Ilbetea

      — Привет! — раздаётся звонко прямо над головой, и Чимин едва не давится кашей, которую только погрузил в рот с деревянной ложки, ручка коей украшена резным узором. Каша неизвестно, из чего сделана, но на удивление очень аппетитная.       Над Чимином нависает, как он успел запомнить, Хосок. Тот, что с близнецами. Чимин едва не зардевается от этих мыслей, почему-то факт чужой жизни втроём его безумно смущает, но это же волки… дикость у них в крови.       — Здравствуй, — прожевав, отзывается Чимин, глядит на омегу исподлобья, а после вздрагивает, когда за его плечами материализуются два светлокожих, абсолютно одинаковых лица. Близнецы.       — Намджун сегодня занят, — весело упирается Хосок руками в бока, словно в боевой стойке, сверкая глазами на Чимина. — И я возьму тебя под своё руководство.       Чимин понимает, что от переживаний у него пропадает аппетит. Ему всё ещё пугливо и неловко рядом с ними, и омега в конце концов принимает решение просто… плыть по течению. Просто стараться жить, как бы странно это ни звучало.       — И что надо делать? — тихо бубнит он себе под нос, а на шее встают дыбом короткие волоски от того, насколько пристально на него смотрят двое идентичных альф.       — Наше правило: хочешь есть — работай, распространяется на всех, — энергично начинает жестикулировать Хосок, садясь рядом с растерянным Чимином, возле которого тут же присаживается один из альф.       У него яркое лицо и слегка шкодливые глаза, тогда как второй более умиротворённый, судя по взгляду. По предплечьям Чимина ползут мурашки, когда второй близнец присаживается на корточки напротив. Хочется сбежать в чёртов лес, подальше от пронизывающих взоров.       — Сегодня мы покажем тебе две половины жизни: как существуют омеги и альфы, как мы живём вместе, гармонируя, — произносит он, вынуждая Чимина выпрямить напряжённо спину. — Моего брата зовут Мир, — указывает он на более шкодливого альфу, который почти пружинит рядом на бревне. — А меня — Рио. Пока твой альфа отсутствует, мы головой отвечаем за твою жизнь.       Чимин сглатывает. Чонгук и правда ускользнул за пределы поселения волков, ещё даже солнце не успело встать. Юнги сказал ему, что вожак, собрав несколько альф, отправился на охоту, и тогда омега смог немного выдохнуть. Вчерашнее представление с кабаном и их странной сумбурной сделкой ещё настойчиво щиплет волнением и отчасти непониманием. Зачем он так поступил? Зачем повёлся на его хитрости? Ей-богу, не волк, а лис, только и делает, что хитрит.       И половину ночи Чимин лежал без нормального сна, лишь слыша рядом дыхание волка, почти касающееся волос на его затылке, думал о том, зачем так яростно ведёт себя. Чимин всегда был с характером, но обычно с альфами осторожничал и старался не контактировать. Чонгук, кажется, будто намеренно его дёргает, покусывает и подталкивает, словно стараясь пробудить злость. Ему нравится, когда угрожают ножом? Ругаются? Чимин вдоволь этого насыплет, если что. И вот это терпкое желание насолить, не уступить, почти рычать на альфу, пусть Чимину — человеку — это не свойственно, затапливает омегу с ног до головы жаром азарта, прежде не горевшего никогда внутри.       И снова мысли его касаются Чонгука, отчего Чимин встряхивает головой, дабы сбросить с себя это наваждение.       — И что мы будем делать? — спрашивает он, не глядя на Рио. Хосок весело хмыкает, когда его альфы сверкают глазами.       Чимин же старается раздражаться: ему как-то волнительно от того, что каждый новый день оказывается всё больше лишён прежнего страха и непринятия.

☆☆☆

      Чёрный волк, петляя между деревьев, обходит очередной куст, когда слышит потявкивание за спиной. Сокджин чем-то обеспокоен, быть может, виной тому Чимин, но альфа не собирается поступаться своим омегой из-за тревог Джина. Чимин — не плохой. Он не такой, как все остальные люди, Чонгук это почувствовал, едва впервые увидел его в видения, дарованых Урдиной. Но всё равно останавливается, оборачиваясь человеком, когда Сокджин тявкает снова.       — Ну? — изгибает бровь вожак, его бронзовая кожа почти светится в редких солнечных лучах, пробивающихся сквозь кроны высоких древних деревьев. Чонгук ощущает след раздражения на сердце, ему ведь тоже непросто от того, что у них появился новый член стаи. Волнуются не только они, а вот Чонгуку свойственно и положено удерживать статное спокойствие и непринуждённость на лице, чтобы все остальные жили в довольствии.       Сокджин, перекинувшись, вздыхает, его длинные тяжёлые волосы хлещут по голым широченным плечам.       — Он меня пугает. И меня пугает то, что он больше не пугает Тэхёна.       — Что тебе не нравится? — со сдержанным спокойствием спрашивает Чонгук.       — Ты ведь знаешь… — с отчаяньем выдыхает альфа.       Знает. Чонгук как никто знает о причинах переживаний Сокджина. Он может его понять, ведь то событие, что повлекло молчание и отстранённость омеги Джина, с болью и слезами переживали все. Эфем до сих пор чувствует сжигающую вину за это, не может себя простить, ведь тогда ещё занимал пост вожака, который отдал лишь несколько лет назад Чонгуку. И причина всё та же: люди.       Чонгук давит в себе усталый вздох. Слишком много нового, его голова, кажется, скоро лопнет, словно перезревший помидор.       — Тэхён доверчивый, как крольчонок, — хрипит Сокджин, его грудная клетка то и дело вздымается от переживаний, а Чонгук силится оставаться спокойным ради собрата и друга. — Он подпускает к себе этого омегу… он… постоянно о нём мне рассказывает. Они…       — Ты ставишь под сомнение мой выбор, — звучит чуть жёстче голос вожака, и плечи Сокджина напрягаются.       Только они двое отправились к Урдине перед охотой, наказав остальным ждать их в назначенном месте. И теперь стоят среди деревьев, буравя друг друга взглядами.       — Я не…       — Мой волк выбрал его, — непримиримо звучит голос Чонгука, вынуждая Сокджина напрячься. — Моя богиня дала мне знак и привела к нему. А я доверяю ей. Ты мало того, что не доверяешь выбору своего вожака, так ещё ставишь под сомнение решение и волю своей богини.       Сокджин пристыженно сжимает губы, опустив взор. Чонгуку удалось надавить на альфу, но это — не то, чего бы он хотел. Он привык, что стая — семья, и в семье не задавливают авторитетом, а обсуждают. Проблемы нужно решать, а не прятать под коврик. Потому Чонгук вздыхает и делает шаг к соплеменнику, силясь заглянуть ему в глаза.       — Он другой, — тише и мягче произносит альфа, глядя на всё ещё сжимающего губы Джина. — Он отличается от них. Тяжело признавать это, тяжело, я знаю, друг, но я бы не выбрал омегу, который способен причинить моей семье вред. Луноликая бы не отправила меня к нему, твори он зло, такое же, как и все ему подобные. Мы с близнецами, с Джуном и Юнги долго наблюдали за Чимином издалека. И отличия есть.       Сокджин отворачивается от вожака, всё ещё не в силах принять всего, что тот ему говорит.       — Он ведёт себя, как…       — Как испуганное дитя, — подтверждает чуть строже Чонгук. — Что бы ты испытывал, если бы тебя внезапно украли люди? Он напуган. И лишь в наших силах показать ему, насколько мы отличны от того, что вбивают им в голову с младенчества. Пока чаша души его ещё не наполнена ненавистью, пока мы ещё можем исцелить эту хворь и научить его жить так, как живём мы.       Сокджин помалкивает, по-прежнему не поворачиваясь. Чонгук обхватывает его за щёку, вынуждая взглянуть себе в глаза.       — Я чувствую, что он ещё раскроется, Чимину нужно время, дабы показать себя настоящего. Верю в него. И Тэхён бы не подпустил к себе кого-то, от кого бы чуял опасность, верно?       — Тэхён наивен, — отрезает альфа, жёстко глядя Чонгуку в глаза.       — И очень чуток, — добавляет Чонгук.       Они недолго молчат, каждый ища верные слова друг для друга.       — Моё сердце выбрало его, — вдруг тихо, вкладывая всё, что способен показать, выдыхает Чонгук. Обхватив Сокджина за запястье, прикладывает широкую ладонь к груди, как раз в место, где колотится горячий орган. — Я беру полную ответственность за своего омегу. Ты ведь веришь мне?       Сокджин сдавленно, но кивает. Каждый член стаи доверяет своему вожаку, он — их глава, тот, кто делает всё на благо общины, и Сокджин не может не доверять Чонгуку.       — Тогда верь и моему сердцу, — заканчивает он, а Сокджин чуть напрягает пальцы на его груди и устало вздыхает. — Эти шрамы болят, я знаю, — похлопывает альфа Джина слегка по щеке, — но они заживают. Исцеление всегда проходит сквозь боль.       Сокджин заметно расслабляется после слов вожака, а когда тот пожимает ему голое плечо, уже с менее мрачным, но довольно подавленным настроем, стремится дальше в чащу. Чонгук задумчиво следит за его напряжённой спиной и думает. Думает о том, как же долго стае придётся привыкать и принюхиваться, учитывая, сколько боли им уже принесли люди. Но Чимин — другой, и Чонгук правда в этом уверен.       Он был уверен в тот миг, когда впервые увидел его бесплотную чистую душу. Тогда, на красную луну.       Его неистово тянуло в тот день к Урдине, словно сама проводница богини взывала к Чонгуку так строго и так настойчиво, что альфа не смог не подчиниться. Он, окутанный поволокой таинственности, прежде не теплившейся в душе, отправился к ней. Отправился, не зная, что будет дальше. Урдина звала, она хотела передать ему что-то важное.       И Чонгук потерялся в тот же миг, когда, отдав свой разум иве, увидел Чимина. Его, взволнованного, держащего красную нитку в руках, что-то ищущего. И сердце Чонгука возликовало, и волк внутри плясал, выл, видя его, Чонгук утратил себя и обрёл заново, видя тонкие предплечья и невинное юное лицо. Но Чимин его испугался. Сжался, удирал, словно ловкая маленькая птичка, пытался спастись. Вот только от того, что вспыхнуло внутри Чонгука, более нет спасения. Он нашёл своего омегу, почувствовал всей волчьей душой, и зверь ощущался до такого непривычным. Словно его альфа, его большой и страшный волк мог погибнуть от глухой тёмной тоски, если больше Чимина не увидит. И Чонгук страдал, страдал по ночам и по утрам, выл без продыху, не мог отыскать толики спокойствия даже среди семьи и любимых друзей. Его душа плакала, изрезанная отсутствием того, что было найдено, но так недосягаемо.       Он хотел Чимина заполучить, хотел увидеть снова его задорно вздёрнутый нос, полные губы, очаровательное изумление черт.       Намджун явился к нему среди ночи и непонимающе уставился на вожака:       — Не знаю, к чему ты медлишь. И Урдина не понимает.       Чонгук лишь печально глядел на шамана исподлобья.       — Он твой, — вздёргивал брови Джун. — И ты ему нужен. Даже если пока сам он пока этого не в состоянии принять и понять.       — И что, мне просто пойти и украсть омегу из человеческой деревни? — раздражался Чонгук, хотя волк его при этом в душе оживился и удовлетворительно затявкал, зашкрёб лапами, выражая негодование промедлением.       — Просто пойди и укради, — ровно, словно это проще простого, заявлял Намджун. Чонгук опешил.       Украсть, увести силой. Заполучить любой, даже кровавой ценой. И оборотень в рассудке плотоядно зарычал, взывая к древним собственническим инстинктам. Чонгук чувствовал, что хочет так поступить. Потому что уже поклялся, что даже под землёй его достанет, везде, куда бы ни ступила нога Чимина, Чонгук отыщет его. И пусть смятение раздирало душу, альфа зверел и издыхал от тоски без него. Потому решился на поиски, решился следовать за волей зверя внутри. Искать то, что принадлежит его душе бесповоротно, раз и навсегда. Словно найденная деталька, Чимин должен был его дополнять, должен был сделать Чонгука более полноценным, потому что тогда казалось, словно не хватает в нём целого шматка сердца. И Чонгук пошёл за ним.       Увидев его со стороны, не сумел более прекратить наблюдать. Никогда прежде он не покидал свою стаю так надолго, до самой свадьбы Чимина постоянно незримо находился рядом, искоса, издалека приглядывал за ним, сгорая от беспокойства за домашних, за их благополучие, и, если бы не Джун, успокаивающий вожака, наверное, сошёл бы с ума.       А когда чёртов альфа прикоснулся к его омеге, протянул свои загребущие руки к Чимину… Чонгук едва не раскрылся. Он был вне себя от ярости, видя слёзы, стоящие в глазах омеги, пока сам скрывался за амбаром, где его не было бы заметно. Единственное, чего хотел в тот миг Чонгук, — это разодрать альфу на куски. За то, что так сильно вынудил Чимина побледнеть, за то, что напугал его, за то, что притронулся. Не просто к его омеге — к тому, кого отчаянно хотел его волк заполучить, а без спросу, грубо, как не делают даже животные. Чонгук видел ужас в глазах Чимина и ненавидел эту деревню всё больше.       Он следовал за омегой по пятам, тайком втягивал носом шлейф его запаха, остающийся призрачно в воздухе. Пока Чимин играл в камушки со своим другом, Чонгук лежал, схоронившись под кустами, и слушал его голос. Даже если Чимин говорил зло, даже если говорил о ненависти к волку, который его выбрал. Просто слушал звонкий голос и жмурил глаза. Когда Чимин работал в поле или во дворе, Чонгук прятался за деревьями и зданиями, где его не заметили бы собаки и случайные люди. Он видел его натруженную спину, его усердие, его улыбки знакомым и смех с приятелями.       Следил за каждым вздохом, каждым взглядом, предательски, до боли в груди направленным не на него. И сгорал похлеще всяких поленьев в этом пламени.       Когда Чимин ложился спать, Чонгук притаивался под его окнами, жалея, что те слишком высоко, и он не может заглянуть, боялся напугать. И тянуло так сильно, так горячо, сердце сходило с ума в грудной клетке. Казалось бы, вот он — желанный, драгоценный, отчаянно нужный ему. Чонгук этот срок жил его выдохами и вдохами, вынуждал сердце биться его смехом, а солнце вставать внутри себя, когда Чимин просыпался и распахивал настежь окна.       Свадьба. Она жгла внутренности Чонгука злобой, завистью, желанием растерзать живое существо на кровавые лоскутки. Чимин был несчастен, он почти плакал, его глаза были такими… пустыми. Без искры душевного огня омега казался сломленным, и волк скулил в груди, нуждаясь в том, чтобы защитить, уберечь, вернуть на полные губы хитрую улыбку. Чонгук боролся с тем, чтобы однажды ночью просто влезть в окно омеги и унестись с ним сломя голову прочь. Но Джун останавливал альфу, твердя, что ещё не настало время.       Чонгук понял чуть позже, уже по дороге домой, понял, что истинный час настал тогда, когда Чимин воззвал к нему. Бешеным биением сердца, отчаянным мысленным криком, достигнувшим волка, затаившегося в тени вокруг собратьев. Прозвучавшим в разуме отчаянным криком о помощи. И тогда Чонгук уже не слышал никого и ничего.       Он должен был спасти свою Соечку, должен был забрать и отвести домой. Прочь от проклятых людей, прочь от грусти и пустых глаз. Убаюкать его тоску и прогнать собственную. Они были нужны друг другу больше, чем что-либо другое, и, если Чонгук понял это с первого биения сердца омеги, услышанного издалека, то Чимину, альфа понимает, потребуется немного больше времени.       Он выныривает из мыслей, когда они Сокджином замирают рядом с крупным, могучим стволом. Тонкие листики на гибких веточках гнутся и стремятся к земле, когда вожак прикасается к ним, немного отводя в сторону. Они не сочного зелёного цвета; вечно цветущая, вечно бодрствующая, Урдина приветствует Чонгука лёгким шелестом ивовых листков. Чонгук жмурится, проводя по тонким веткам пальцами, пока проходит глубже, скрываясь в их густоте и темноте. Темнота эта не пугающая, а таинственно-мистическая, взывающая к чему-то древнему внутри, чему-то, из чего исходят истоки волчьей души.       Урдина — таинственная ива, чьи листки зелёно-голубого цвета, покачиваясь на ветру, издают известную лишь ей мелодию. Их проводница, их наставница. Та, что открывает и закрывает путь в этот мир. Урдина благословляет, Урдина целует в лоб при рождении, даёт наставления через шамана, женит и провожает в последний путь.       Чонгук прижимается ладонями к тёплой тёмной коре и касается древа лбом. Сюда не проникают ни звуки, ни излишний свет. Чонгук же находит умиротворение в древе, пока оно дремлет, глубоко вплетшись мощными корнями в почву.       — Я знаю, что ты привела его не просто так, — шепчет он Урдине, а сам чувствует шевеление ветвей снаружи, словно от ветра. — И скоро, надеюсь, он придёт к тебе. Всё примет. Я уверен, — чётко выговаривает Чонгук, пока отнимает ладони от коры.       Возводит Луноликой у корней Урдины молитву о благой охоте, а после, вздохнув, отворачивается. И словно бы окунается в воду — так скачут прохладные мурашки по его позвоночнику. Будто предупреждение для вожака, которое тот пока что не в состоянии прочесть и понять. Чонгук оборачивается, слегка непонимающе нахмуривается, но всё же уходит. А ощущение мурашек не оставляет его кожи, то и дело скользя, пока альфа увлекается охотой.

☆☆☆

      Мир обводит рукой площадку за пределами крайних вимов, показывая оставшееся на сегодня. Они исходили и излазили всю территорию, альфы рассказывали о том, что входит в их обязанности: охота, ремонт вимов, поддерживание костра, который, как изначально предположил Чимин, никогда не гаснет. Чимин поинтересовался, почему так, и Мир ему задорно ответил:       — Огонь — есть жизнь. Наш огонь не должен гаснуть никогда, ни в ливни, ни в стужу. Огонь ведёт волков домой, пока горит костёр, бьётся сердце стаи — сердце нашего вожака. За всё, что он нам даёт, за то, что он берёт за нас ответственность, мы отплачиваем ему очагом в стае, который всегда будет гореть и ждать его.       Чимин смущённо задумался. Почему-то от слов Мира у него вдруг возникла мысль: стая — единый организм. Неразлучный, неразрывный, соединённый каждым его членом вокруг вожака. Вожак даёт им кров, силу, защиту, дом, а они отплачивают ему тем же. И почему-то стало в этот момент так странно, когда он осознал, что вожак — тот самый волк, который его украл. Что к своим членам стаи, членам семьи, он относится так трепетно, что те отплачивают ему неограниченным доверием и принятием любого решения. Они — его дом.       Хосок успел показать ему большой вим. Он назвал тот Общинным домом, где собираются все члены поселения в определённые моменты. Сегодня там сидел Тэхён с ещё одним омегой в окружении маленьких волков, пищащих и играющих во что-то. Когда Чимин смотрел на них, в его душе становилось не так тоскливо. Он даже помахал робко Тэхёну, и тот, к удивлению, так же смущённо махнул ему ладонью в ответ. И тепло стало разрастаться внутри.       Хосок и альфы водили его, знакомили с остальными поселенцами, рассказывали об их особенностях: молодняк в основном тоже учится. Только достигшие нужного возраста, ещё с трудом обуздывающие эмоции, они всё ещё находятся под присмотром старших членов, заботящихся о них. К удивлению Чимина, за молодыми и буйными альфами, которых оказалось трое, включая Юнги, следил Хао.       — Было бы логичнее, если бы кто-то из альф следил за альфами? — вдруг вырвалось изо рта Чимина, который не успел придержать язык за зубами, скрывая возрастающую заинтересованность.       — Разве? — улыбнулся миролюбиво ему Рио, а Мир смешливо посматривал за омегой из-под белой чёлки. — Наш мир создан на равновесии. Альфы уравновешивают омег, омеги — альф. Одни учат ценить, показывают красоту и её силу, учат любить. Другие — учат быть смелыми, обеспечивают защиту и безопасность. Всё взаимозаменяемое, всё, данное природой, должно быть уравновешено. Как жизнь и смерть балансируют друг друга, так и мы приводим собственные души к равновесию.       Чимин слегка подвисает в пространстве. У него пока не выходит описать, что именно чувствует от сказанных одним из близнецов слов. Не выходит, потому что туманность его ощущений не отпускает скованное сердце. Ему просто… просто пока не верится во всё то, что он видит. Слаженность, уважение, забота и любовь среди волков, живущих в одном месте. Их доброта к природе, старания ради единения с ней, их отношение к Чимину, вроде бы настороженное, но в то же время любопытное. Словно они стараются быть к нему добры, несмотря ни на что.       Чимин сглотнул и вздохнул в тот миг.       Теперь, когда показ поселения закончен и в голове омеги снова каша из сведений, он останавливается возле дровников: сбитых из стволов деревьев, наполненных порубленными поленьями для огня, возле которых крутятся альфы и омеги: одни рубят дрова, вторые складывают в аккуратные ряды, заполняя до предела импровизированные хранилища.       Чимин рассматривает их словно исподтишка, из-под полуприкрытых ресниц.       — Хочешь ещё погулять? — доброжелательно спрашивает Хосок, спрятав кисти за спиной.       — Я… я кое-кому обещал прийти, — смущённо чешет шею Чимин, вспоминая о бусинках в кармане и прилеске, куда дал обещание явиться. Он… и сам этого хочет, что смущает и вгоняет в краску ещё больше. Так яриться, чтобы самому хотеть встретиться с волком. Пусть и с особенным.       — Тогда ладно, — скалится в улыбке омега, пока его альфы позади дурашливо перекидывают дрова меж собой. — Чимин, — окликает его Хосок, когда омега неловко отворачивается, чтобы уйти. Тот вопросительно приподнимает брови. — Ты можешь обращаться к любому оборотню здесь за помощью. Мы все семья.       Чимин опускает взгляд. Почему? Вопрос дрожит натугой тетивы над его сознанием, словно грозит вскоре лопнуть, разрезая гладь прошлых устоев, переворачивая мир с ног на голову (или, как скромно и тихо кажется Чимину, в чём он никогда не признается, возвращая всё на место), и это тревожит. Чимин прочищает горло, вновь поднимая взгляд на Хосока.       — Спасибо, — коротко, отрывисто и торопливо произносит первые слова благодарности здесь. Потому что у Чимина есть сердце, и оно сейчас испуганно мечется из стороны в сторону. Разрывается между всё ещё живущим в нём страхом прошлого, в котором рассказывали ужасы, и тем, что видит Чимин ныне перед собой.       Хосок вдруг улыбается немного по-другому. Не так ярко, не так, как до этого весело скалил зубы. Мягко приподнимает уголок губ и прищуривает глаза, провожая ими движение торопливо ускользающего прочь омеги.       Тэхён уже сидит под деревьями, когда Чимин тихо появляется рядом с ним. Уже слышит, как его страж серой кучкой разваливается под кустом для наблюдения, а Тэхён слегка напрягается и оборачивается, разглядывая приближающегося омегу. Трава, начинающая местами по-осеннему желтеть, щекочет босые ступни, и Чимину всё это по-прежнему непривычно.       Он смотрит за Чимином пристально, очень цепко, обводя буквально каждое движение, однако при этом взгляд Тэхёна остаётся неивнным и немного испуганным. Чимин осторожно садится рядом с ним и робко улыбается. Не знает, почему его так тянет к этому волку, почему он ощущается совершенно иначе, нежели остальные.       — Я принёс, — тихонько говорит омега, доставая из кармана мешочек с бусинками. Лицо Тэхёна тут же заинтересованно светлеет. — Знаешь… мне тяжело довольно тебя понимать. — Плечи оборотня напрягаются. — И я был бы не против, если бы провели небольшой обмен.       Чимин вздёргивает взгляд на Тэхёна, едва заметно поджавшего губы. Омега словно старается впитать черты лица Чимина, понять их, рассекретить.       — Я учу играть тебя в соек, а ты меня — говорить своим языком. Ну, руками… — прочищает он горло.       Губы Тэхёна слегка смягчаются, глаза в улыбке почти без движений мышц прищуриваются. Омега чуть смущённо опускает голову и оглядывает Чимина исподлобья с тихим интересом и чем-то… определённо тёплым. А потом кивает. И в этот раз настаёт очередь Чимина просиять, он почему-то не может скрыть улыбку, неуверенно расцветающую на губах.

☆☆☆

      Они проводят долгое время в прилеске наедине, не считая сторожащего их Юнги, который в своей ленности притворяется дремлющим, пока солнце не начинает клониться к горизонту. Тэхён делает успехи в игре молниеносно, его тёплые глаза лани сверкают искренним восторгом, когда начинает понемногу получаться, а Чимин внимательно наблюдает за тем, как он показывает ему движениями пальцев чудаковато слова, объясняя одно за другим. Мозг, конечно, кипит, но Чимин ощущает долю неизведанной лёгкости.       Юнги вскоре подбирается к ним поближе в волчьем облике, кладёт серую морду рядом с чиминовой ногой, пока тот сложил их по-турецки, и тихо сопит, наблюдая за омегами, сидящими в тишине, изредка нарушаемой короткими репликами Чимина. Тот то и дело кидает на молодого волка взгляды, заметив, что уже привык к его постоянному присутствию рядом.       Шаги за спиной первым замечает Тэхён, немудрено: у него ведь острый слух. Омега улыбается, подскакивает на ноги с невероятной ловкостью для глубоко беременного, а Чимин прослеживает за ним каждый шорох. Сокджин появляется в одних брюках без рубашки, следующий за ним Чонгук принюхивается, чуть приподняв подбородок. Омега тут же отводит от него взгляд.       Тэхён что-то активно начинает показывать на пальцах своему альфе, то и дело тыча в бусинки, которые Чимин обратно собирает в мешочек, а Сокджин терпеливо, с мягкой улыбкой двигает пальцами в ответ, словно сохраняя интимность секрета между ними, уши Чимина непроизволньно краснеют. И когда он встаёт, Чонгук приближается, почему-то обнюхивая воздух вокруг его головы и шеи, отчего просыпаются настороженные мурашки, вынуждающие сжаться.       — Прекрати нюхать меня, — ворчит он, силясь отстраниться, но Чонгук наоборот шагает ближе.       — Я тебя целый день не видел.       — Это не значит, что надо меня нюхать! — возмущается омега, упирая руки в бока. — Как животное!       Чонгук смешливо сощуривается и щёлкает удлинившимися клыками в сторону Чимина, вынуждая мгновенно зардеться. Омега отшатывается, покашливая. Эта игривость вызывает всполохи непонимания внутри него. А Чонгук выглядит вполне довольным собой.       Сокджин вдруг обращает на Чимина внимание и окидывает терпким несчитываемым взором, отчего плечи Чимина тут же напрягаются донельзя. Этот альфа не был прежде доброжелателен к нему, но Чимин и не рассчитывал. Альфа вздыхает, мельком оглядывает Чонгука, который меняется ненадолго в лице, что привлекает чиминово внимание, а после тихо и, словно стараясь звучать мягче, произносит:       — Здравствуй, — Чимин кивает, чуть стискивая край рубашки пальцами. — Спасибо, что развлёк Тэхёна. Ему приятно.       Чимин прочищает горло и неловко кивает, не понимая, как же должен отреагировать. Тэхён светится начищенной монеткой, с обожанием бросает долгий взгляд на альфу, а после машет Чимину рукой на прощание. Чимин, пробуя новые знания, пальцами двигает в воздухе, прощаясь с омегой, и тот счастливо краснеет.       И когда оборачивается на Чонгука, видит выражение… гордости? Хочется фыркнуть, толкнуть альфу, высокомерно от него отвернуться, что Чимин и делает, скрывая свои истинные чувства от него.       — Поймал мне мамонта? — фыркает он, шагая в сторону поселения чуть погодя.       — Лишь несколько оленей и малость мелкой дичи, — страдальчески тянет вожак. — На мамонта не хватило времени, я всё пытался отыскать твои заказанные колоски, Соечка.       Чимин вспыхивает всем телом. Он не понимает, что им двигало, когда выставил дурацкое условие и не отменил его, услышав требуемую цену от альфы. Поцелуй. Поцеловать Чонгука.       Чимин искоса на него посматривает, ощущая, как Юнги, обгоняя их, дотрагивается мягкой серой шерстью до костяшек его пальцев. Красивый, тут не поспоришь. Статная фигура, широкий размах плеч, уверенность в собственном стане и возможностях, сквозящая в каждом движении. Но это ведь не значит, будто Чимин окажется полностью и бесповоротно им очарованным только потому, что Чонгук фигурист и красив?! Чимин вам тоже не лыком шитый. Он гордо вздёргивает подбородок, игнорируя тонкую то ли испуганную, то ли что ещё дрожь от мыслей о цене, коею он вынужден будет уплатить за свои колоски. Быть может, Чонгук никогда их не найдёт!       А если всё же отыщет?       Чимин вздрагивает от собственного вопроса, внезапно возникшего в рассудке. И правда, если Чонгук настолько упрям, что достанет те самые колоски? Чимин… вынужден окажется его поцеловать. Губы вспыхивают тревожно-горячим выдохом, когда омега обращает свой взор на уста Чонгука. Тот мгновенно переводит взгляд на омегу, и Чимин, будто ошпарившись, отворачивается, задерживает с перепугу дыхание. Он не собирается о таком думать!       — Чем ты таким Тэхёна отвлекал? — заискивающе склоняется к нему Чонгук.       — Не твоё дело, — фырчит Чимин, но всё же… всё же слегка смеривает спесь, выдохнув. Чонгук… не сделал пока ему ничего плохого, кроме подтруниваний да смешков, он… Чимин встряхивает головой. — Мы учились играть.       — Во что? — любопытствует дальше альфа, по-птичьи склонив голову.       — В соек-леталок, — бубнит Чимин, сжимаясь от его настойчивости. — А Тэхён учил меня языку рук.       — Языку жестов, — поправляет Чонгук. — Я тоже могу тебя ему обучить. Это я создал его. Для Тэхёна.       — Почему он не говорит? — решается на выдохе спросить Чимин, останавливаясь в нескольких метрах от первого вима, вдалеке уже рдеет закат. Чонгук тоже останавливается. — Только не говори, что не имеешь права рассказывать.       — Я-то имею, — тихо проговаривает Чонгук. — Но готов ли ты к этой истории?       Чимин грозно нахмуривается и скрещивает руки на груди.       — Тэхёна поймали люди, — гремит, словно гром посреди ясного июньского неба. Чимин каменеет в непонимании, переводя взгляд абсолютно круглых глаз на альфу. — Они… частенько случается так, что они поглубже забредают в лес, чтобы расставить силки и ловушки. Они… — Чонгук сморщивается, будто ему трудно говорить. — Я не желаю звучать так, словно настраиваю тебя против сородичей, просто, Чимин, правда бывает хлёсткой и болезненной. Не все к ней готовы.       Чимин тяжело втягивает воздух в лёгкие, смотря на повисшие вдоль тела руки Чонгука.       — Говори. Всё до конца говори.       — Мужчины из одной деревни поймали Тэхёна в ловушку-сетку. И утащили в деревню. Его били, его посадили в клетку и показывали остальным на потеху. Голого, беспомощного. — Чимин чувствует, как холодеет в груди. — Мы еле сумели его вытащить. Он… больше не говорит с тех пор. Слишком сильно его ударили и ранили поступки тех людей.       Чимин не осознаёт, когда начинает дрожать. Тэхён… выглядит наивной ланью, пусть является оборотнем. Имея в себе силу зверя, омега не сумел отбиться от его соплеменников, видимо, из-за мягкости характера или неожиданности. И те… глубоко ранили его. До такой степени, что омега не может говорить. Представив бедного, исхудавшего Тэхёна в клетке, над коим потешаются люди, Чимину становится вдруг дурно. Дурно так сильно, что вспыхивает первая неистовая искорка ненависти.       — Он… охотился? — шёпотом спрашивает Чимин.       — Омеги не охотятся. Они вообще стараются не покидать поселение. В особенности после этого случая. Тэхён просто… гулял, — Чонгук смотрит с пониманием и какой-то тихой грустью, но к Чимину не приближется. — Он… безобиден. Абсолютно безобиден.       Чимин чувствует, что у него нет мощи сглотнуть тяжёлый, кислый ком непринятия. Его… его соплеменики просто поймали беззащитного омегу и, видя, что тот не может дать им ответа и защитить себя, измывались над ним. Это… это вдруг кажется таким отвратительным, таким жестоким. Чимин задыхается от этой жестокости. Тэхён мог ненавидеть его за суть человеческую, понятно теперь, отчего сперва так испугался Чимина, почему Сокджин так насторожен и агрессивен рядом с ним.       — Что стало с людьми? — тихо-тихо, задавленно спрашивает омега. Лицо Чонгука становится немного строже.       — Не думаю, что тебе стоит знать. Стая — неприкасаема. Вред стае — непростителен.       Чимин вдыхает судорожно, но молчит. Тэхён — любимый омега Сокджина, член семьи, подопечный Чонгука. Они отомстили за него, и Чимин вдруг испуганно ловит себя на странной сумбурной мысли, что не осуждает их. Тэхён пострадал на всю жизнь по вине чужой ненависти, когда никому не причинил вреда. И это безумно больно.       Чонгук, не дождавшись слов от Чимина, шагает дальше, когда ему в спину доносится:       — Мне… мне очень жаль. Очень, — не знает, что толкает его промолвить эти слова, но они искренни. Ему правда жаль.       Потому что Тэхён с наивными глазами лани, тонкий и изящный, такой трогательный со стороны со своим большим животом, пугливый… он не заслужил жестокости просто… просто за факт существования. Этот факт грохотом буянит в висках.       — Пойдём, Соечка, скоро будут варганить ужин, — тихо, но непривычно мягко произносит Чонгук, внимательно рассматривая стискивающего от несправедливости губы Чимина.       Чимин сперва решает зайти в их вим, чтобы оставить там мешочек с бусинами. В жилище всё пахнет полынью, уже принюхавшийся Чимин ощущает себя… не так опасно в доме Чонгука. Только войдя, встречается с тихим потрескиванием тлеющих углей, обводит взглядом стол, вдруг замирая.       В высокой узкой чаше, похожей на стакан, покоится охапка цветов. Чимин приближается к сбитому из досок столу, немного несуразному, под которым стоит ящик с яблоками и грушами, и впериваеся в цветы взглядом, пока кладёт мешочек. Белые соцветия тысячелистника кажутся яркими пятнами в темноте вима, в которую тот погружается с наступлением вечера, оранжево-багровые бархатцы мягкими бутонами снуют то тут, то там в мягком облаке белых цветов. Чимин задерживает восхищёный взгляд на сочных густых бутонах и притрагивается к лепесткам кончиками пальцев.       — Не колоски, конечно, — раздаётся голос позади. Чонгук стоит у входа в жилище, внимательно глядя на омегу, обернувшегося через плечо. — Нравятся?       Чимин вспыхивает всем лицом и надеется, что во тьме это не так заметно для оборотня. Он состраивает невозмутимую мордашку, одёргивает пальцы от букета и изламывает капризно брови.       — Нисколько! Терпеть цветы не могу, — фыркает он и покидает вим, обогнув Чонгука. Но на пальцах трепещуще остаётся пыльца.       Не кролик и не кабан, словно кто-то подсказывает Чонгуку, в какие чуткие и слабые места Чимина стоит надавить. Он от этого смущается, от собственной лжи и поведения, кажется, будто тело и язык живут уже отдельно от рассудка. Он ведь наврал. Ему очень нравятся цветы, однако азарт, просыпающийся с диким желанием постоянно противостоять альфе и… видеть запал в его тёмных глазах… зажигают внутри что-то. И слышится тихое-тихое потрескивание, будто кто-то старается высечь из сердца и лёгких, постукиваемых друг о друга, первые оранжевые искры.       Чонгук тихо следует за ним к большому костру. Чимин, наверное, никогда не привыкнет к тому, как волки беснуются по вечерам, даже уставшие после работы, как пляшут, хохочут, объедаются. Они работают осенью, как и люди, запасаются, чтобы не туговать зимой, и Чимин к этому уже начинает привыкать.       Эфем сидит у костра, приобнимая Хао, и омега машет Чимину рукой, призывая присесть рядом, а тот следует к месту на бревне, по которому, стоит приблизиться, папа Чонгука похлопывает.       — Обосновался малость? — спрашивает Эфем, и Чимин ёрзает, присев. Он… то ли теряется от непонимания, то ли отношение чуть-чуть начинает меняться, и сам Чимин этого не ожидает.       — Да, немного обосновался, — глухо отвечает Чимин, но видит тёплую улыбку альфы, направленную на него.       — Мы все надеемся, что это место и этот лес смогут стать для тебя чем-то большим.       Домом, думается Чимину. И выбора у него как такового нет, только рябая, неустойчивая возможность, спрятанная в сумке в вощёном мешочке. Чимин ничего не отвечает отцу Чонгука, ощущает, как альфа, удерживая тарелку в руках, присаживается рядом. И тогда взгляд Чимина касается непроизвольно руки, прежде не попадавшейся на глаза: Эфем о чём-то беседует с Миром и начинает жестикулировать, оттого становится видно, что рукав его рубахи с правой стороны по локоть пуст.       И становится внезапно горько.       Чонгук зовёт его, протягивая кусочек мягкого испечёного в огне корнеплода, напоминающего их человеческую картошку, только более сладкую и менее рассыпчатую. Омега, округлив глаза, переводит их на Чонгука. Тот прослеживает за шоком Чимина и вздыхает, тихо глядя на него.       — Не говори мне, — едва различимо шепчет Чимин, вцепляясь в руку альфы, которой тот удерживает еду, — что это тоже дело рук…       Чонгук многозначительно прищуривается и моргает, черты его смуглокожего красивого лица становятся жёстче, когда он бросает очередной взгляд на отца. Эфем, уже явно не замечающий увечья, хохочет над какой-то репликой шкодливого Мира, изображающего что-то и размахивающего руками.       В глотке Чимина возрастает прежний комок, кусок туда явно не пролезет. Тэхён, измученный его сородичами, Эфем, лишившийся конечности. Сколько… сколько ещё он не знает? Погрузившись в тяжёлую задумчивость, Чимин отказывается от еды, мотнув головой, а Чонгук тихо наблюдает за ним.       Всю жизнь ему рассказывали, что волки — демоны. Всю жизнь страшили походами в лес по ночам, потому что омегу могут умыкнуть и уволочь в чащу поглубже. Всю свою жизнь Чимин рос в страхе лесной нечисти, жестокой, кровавой и непримиримой.       А теперь, сидя на бревне бок о бок с этими демонами, внезапно понимает, что не всё из рассказанного может являться истиной. Наблюдая за тем, как голозадые малыши носятся и катаются по траве, как Сокджин приобнимает Тэхёна и заботливо поглаживает по круглому животу. За тем, как они смеются, живут, работают, любят друг друга и окружающий мир. Они буквально возносят оды иве, поклоняются луне. Охотятся на дичь, обустраивают дома, воспитывают детей. И за эти несколько дней Чимин даже не слышал о том, чтобы волки собирались отправиться в какую-нибудь деревню, чтобы украсть омег или причинить людям вред. Им словно… до обычных людей нет совершенно дела. Чонгук думает о том, как прокормить стаю зимой, заготавливает шкуры животных, уходит с альфами на охоту и собирает ему до поздней осени живущие цветы. Омеги воспитывают детей, поддерживают уют и сытость в общине, мастерят тёплую одежду. Альфы работают.       Ни слова о людях, об их деревнях, если это не касается самого Чимина.       Но что тогда не так? Почему в деревнях столько жестоких рассказов о случаях с оборотнями? Чимин теряется вдруг в сомнениях и тяжело сглатывает слюну. Он наверняка вылядит потерянным и обескураженным, но не думает об этом ныне. Потому что сорвавшееся биение сердца его мысли направляет в совершенно иную колею.       Он вдруг вздрагивает, когда слышит невиданный доселе звук. Волки начинают петь.       — В честь удачной охоты, — подхватывает сидящий рядом Хао.       Им не нужны музыкальные инструменты, им нужны лишь свои голоса. У кого-то низкий, будто удар барабана, у кого-то высокий, как перезвон колокольчиков, все разные, неповторимые, и Чимин неосознано тянется к предплечьям, чтобы потереть их и прогнать мурашки. Оцепенение шока ещё не спало, Чимин потерянно оглядывается и не успевает взмахнуть ресницами, как Чонгук рядом отставляет плошку, чтобы подняться и вынудить подняться следом омегу.       — Что ты…       Чонгук не слушает, тянет его поближе к костру.       — Потанцуем. Отпразднуем хорошую охоту, — лукаво сверкает алыми ободками зрачков альфа, глядя Чимину в глаза. Тот ощущает себя более потерянным.       Нечто в груди непонятно вибрирует от музыки, действительно музыки, в которую сплелись волчьи голоса, не они одни с Чонгуком оказываются в кругу света вечного сердца поселения — костра. Чимин хочет было вырваться из хватки альфы, но не выходит: тот просто подхватывает его, обвив за талию и вынуждая босые ноги болтаться над землёй.       — Чонгук, — хрипит Чимин, потерявшись окончательно, когда альфа подхватывает ладонь и вцепляется в пальцы. — Чонгук, поставь меня на землю! — Чимин извивается, пока вожак просто с хохотом таскает его в некоем подобии танца сикось-накось. — Поставь, я тебе говорю! — мотыляет ногами омега, возмущаясь.       Сзади, со стороны стаи, раздаются смешки и улюлюканье, Чимин багровеет от стыда. Он вообще-то умеет танцевать! Не надо над ним смеяться из-за дурачеств альфы.       — Но я хочу потанцевать со своей Соечкой, — произносит вожак, почти столкнувшись с омежьим носом. — А ты такой холодный и неприступный, как северный ветер.       — Поставь меня!       — Не-а, — хитро скалится Чонгук. — Будем танцевать. Пока сам не станешь танцевать, буду тебя носить. Мне нравится носить тебя на руках.       — Чонгук! — возмущается омега, упирается свободной ладонью в его плечо, а в груди от возмущения горит. Или не от него?..       И тут из горла Чимина вырывается визгливый, истеричный звук, стоит сильным пальцам щекотно пробежаться по рёбрам. Чонгук замирает, а Чимин безвольно тряпичной куклой повисает в его хватке и закрывает рот ладонью. Чонгук, хитро и хищно сощурившись, обхватывает его снова двумя руками, принимаясь щекотать бока, терзать рёбра и подмышки. Чимин снова издаёт высокий звук и извивается пуще прежнего.       — Прекрати! — выдыхает сквозь рвущийся наружу истеричный смех омега. — Перестань!       — Зачем? — хохочет Чонгук с его пунцового лица и слезящихся глаз.       — Я щекотки боюсь! — взвизгивает Чимин, силясь хотя бы мешком вывалиться из хватки волка, а тот, хитро посмеиваясь и сверкая алыми радужками, продолжает напирать. Чимин уже почти задыхается от истерики из-за того, как пальцы Чонгука его буквально пытают.       — Это я понял, — члены стаи со смехом и интересом наблюдают за ними, кто-то и вовсе увлечён своими делами.       — Чонгук! Перестань! — задыхаясь и дрожа, просит омега. Ему уже мочи нет терпеть щекотку, кажется, что он сейчас всеми костьми вывернется или помрёт от разрыва сердца. — Пожалуйста! Пожалуйста, прошу тебя! Чонгук, прошу! — он обвивает пояс альфы ногами и старается как можно больнее сдавить.       Извивается ужом на раскалённых камнях, вскрикивает сквозь натужный измученный смех, а после от ужаса, что щекотка продолжится, начинает дико кусать Чонгука за ухо и шею, вызывая тихие выдохи.       — Если не прекратишь, я тебе ухо откушу! — кричит Чимин, лупит уже альфу, и тогда его пальцы прекращают мучения. Омега так и остаётся висеть, коалой обвив статную фигуру Чонгука скрещёнными за его спиной ногами и вцепившимися в плечи ладонями.       Слышит, как покатываются от представления остальные волки, особенно Юнги с набитым ртом, который силится удержать ужин за щеками от гогота, так и норовящего прорваться. Посмеивается беззвучно даже Тэхён, а Чимин застыл, не слезает с альфы.       — Каков же…       — Красавец? — хитро ухмыляется Чонгук.       Его горячие, ненормально горячие ладони проводят по спине Чимина, и вдруг каждый его позвонок вспыхивает от неожиданности. Прикосновение лёгкое, но обжигающее, и Чимин выгибается дугой, отпуская пояс Чонгука и силясь от него отстраниться. Но альфа в последний момент не позволяет, притискивает к своей обнажённой груди, вынуждая Чимина задержать дыхание.       — Научи меня играть в свои камушки.       — Не хочу, — одними губами выдыхает омега.       — Научи, — сверкает альфа алыми ободками вокруг зрачков, и это мигом вынуждает глотку пересохнуть, слипнуться от близости, от того, что их носы почти соприкасаются. — Я не отстану.       — Хорошо, ладно! — вспыхивает Чимин. — Зачем тебе?       — Я знакомлю тебя со своим миром и домом, не прочь немного… познакомиться и с твоим. Он будет всегда частью тебя. И так узнаю свою Соечку чуть лучше.       — Что мне будет? — сощуривается Чимин, повторяя хитрый взгляд альфы.       — Исполню просьбу, — спокойно отвечает тот. — Но ты понимаешь ведь…       — Да, я понимаю, — задушенно обрывает его Чимин. — Домой ты меня не отпустишь.       Чонгук всматривается в глаза Чимина, а тот силится взгляд спрятать. Не показать настоящей тоски и грусти в сердце. И всё же, прежде чем отпустить, убирая такие горячие ладони с талии, Чонгук смахивает прядку, упавшую Чимину на глаза.       Омега отскакивает от него, как ошпаренный, улетает в сторону бревна, потому что срочно чем-то надо занять мысли, так что решает поужинать.       Но ничем в этот вечер не получается заглушить треск разгорающихся в груди искр.

☆☆☆

      Чимин просыпается резко, будто кто-то толкнул его в плечо. Ощущает жар чужого дыхания, касающегося его шейных позвонков, и возмущённо, но в то же время смущённо отодвигается от наглого демона, придвинувшегося слишком близко к нему, хотя места позади достаточно на шкурах. Он не понимает, что заставило его пробудиться; за пределами шатра всё ещё ночная мгла.       Край полога у входа вдруг вздрагивает от несильного ветерка, и Чимин замечает уже знакомое призрачно-голубое мерцание. Тут же встрепенувшись, омега садится на шкурах. Его взгляд касается свечения на полу. Он не может удержаться от того, чтобы встать и разглядеть его — отпечатки стопы виднеются на земляном, устланном холщовым покрывалом полу. И нечто внутри подмывает Чимина наступить на оставленный след.       Чонгук крепко спит, не двигаясь, за его спиной, когда Чимин оборачивается и, не дыша, наблюдает. А нечто внутри подталкивает омегу дальше, из-за чего он всё же опускает ступню на отпечаток. Идеально совпадает с ногой Чимина, словно тропинка, созданная для него одного.       Чимин выскальзывает из вима и замечает ещё и ещё следы, уводящие вдаль. Он, позабыв наставление Чонгука никуда не ходить одному за пределы общины, торопливо ловит следы, наступая на них. Его душа вздрагивает в груди от таинственного голубого свечения, Чимин так увлекается, что совсем не замечает внимательных янтарных глаз, следующих за ним по пятам.       Дорожка следов выводит Чимина прочь из поселения, ведёт незнамо куда, и Чимин вздрагивает, когда перед ним разворачивается светящаяся тропка.       — Колоски… — шепчет омега, застыв.       И снова та же мерцающая голубым трава, головки травяных колосьев покачиваются от лёгких касаний становящегося прохладнее осеннего ветра, они манят Чимина, зовут к себе тихим, едва различимым и доселе неизвестным Чимину звуком. Будто высоким голосом то и дело кто-то приглушённо вздыхает. Омега, очарованный сверкающей призрачно тропинкой, бездумно шагает вперед, позволяя колоскам за собой мерно гаснуть.       Идёт и идёт, заворожённый магией. Потому что по-иному не хватает совести назвать всё это. Этот лес определённо магический, таинственный, необыкновенный. И сердце Чимина почему-то дрожит в груди. Он, пошире распахнув веки, идёт, а в ногах чувствует лишь лёгкость, но никак не усталость.       И застывает, выйдя в густую чащу, где посередине, меж опутанных мерцающими лианами стволов замечает её. Огромная, массивная, но издали так похожая на таинственное облако светящихся цветов, ива высится над ним на много метров ввысь. Чимин от удивления раскрывает пошире рот, оглядывает её сияющие, будто присыпанные волшебной пылью голубые ветви и листья, стелющиеся к земле. И тропа призывает тихим звуком и своим светом идти прямиком к ней.       Чимин подчиняется, задерживает выдох, опасливо, но в то же время с дрожащим интересом всё приближается к таинственной иве. Это она? Та самая, о которой говорили оборотни? Её гибкие ветви покачиваются, Чимину думается, что он спит или в какой сказке, но шелест листьев в лесу, холод росы на траве и бешеный стук сердца опровергают это.       Шаг за шагом омега оказывается всё ближе. Без прежнего страха, совершенно очарованный, он проходит сквозь ветки, притрагивается к сияющим листьям, щекочущим пальцы и ладони. Мягкость мха под ступнями придаёт чувства, будто Чимин шагает по перине. Он, словно утонув в свете, продвигается всё ближе к стволу. И, сокрытый от всего остального мира её ветвями, ощущает себя поистине дома. Сердце выравнивает свой ритм, Чимин дышит размеренно и глубоко, смеживает веки.       А, раскрыв их, видит, как в коре ивы, в тёмной, как само ночное беззвёздное небо, появляются прожилки такого же голубоватого света, будто вены, словно тонкие разряды необычных молний. Чимин задерживает дыхание и робко протягивает пальцы. Всё его естество до паники хочет прикосуться, будто его откуда-то изнутри ивы зовут. Кончики пальцев Чимина сливаются с корой, голубые прожилки иссекают кожу, и Чимин пугается.       Но не своеобразного «касания» ивы, а того, как болезненными вспышками его оглушает из разума.       Белоснежное тонкое на его голове, и там, за его пределами, сияние чудесной ивы. Его ждут у подножия, у мощных, глубоко вошедших в землю корней. Он счастлив, его сердце тарабанит в груди от горячего, обжигающего просто чувства. Он тоже ждёт, пока приблизится.       Вспышка озаряет пространство. Он падает, он больно бьётся головой о земляной пол и погружается в темноту.       Кровь, много крови, она течёт по древесине, впитывается в полы, делая дерево багрово-красным, волчьи зубы, ощерившиеся в неистовой злобе, они перепачканы вязкой слюной, алыми разводами. Знакомое, до боли знакомое лицо, родное для него, испещрённое горем и слезами, испачканные алыми бисеринами брызг щёки.       Ива. Такая величественная, несгибаемая, в её подножии — тонкий белый свёрток. И так больно, больно, так рвётся от мучения душа, от звука, проникающего глубже рёбер. От отчаянного волчьего воя, направленного ввысь — к лику Луны.       Огонь. Сердце поселения. Он вдруг стновится таким маленьким, капли, нарастающие в мощи шторма, шипят, сталкиваясь с углями и пламенем. И огонь гаснет.       Чимин вскриквает, одёргивает от ивы ладонь и, перепугавшись того, что увидел, но не сумел запомнить, лишь поселились страхом отголоски ужаса и боли в груди, стремглав вылетает меж ветвей, путается в них. Слёзы касаются щёк нескончаемым потоком, Чимина трясёт. Без памяти, ничего не видя, спотыкаясь, омега несётся от неё как можно дальше, и лишь тихий звук вздохов, высоких, тяжёлых, доносится ему в спину.       Чимин запинается и кубарем катится по влажному валежнику, его ужасное падение в овраг вдруг останавливают волчьи зубы, схватившие за рубашку сзади. Дрожа всем телом незнамо от чего, Чимин вцепляется в бурую шкуру Намджуна пальцами, а после под подушечками оказывается горячая мягкая кожа.       Шаман обхватывает лицо омеги ладонями и строго вперивается в него взглядом.       — Что она показала? — хрипит бета. — Чимин, что тебе показала Урдина?       — Я не помню, — обескураженно шепчет он, а дрожь постепенно оставляет конечности и скрутившийся в узел живот. — Я не помню, но больно, — сдавливает, стискивает рукой рубашку в районе сердца он.       Намджун тяжело вздыхает, угрюмо глядя на него своими янтарными глазами.