поалевших радужках.