Ilbetea

      Он приходит в себя у общего костра, пока Намджун сидит напротив на бревне и испытывающе на него смотрит. Взгляд шамана вводит в неуютность, словно тот силится проникнуть в разум омеги и считать то, что внезапно оказалось забытым.       — Я же говорю, ничего не помню, — сбичиво шепчет Чимин, слыша позади себя копошение — по всей видимости, один из патрульных волков.       Его не на шутку перепугало то, что он увидел, прикоснувшись к иве, однако вспомнить не получается. Остались на задворках лишь оглушительные эмоции страха и боли.       — Что это вообще было? — дрожаще спрашивает Чимин у шамана, и тот задумчиво хмыкает. Его русые волосы становятся пламенно-рыжими в отблесках негаснущего костра. Янтарь глаз, почему-то не исчезающий, как у остальных после превращения в людей, вызывает тревожную дрожь по телу Чимина.       — Урдина общается со мною образами, — поясняет негромко Намджун, не глядя на перепуганного омегу. — Если хочет о чём-то предупредить, если я нуждаюсь в некоем совете или грозит опасность. Урдина говорит не со всеми, — внезапно оборачивается шаман к нему, вынуждая плечи Чимина напрячься. — И если она позвала тебя, если показала тебе нечто…       Намджун смолкает резко, просто смыкает губы и уставляется в огонь. Чимин же ёжится, словно мёрзнет, а замогильный холод касается его кожи.       — Тебе нужно пересмотреть свою жизнь, — резковато произносит бета, не глядя на него. — Нужно понять, о чём тебя пытались предупредить и на какой путь наставить, Чимин. Урдина не взывает к кому-то просто так, повторюсь: она не связывается с остальными. А ты был призван, значит, это важно.       Чимин опасливо поджимает губы, не понимая ни зги из того, что он должен изменить, не сознавая, чего надобно от него этой самой Урдине и таинственному шаману.       — Я отведу тебя в вим. Более в ночь его не покидай. Дурная луна сегодня, — вскидывает Джун голову к туманному молочному небу, заволакиваемому тучами.       Он что-то шепчет, и Чимина бросает в холод, когда отрывок удаётся расслышать:       «Значит, я помочь и что-то исправить не в силах, Мать».       Чимин неловко топчется, пока они с Джуном шагают в сторону вима Чонгука, омега оборачивается, чтобы бросить последний испуганный взгляд на шамана, но лицо и взгляд того остаются до одури непроницаемыми, словно Намджун где-то далеко отсюда, где-то за пределами, коие Чимин не способен понять. По телу скользит таинственная прохладная дрожь.       Он мышью проскальзывает в вим, напуганный, продрогший, пусть на улице ещё не столь холодно, скользит на шкуру, слыша тяжёлое и мирное дыхание альфы под боком. И только сейчас замечает, что всё тело его иссекает дрожью. Ему так страшно и одиноко… что хочется снова плакать. Но Чимин давит в себе этот порыв, лишь слегка ближе движется к альфе, мирно спящему рядом. В темени вима, разрушаемой лишь лёгким оранжевым следом тлеющих углей, Чимин едва ли способен разглядеть профиль Чонгука. Зато он ощущает шлейф свежей полыни, исходящий от его кожи. И внезапно запах этот вынуждает сердце замедлить свой перепуганный бег.       Почему-то в разуме стыдливо проскальзывает дума о том, что Чонгук ни за что не позволит нанести Чимину вред. Однако, раскрасневшись и отгоняя подобные размышления прочь, Чимин зажмуривается. Он мёрзнет, будто за пределами шатра непроглядная зимняя стужа, и потому, погружаясь в дрёму, придвигается к Чонгуку ещё ближе, словно ища рядом с ним тепла. Чонгук же, не просыпаясь, позволяет омеге вжаться в свой бок и обхватывает одной рукой.

☆☆☆

      Чимин просыпается, объятый полынным духом вожака, когда его лицо что-то щекочет. Он пугается, приподняв веки, оказывается под плотным ковром чего-то неясного. Омега округляет глаза, стоит твёрдому стеблю оцарапать его щёку, вскакивает, тут же очумело принимаясь озираться. Глаза его шокированно распахиваются: повсюду, куда ни брось взор, простилается белоснежный ковёр. Не снег, куда ему в осенний сезон осыпаться, а… цветы. Все шкуры, весь пол, даже потушенный очаг и утварь завалены аккуратными тугими бутонами тысячелистника. Глаза Чимина становятся размером с блюдце, когда с его взлохмаченной головы тихо падает ещё один цветок. Он оглядывается, рассматривает шатёр, полностью заваленный цветами.       Он сидит среди них, укрыт ими, они повсюду. Чонгук… Омега вздыхает. Сказал ведь, что не любит цветы, и оказался пойманным на вранье, а альфа… Чимин тихо прыскает, поднимая ладонь и проводя ею по нежным головкам плотно сбитых соцветий, едва ли дотрагиваясь.       — Глупый вожак, — произносит одними губами, чтобы никто на свете не услышал, и улыбается, мягко приподняв губы, чтобы никто не заметил.       — С добрым утром, — вваливается в шатёр Хосок и тут же застывает, округлив и губы, и карамельные глаза, когда замечает сидящего среди сорванных цветов Чимина. Несколько лепесков застряло в его непослушных волосах. — О-о-о, — присвистывает омега, ошарашенно оглядывая пространство. — Говорят же, что любовь — страшная сила. Это ж надо было так лес ради любви ободрать!       Чимин пунцовеет в мгновение ока, часто моргает и выглядит насупившимся. Это какая такая вдруг любовь?! Однако сердце спотыкается где-то в горле, пусть Чимин его и заталкивает поглубже.       — Пора завтракать! Ты целое утро спишь! — упирает руки в бока Хосок, оглядывая с блеском растерянного омегу.       На завтраке Хосок сидит рядышком, ждёт, пока Чимин закончит есть, а сам грызёт позднее осеннее яблоко, косясь на омегу. Тот уже привык к суматохе волчьей общины немного и прекратил так сильно шарахаться от каждого шага оборотней. Чимин задумчиво потягивает чай, данный ему травником. Он стал пить его тайно с первого же дня, но раньше прятался в виме, чтобы никто не углядел. Однако сегодня взял траву с собой.       — Что это? — Хосок подаётся ближе к омеге и принюхивается, однако тут же резко отшатывается, морщится.       — Чай. Из дома, — старается быть спокойным Чимин, оглядывает волка, сморщившего нос.       — Почему он так… пахнет? — голос Хосока кажется странно настороженным.       — Ничего необычного, — жмёт плечами Чимин, стараясь ни вздохом, ни взглядом себя не выдать. — Перечная мята.       Хосок сомнительно оглядывает чашу с чаем в руках Чимина, а тот ёжится от настойчивого внимания.       — Не пойму вас людей, — морщит нос он и чихает, чтобы после потереть оный, словно запах ему… противен. Мята как мята.       — Он напоминает мне о доме, — тихо-тихо вздыхает Чимин, глядя в пламя негаснущего костра. И он не лжёт: запах этой травы не даёт ему забыть о том, каким путём он сюда попал, не даёт позабыть о брате и родителях, оставшихся так далеко от него.       В один глоток Чимин допивает чай и поднимается с места. Сегодня он приступит к работе на благо стаи. Быть может, не будет так тоскливо, не станет душу травить неприязненный страх прошедшей ночи.       Чонгук появляется на горизонте неожиданно. Тянет здорового оленя на плече, словно ничего не весящий мешок, а взгляд глубоких волчьих глаз касается поднявшегося с места Чимина. Тот невольно вздрагивает, когда губы альфы изгибает лукавой улыбкой: по лицу омеги явно заметно, что тот заметил утренний «подарок», и Чимин вспыхивает шеей и ушами.       — Пришёлся ли мой букет утренний тебе по нраву, Соечка? — сладко, медово тянет Чонгук, приблизившись и сбросив оленью тушу на землю — заготавливается мясом на тяжёлую и холодную зиму.       — Букет? — вздёргивает Чимин брови. — Ты поля все в лесу обошёл?       — Не все, думаю, если бы весь тысячелистник сорвал, ты бы дышать в виме не смог, — насмешливо выдыхает альфа, стирая кровь с ладоней поданной ему Хосоком тряпицей.       Чимин возмущённо вспыхивает, грудь выпячивает, силясь противостоять.       — Или и это не по вкусу моей капризной Соечке? — улыбается Чонгук. — Мне надо тебе было оленя всё же принести?       Чимин хочет укусить Чонгука, ущипнуть, поддеть так, как тот поддевает его.       — Нет, — хитро ухмыляется омега, складывая руки за спиной и покачиваясь с пятки на носок. — Всего-то букетик светящихся колосков, вожак! Но, видимо, задание для тебя невыполнимое… — с деланной тоской вздыхает Чимин, а сам чертёнком смотрит на Чонгука, ведь знает, что тот наверняка желает получить свою обещанную награду — поцелуй.       Чонгук хищно сверкает глазами, нависает над Чимином. Того обдаёт полынным запахом, и лёгкие вздрагивают, когда он неосознанно задерживает дыхание от близости альфы. Чонгук же, хитренько растянув губы в ухмылке, почти сталкивается с ним носом.       — А для меня, Соечка, нет ничего невозможного, — трепетно, глубоким грудным голосом произносит Чонгук, вызывая стадо мурашек по коже, струящихся до самых пяток. — Чего ни пожелай — всё достану, всё сделаю. И колоски твои рано или поздно отыщу.       Чонгук вдруг протягивает руку к лицу омеги; он всё ещё пахнет тёплой кровью и свежей полынью, немного горькой, но после горечи этой на корне языка Чимина остаётся свежий кисловатый шлейф, от него тут же становится под языком больше слюны. Яркие волчьи глаза на мгновение вспыхивают алым, и Чимин столбенеет, когда Чонгук большим пальцем дотрагивается до его нижней губы и невесомо её поглаживает. Проводит до самого угла челюсти, с удовольствием наблюдая, как покрывается маковым цветом омежье лицо, а Чимин пытается тело заставить вспомнить, каково это — дышать.       Несносный волк! Чимин хмыкает, отстраняется, но чувстует призрачный шлейф прикосновения к своей губе, оттого ту начинет печь.       — Вот ты всё говоришь, говоришь, а пока не сделал! — восклицает он, полыхая всем телом от собственной глупой упрямости. Ну не может он сдержаться, словно Чонгук втянул его в дикие лесные салочки.       Чимину… нравится его поддевать, видеть азарт на красивом мужском лице. Просто он никогда в том не признается.       — Всё делом доказывается, вожак, — лукаво мурлычет он, сам себя не узнавая. А сердце бешено принимается танцевать в груди от вспыхнувших снова альфьих глаз. — Тогда и посмотрим.       И ускользает, схватив Хосока за руку. Потому что внутри ощущение, дурацкое, совсем принимается сходить с ума. Словно бы Чонгук своими хитрыми глазами и улыбками лесного демона всё из разума выжигает клеймом, оставляя только азарт да дико колотящееся сердце.

☆☆☆

      Чимину поручили сегодня помочь Хао с альфами управиться. Как он должен делать это с подростками — ума не приложит. Все они выглядят дикими, необузданными, всё косятся и рисуются пред Чимином, а Хао сидит как ни в чём не бывало, ткёт что-то из тонкой вычесанной шерсти, удерживаемой на двух брусочках.       — Ума не приложу… — шепчет Чимин, посматривая за тем, как Юнги гордо выпячивает грудь перед остальными альфами, которые рычат на него и клацают враждебно зубами.       — Отчего же? — улыбается тата Чонгука и Юнги ласково, словно Чимин тоже неразумное, но уже взрослеющее дитя.       — Как же омеги могут этих сорванцов удержать в узде? — вздёргивает Чимин бровь, на что Хао разражается беззлобным весёлым хохотом.       — Ах, Чимин. Всё то мудрость омежья, — машет он тонкой рукой на Чимина, утирая слёзы от прорвавшегося веселья. — Альфы учат по-другому юных омег, более ласково, но не балуя. Это сын мой тебя любит баловать и поддевать, а альфы — наоборот, строги к представившимся.       Чимин дуется. Он разве себя просил баловать? Это Чонгуку нравится с ним играть в свои упрямые дикарские игры! Но за Хао принимается наблюдать. За тем, как терпеливым, ласковым голосом омега направляет юных альф на мелкие задания. Как Юнги отправляет оттирать котелок, в котором готовят на всю стаю, как омега с сыном говорит, непринуждёно, с улыбкой, и Юнги, хоть и ворчит, задание исполняет. Как остальным работу находит, вынуждая и шерсть валять, и дрова таскать, и вимы подшаманивать.       Чимин в то время чистит корешки на обед, чтобы без дела не сидеть, тонким ножичком, тем самым, которым Чонгуку угрожал.       Он всё думает, всё наблюдает за жизнью, которая, кажется, не останавливается в поселении ни на секунду. Чонгук вообще без дела не сидит, как и остальные альфы. Омеги постоянно в суете, дети пищат, валяются в жухнущей день ото дня траве. И Чимин начинает сознавать, что понемногу привыкает к этой кутерьме.       — А зимой вы что делете? — тихо спрашивает Чимин, очищая плохо поддающуюся кожурку корешков, когда Хао снова присаживается рядом с ним, чтобы продолжить ткать.       — А зимой мы отдыхаем, — улыбается ему омега, и Чимин почти даже не хмурится. — Осенью всё подготавливаем, а зимой справляем Йоль и ждём весны.       — Йоль? — моргает Чимин, едва не режется острым лезвием.       — Праздник такой. Год сменяется новым, — поясняет Хао. — У вас по-иному?       — У нас просто Новый Год, — жмёт плечом он, сам на Хао косится. — А что вы делаете на Йоль?..       — Это мой любимый праздник, — вздыхает Хао, и Чимину даже чудится, что меж губ его вырывается белёсый пар. — Мы надеваем маски и танцуем с духами, прося удачи в новом году. И поём! На Йоль Сокджин всегда — как и его отец до этого — рябиновое вино настаивает. Оно очень вкусное. Тебе обязательно понравится! — радостно поясняет тата Чонгука, и Чимин едва заметно улыбается.       Дома на Новый год они запекали индюшку и тоже пили вино. Только черничное. Отец всегда разбавлял сыновьям вино, уж слишком то крепкое получается. И тоска снова стискивает омежье сердце. Когда-нибудь ему станет легче? Или лишь побег его из поселения разрушит эти клещи, сковавшие до боли сердце? Что там делают в деревне? Они будут провожать осень в октябре?       Чтобы отвлечься от грусти, Чимин вздыхает и решает завести разговор с Хао дальше:       — А какие праздники у вас есть ещё? — склоняет омега голову, и лицо Хао светлеет искренней улыбкой. Он и правда рад научить этому Чимина. И тому становится неловко, но вместе с тем немного теплее. Однако колкие удары сердца напоминают ему в улыбке и мягкой речи таты Чонгука о его собственном.

☆☆☆

      За ужином Чонгук не даёт ему посидеть спокойно: альфа, возникнув перед Чимином и нависнув над ним, упрямо протягивает руку.       — Пойдём.       — Куда это? — изгибает тот бровь, но плошку свою с едой всё же откладывает.       — Чонгук! — возникает отец вожака. — Он же не доел!       — Позже поест! — вздыхает альфа, обхватывая руку Чиминову и утягивая его за собой. — Я хотел ему реку показать в полнолуние!       Эфем смолкает и хмыкает, оглядывая сына. Чимин задаётся вопросом — что же особенного в полную луну на реке происходит? Он мог бы упереться и попытаться остаться, но подозревает, что Чонгук бы тогда на плече его уволок, а ему это не… нравится. Альфа же за пальцы его держит, вынуждая посматривать исподлобья. Руки у Чонгука шершавые, горячие, почти обжигают. Чимин шагает за ним следом, осторожно, стараясь не запнуться о корни.       — Я ждал полнолуния, чтобы тебе её показать, — оборачивается вожак, и губы его — красивые, чувственные — изгибаются во взволнованной улыбке.       И почему-то эта улыбка взращивает новые тяжёлые удары сердца внутри омеги, от которых тот поспешно отмахивается и силится восстановить дыхание.       — И что может быть необычного в реке ночью, — ворчит омега, пусть и помнит, что в прошлый раз река сияла и светилась, когда он впервые тут оказался.       Он просто ощущает… смущение, затапливающее нутро, оттого прячется за ворчанием и чёлкой. Ему кажется, что вместе с желанием уйти отсюда рано или поздно Чимин, словно любопытное дитя, продолжает знакомиться с чужим миром и… влюбляться в него. Потому что в этот лес, сдаётся, невозможно не влюбиться. Чимин вдыхает влажный терпкий воздух, когда они приближаются к редеющим деревьям. Чонгук же останавливается и оборачивается.       — Надо, чтобы ты глаза закрыл.       Чимин на него недовольно, недоверчиво косится, щёку изнутри покусывает.       — Я тебе никогда больно или худо не сделаю, Соечка, — твёрдо произносит вожак, красные ободки вокруг его зрачков мистически, как и колоски, за коими тот гонится, посверкивают.       И Чимин уступает, понимая, что Чонгук не отступит. Нервно потоптавшись, он медленно смыкает веки, опускает длинные ресницы, а те почти касаются щёк. Альфа обходит его, чтобы остановиться позади, и плечи Чимина покрываются прохладной дрожью, когда тот ощущает колебания воздуха от его движения. Закрытые глаза вынуждают обостряться слух, омега едва дышит от волнения и поёживается от неожиданного касания — Чонгук накрывает его веки ладонью, и ресницы щекочут чужие мозолистые пальцы.       Ощутив толчок в спину — совсем лёгкий, будто дотронулись подушечками, — Чимин подчиняется и шагает. Неловко, словно учится ходить заново, он идёт, ведомый Чонгуком дальше. Страшно, складывается ощущение, будто омега лежит на холодной траве, полностью обнажив горло перед огромным чёрным волком, напряжение не отпускает плеч. Чонгук внезапно останавливается и Чимину не позволяет шагать дальше. Омега отрывисто выдыхает, когда слышит бархатистый шёпот над ухом, отчего хочется спрятать раковину, прислонившись к плечу.       — Открывай, — и тяжёлая ладонь мигом пропадает с лица.       Чимин мгновение привыкает к окружающей темноте и виднеющемуся свету. Сперва омега замирает и даже задерживает дыхание, а после меж его приоткрывшихся в удивлении губ проскальзывает изумлённый вздох. Река не просто светится — она вся объята призрачными лучами, кажется, словно сама вода полнится синевато-лиловыми переливами. Рыбы, медленные, словно дремлющие, скользят под поверхностью, их чешуйчатые тела исходят зелёными и красными узорами. Камни украшены неровными спиралями, а водоросли — короткие, причудливые — колышатся от каждого движения водяных потоков.       Чимин не может нормально дышать, настолько красиво всё выглядит. Словно… колдовство. Он обхватывает себя за плечи руками и застывает, не в силах оторваться от любования полнолунной рекой. Сердце слишком сильно колотится в груди, так, что омеге почти становится больно.       — Это так…       — Завораживает, — тихо заканчивает за Чимина волк, стоя рядом. Чимин же замечает, что потерялся в ощущениях, позабыл о своём личном демоне. — Давай руку.       — Зачем это? — оборачивается, едва сдвигая брови к переносице. Он всё ещё околдован рекой и её глубинами.       — Давай, давай, — машет на него Чонгук, обхватывая за пальцы, и тянет на себя. — Не бойся.       Чимин хочет было начать упираться, но альфа тащит его ближе. Омега помнит, как в прошлый раз ёжился от прохладной осенней воды, потому и противится. Но Чонгук в воду заходит спокойно; его хлопковые брюки тут же намокают и становятся тяжёлыми, тянутся ко дну. Чимин зажмуривается, однако, когда ступни касаются кромки воды, он удивлённо вздрагивает.       Тёплая, будто парное молоко.       — Удивительно, — одними губами произносит омега, чем провоцирует довольную улыбку на альфьем лице.       — Чем холоднее воздух, тем теплее наша река. Камни впитывают лунный свет и обогревают её почти всю зиму.       Чимин с ошеломлением распахивает глаза, пока Чонгук заводит его всё глубже и глубже, пока рубашка омеги не намокает и не отяжеляется. И до чего же чудной здесь лес… он всё чудесатее и чудесатее кажется омеге, и ему думается, что никогда не сумеет понять ни его самого, ни обитателей волшебных чащ.       Он ловит себя на странной мысли, что хочет рассказать Чонгуку о том, что был прошлой ночью у ивы, их волшебной проводницы, но стоит ли, если даже припомнить не может, что та ему показала?.. Потому и остаётся объятым молчанием.       — Я надеюсь, что мой дом всё же сможет стать для тебя домом, Соечка, — тихо проговаривает Чонгук, и Чимин тут же вздёргивает на него глаза. Жжёт карими радушками и игнорирует тёплые всполохи в груди.       У него был дом. У него была семья. И пусть здесь все относятся к нему хорошо… это — не его родная деревня. Однако быть совсем неблагодарным Чимин не собирается.       — Спасибо, что показал реку. Мыться теперь буду ходить ночью, — прыскает Чимин, стараясь не пересекаться с Чонгуком взглядом. К чему вообще завёл эту странну тему?..       Альфа внимательно за ним наблюдает, и Чимин вдруг понимает, что тот всё ещё держит его за руку. Хочется высвободиться из хватки крепких натруженных пальцев.       — Я думал, что ты будешь постоянно возле меня, а ты, оказывается, волк крайне занятой.       — А ты хотел бы, чтобы я был рядом с тобой каждое мгновение? — сощуривается Чонгук, пока лёгкие волны опутывают его пояс.       — Нисколько!       — Мои цветы. Они тебе угодили? — снова задаёт альфа вопрос. — Только не лги.       — Они были красивыми, — после долгого задумчивого молчания выдаёт омега. — И их было слишком много!       — Да тебе не утолишь капризов, — низко посмеивается Чонгук, оглядывая проплывающую мимо рыбку, чей гребешок плавника отсвечивает зеленоватым. — Но я и колоски твои загадочные ищу, не думай, будто я сдался.       — Ни на секунду в тебе не сомневался, — ворчит Чимин себе под нос.       — Тебе и правда здесь так дурно? — тихо спрашивает Чонгук, оглядывая исподлобья омегу.       Чимин перетаптывается на месте и поскальзывается, однако рухнуть в воду не успевает: Чонгук ловко подхватывает омегу за пояс и прижимает к себе, не позволяя упасть. Он горячий и даже в воде пахнет полынью, его крепкие мускулистые руки вызывают дрожь в собственных конечностях, а дыхание, скользнувшее по щеке, вынуждает задержать собственное.       — Мне кажется, лес звал тебя и прежде. Ты — часть его. И сколь бы ты не сопротивлялся, Соечка, есть в тебе что-то такое… — Чонгук секунду молчит, пока Чимин рзглядывает его волевой подобородок, почему-то не стараясь вырваться. — Что-то, что хочет быть частью этого, разве нет?       Альфа обводит рукой сверкающее призрачным шлейфом пространство реки. Сердце Чимина вздрагивает. Было бы глупо отрицать тот факт, что волчий лес безумно его очаровывает. Он словно ощущает себя здесь под куполом безграничной защиты, оберегаемый чем-то большим, нежели способен осознать.       — Но это не отменяет того факта, что ты меня украл, — обиженно произносит омега, упираясь ладонями в грудь Чонгука.       — Ты знал, что я за тобой иду, — спокойно отвечает тот. — И… ежели бы ты не пожелал, если бы ты заплакал и попросил оставить тебя, думаешь, я бы всё равно тебя увёл? Я пришёл, потому что ты был в беде, Соечка, я пришёл на твой голос, просящий о помощи.       Чимин вспыхивает всем нутром. Он ведь и правда звал хоть кого-нибудь, кто сумел бы спасти его от замужества. От Дарена. И Чонгук правда пришёл.       Омегу не слышали ни отец, ни тата, ни кто-то другой. А Чонгук услышал. В груди скапливается неясный горьковатый комок.       — Я долгое время наблюдал за тобой издалека. Но я — не чудовище, о которых вам рассказывают в ваших деревнях у огня, — серьёзно говорит альфа, крепко сжимая Чимина за пояс. Омега исходит взволнованной дрожью, однако всё ещё не вырывается из хватки. — У меня есть сердце.       Чонгук вдруг обхватывает ладонь Чимина и прикладывает к своей груди. То ли омеге кажется, то ли это взаправду, но он ощущает тихую, быструю пульсацию.       — Мне жаль, что наше знакомство началось с крови и принуждения. Но я должен был тебя спасти, когда ты попросил об этом. Теперь это — твой дом, Соечка. Мы все хотим стать для тебя домом. И ты… мог бы постараться стать частью его. Моё сердце вело к тебе, я знал, что ты — мой, а ты знал, что я — твой, Чимин. И ты ведь видишь теперь всё с той стороны, что прежде тебя пугала.       Чимин молчит, уронив голову. Как трудно бороться с собой. С одиночеством и обидой, со страхом и противоречиями. Никто не причинил ему в стае вреда, никто не грубил, даже Сокджин смягчился внезапно. Чимин потерян и запутан судьбой, он слышит биение чужого сердца, а своему почему-то верить отказывается.       — Я теперь тебя пугаю? — вынуждает его говорить Чонгук, ослабляя хватку.       Чимин заминается на секунду. Пугает ли его Чонгук? Он не знает, не знает! Сердце бьётся больно в груди, и омега принимается выпутываться из хватки. Альфа, беспощадно разорвавший на его глазах другого человека, но готовый кормить его, будто птенца. Альфа, рычащий и роющий землю когтями на сильных лапах, альфа, собирающий множество букетов тысячелистника, чтобы подтрунить над ним, Чимином. Лютый зверь, волк, оборотень, опасный, клыкастый, но любимый своей семьёй, ради которого они держат огонь костра в центре поселения неугасаемым.       Чимину хочется выбраться из речки, он в смятении, его сердце мечется. Боль, причинённая людьми оборотням, нападения на человеческие деревни прежде. Всё это смешивается в единую кашу эмоций, она путает омегу и вынуждает потерянно плутать меж чащей рассудка.       — Дай мне время, — вдруг выпаливает Чимин. Но не утверждает, что Чонгук его по-прежнему пугает.       Альфа же, глядя на то, как омега выбирается из воды на бережок, лишь терпеливо вздыхает.       — Столько, сколько понадобится, Соечка. Но не жди, будто я своё сердце тоже удержу на месте.       Чимин изумлённо обхватывает себя руками, после тёплой воды воздух осени кажется ледяным, и становится жутко зябко. Чонгук сверкает алыми глазами в сторону замершего человека. Чимин стискивает губы.       — Я — часть этого леса. И ты тоже. Однажды ты полюбишь его всем сердцем, а значит, и меня тоже.       Чимин тихо вздыхает, прежде чем улизнуть в темноту, уверенный в том, что Чонгук всё равно проследует за ним по пятам. Как оберегающий купол безопасности.

☆☆☆

      Цветы пришлось раздать, уж слишком тех было много. Зато каждый омега стаи был одарен букетом от Чимина, ведь просто выбросить такое количество лесных тысячелистников у него не хватило бы совести. Но он ни за что не признается, что ему было бы жаль тех усилий, которые потратил на него Чонгук. Неизвестно, сколько альфа цветы собирал. Большую часть бутонов забрал Намджун, упомянув, что сделает из них настойку на зиму — согревающую, от всяких болезней.       Время завертелось, словно во внезапном водовороте: Чимин моргнуть не успевал, как листья становились всё более редкими, деревья украшались октябрьским багрянцем, а воздух всё сильнее холодел. Не замечал он и как влился в жизнь стаи: понемногу, мелкими шажками для него привычными стали пробуждения на рассвете, работа — тяжёлая и не очень, суета волчьей жизни. Он не понимал, каким таким чудным образом ему не нужно было уже подсказывать, что делать, будто он всегда так жил. Не нужно было напоминать помогать омегам варганить еду, следить за шаловливыми волчатами — он с лёгкостью теперь выполнял поручения.       Намжун обучил его искать в лесу съедобное по самым явным признакам, чтобы омега не спутал ядовитый мох и целебный — от порезов и ссадин, отыскивать морошку недалеко от болот и отличать голубику от её ядовитого собрата. Чимин и прежде был работящим, когда жил дома, и сейчас ничего не изменилось.       Он потихоньку привык и к постоянному присутствию альфы рядом — уже не так сильно вздрагивал, когда Чонгук переворачивался во сне. Не трясся, когда тот ненавязчиво касался его.       Чимин просто утешал себя каждый раз тем, что, если будет послушным, ему проще будет добиться того, чтобы волки потеряли бдительность. Но каждый раз корил себя, когда в течение этого месяца смеялся рядом с Хосоком и его мужьями, сидя за чисткой рыбы, или когда рассказывал старые сказки Тэхёну после того, как им надоедало играть в соек.       Он стыдил себя тем, что ему нравится гулять по лесу, даже слыша тихие шаги Юнги за пару голых рыжих кустов от него. Нравится впитывать неповторимую лесную тишину и запах, нравится по вечерам выдёргивать колоски из земли, посверкивающие в безлунном воздухе.       Возле костра тепло; Чимин жмурится, ловя искры взглядом, а пальцы его нервно теребят листки, из которых омега пытался сплести венок. Сегодня большой праздник у оборотней — последний день октября. В эту ночь, как поведал ему Хао, с которым омега так или иначе всё время находится рядом, они провожают осень и приглашают прийти зиму. Омеги плетут друг другу венки из багряных листьев и красных ягод, альфы поют песни, и везде царит спокойное, терпкое веселье. Хосок хохочет, и его смех вызывает у Чимина звон колокольчиков в душе. Здесь… почему-то день ото дня становится лишь спокойнее, отчего Чимину стыдно. Потому что подло, наверное, наслаждаться покоем, даруемым лесом и волками, но тем не менее пить данный травником чай и грезить о том, что он сможет уйти. Он не понимает себя, окончательно запутался, и хочется дёрнуть за кончики отросших волос — может, тогда получится привести мысли в порядок.       — А где Тэхён? — спрашивает омега у Чонгука, сидящего рядом и расслабленно опирающегося ладонями позади себя о бревно. — Его не будет?       Чонгук переводит на омегу взгляд, моргая.       — А тебе не сказали? — удивляется альфа, вынуждая Чимина выпрямиться.       Тот оглядывается и замечает, что нет ни Намджуна, ни Сокджина.       — Этой ночью, скорее всего, если Луноликая будет к Тэ добра, на свет появится его щенок.       Щенок. Чимин, наверное, никогда не привыкнет к тому, как волки называют детей. Он взволнованно выпрямляется и краснеет. То ли от смущения, то ли от волнения. Судя по тому, что Чимин знает о появлении новой жизни на свет, ночь Тэхёну предстоит трудная. И вдруг ловит себя на желании быть рядом с ним. Находиться поблизости — быть может, Тэхёну не будет так страшно или больно. Но кто он для оборотня? Они знакомы всего ничего, тот… возможно, считает Чимина чужим по-прежнему.       Омега поджимает губы. Он не должен об этом думать, не должен волноваться. Вот только першение волнения никуда не уходит, не оставляет Чимина в покое.       — Соечка, с ним всё будет хорошо, — толкает бедро Чимина Чонгук. Тот уставляется грозно на альфу. — С ним Джин и Джун. Джун — отличный шаман. Все щенки, которых ты так любишь нянчить, были приняты на этот свет Намджуном.        — И ничего не люблю я нянчить, — ворчит Чимин, но старается довериться Намджуну. Если волки верят своей богине, если Намджун и правда хороший шаман…       И всё равно беспокойство терзает душу. Захочет ли Тэхён после рождения сына увидеть Чимина? Омега так сильно привязался к этому волку со взглядом лани, что не представляет, как проведёт целый вечер без его тихого присутствия. Его руки, обучившие Чимина общаться на языке жестов, его мягкая квадратная улыбка, его добрые глаза… Чимин недовольствует на собственную непостоянность, и это не укрывается от взгляда Чонгука.       — Ты для Тэ плёл венок? — любопытно суёт вожак свой нос в чиминовы дела.       — Нет, — отворачивается он, не желая признаваться. И пусть их взаимоотношения стали… спокойнее, Чимин не забывает капризничать. Просто чтобы Чонгуку сладко не жилось.       И ни за что не признается в том, как пленяют его исполненные капризы. Чимин будто оказывается в коконе ласки, где важен лишь он. Где его ценят. Это оказывается внезапно для омеги в новинку.       — Если не для него, тогда отдай мне! — хохочет Чонгук, тянет пальцы к венку.       — С какого бы перепугу! — отдёргивает омега руку, в которой удерживает венок. Беспокойство за Тэхёна сменяется игривыми всполохами деланного раздражения на Чонгука. — Венки же омегам плетут.       Чонгук вдуг укладывает голову на чиминовы колени, и тот вздрагивает. Смотрит альфа ясными карими глазами, тёмными, будто беззвёздное небо, и что-то ёкает внутри, что Чимин тут же силится поспешно задавить. Он не должен, не должен к своему демону теплеть!       К своему демону. Сердце с трепетом заходится, но Чимин приказывает тому молчать. Не его этот демон! А душа негодует, твердит об обратном. Чимин, поджав губы, как мантру повторяет: «Я скоро вернусь домой, это ничего не значит». И всё равно тонкая ладонь, удерживающая венок, вздрагивает, Чимин опускает переплетенные цветы на голову Чонгука, а тот всем телом напрягается.       — Ты же не знаешь, что это значит, — шепчет Чонгук, прожигая его глазами, пока сильными руками стискивает омежьи коленки.       — Что? — не мигая, спашивает он.       — Когда омега альфе дарит венок, это значит, что он альфу выбрал, — ухмыляется клыкасто Чонгук, а щёки Чимин пунцовеют в то же мгновение.       Омега задыхается, вот ведь прохвост этот вожак! Чонгук мигом подскакивает с земли, хохочет, удерживая венок на темноволосой голове, и Чимин сдерживается, лишь бы не засмеяться от заразительного хохота. Он гонится за Чонгуком, протягивая руки.              — Отдай! Ты меня обманул! Я ведь не знал!..       — А уже поздно, — скалится альфа, удирая от Чимина. И горячее ошпаривает грудную клетку.       Родители Чонгука с некой лаской наблюдают за их дурачеством, альфы улюлюкают, но многие продолжают петь танцующим омегам, в круг которых вторгаются эти двое, один — убегая, а второй — догоняя.       — Отдай, Чонгук! Волчий ты хвост!       — Ты меня выбрал, Соечка, не отдам.       — Обманщик!       — А ты спрашивай, прежде чем сделать, — заливается низким смехом тот, улепётывая дальше от празднующих волков и стискивая на голове умыкнутое украшение.       А ведь Чимин лишь хотел спокойно понаблюдать за тем, как оборотни праздники гуляют… и что теперь?       Чонгук, улизнув в сторону леса, словно заманивает Чимина поглубже, вынуждая остаться наедине. Чимин останавливается, пытаясь дышать ровно, упирается руками в колени и осматривается, замечая, что альфы нигде нет.       — Чонгук? — тихо зовёт он, моргая. — Выходи. Негодяй!       Но ответом служит лишь тишина. Она поглощает всё вокруг, вынуждает в ушах пищать. Однако омега слышит едва заметный тонкий вздох, который предвещает лишь одно: зов Урдины. Он не стремился к ней более, испугавшись случишвегося ранее, но вспыхнувшая бледно-голубым тропинка так и манит его, так и колдует над сознанием. Чимин, ведомый чем-то за пределами разумного, ступает меж светящихся колосков, зачарованный, бредёт по тропе, не слыша шагов за своей спиной.       Он страшится того, что Урдина может ему показать, забывает и о Чонгуке, и об украденном осеннем венке из кленовых листьев, ягод рябины и высохших колосьев ржи в нём. Забывает о празднике, обо всём, кроме зовущих его призрачных тонких голосков неведомо чего.       Бредёт и бредёт, пока не останавливается недалеко от ивы, не хочет к ней подходить, боясь напороться на нехорошее, однако вздрагивает и вскрикивает, когда горячие руки прикасаются к плечам.       — Чтоб тебя!.. — ругается Чимин, выкручиваясь из хватки Чонгука.       — Так вот они, твои колоски, — протягивает альфа собранную светящуюся траву. — Надо же, плач-траву ему подавай, — прыскает альфа.       — Плач-траву? — моргает Чимин.       Чонгук слегка поникает, проходит дальше к иве и манит движением руки омегу, которому в пальцы тут же вкладывает собранные колоски. Они шагают тихо, будто мох пожирает все имеющиеся звуки, и Чимин даже боится дышать, словно и его дыхание Урдиной окажется украденным. Но за Чонгуком всё равно идёт.       — Все живые существа рождаются и умирают, — тихо, своими тягучими бархатистыми интонациями начинает рассказывать вожак. — Здесь, в лесу, мы рождаемся и умираем. И когда приходит время, часть нашей души отправляется к Луноликой, а часть остаётся памятью среди деревьев. И каджая частичка, оставшаяся здесь, перерождается в плач-траву.       Чимин зачарованно слушает, пока они приближаются к голубой иве, источающей мерцающий тусклый свет.       — Слышишь, — приближается Чонгук к вмиг покрывшемуся мурашками омеге, — как они поют?       Так эти вздохи… Чимин весь подбирается, округлив до предела глаза.       — Не стоит бояться призраков, Чимин, бояться надо живых, — улыбается уголком губ альфа. — А они — лишь память о прожитых годах. Мы все связаны, все станем поющими душами плач-травы.       Чимин на него с недоумением поглядывает в миг, когда альфа осторожно касается его пальцев и вынимает из них колоски. Те продолжают мерцать, даже оказавшись сорванными, и вожак оставляет сорванную траву на земле, а Чимин охает, когда колоски снова встают и принимаются покачиваться с тихим тонким звуком. У него много страха в душе, особенно после приключившегося здесь необъяснимого, но почему-то ужас исчезает, когда омега смотрит в спину замершего Чонгука.       На языке вертятся мириады вопросов, однако все они исчезают, когда альфа оборачивается, стоит Чимину подойти поближе.       — Мальчик Тэхёна тоже побудет здесь. Мы получаем благословение от Урдины и Луноликой, каждый волк приходит сюда, будь то нужда или радость. И ты можешь приходить, плач-трава сама тебя приводит.       Чимин поджимает губы, не понимая, почему же так. Он ведь… чужой в этом лесу. Один из тех людей, что ему вредят.       — А я жду обещанного. Я ведь нашёл твои колоски, — хитро сощуривается вожак.       — Это нечестно, — восклицает шёпотом Чимин, будто что-то заставляет его быть здесь теперь тише, не беспокоить спящие души. — Если бы я не пошёл к иве, ты бы не нашёл!..       — Но я нашёл. Это судьба, — улыбается клыкасто Чонгук, а ободки вокруг его зрачков вспыхивают красным, вынуждая омегу нахохлиться. — Или ты лжец? Не выполнишь обещания?       Чимин исподлобья тяжело на альфу смотрит. Поцеловать! Его! Лесного демона! И несмотря на то, как бунтует душа внутри, та самая её часть, стремящаяся обратно — домой, некая неизведанная доселе Чимину доля встрепеняется и зудит, стоит об этом подумать. Но омега на замок эту часть запирает. Он просто выполнит их сделку.       Резко шагнув к Чонгуку, он зажмуривается и приподнимается на носочках, чтобы вжаться полными мягкими губами в чужие. И не ожидает, что его тут же обхватят горячими руками, прижимая к себе. По позвоночнику прокатывается обжигающая волна до самого копчика. Она растёт, концентрируясь в животе, и Чимину внезапно становится труднее дышать. Чонгук обхватывает его нижнюю губу, втягивает в рот, будто слишком долго этого ждал, приподнимает омегу над землёй, вынуждая вцепиться в плечи, а после горячо шепчет прямо в рот:       — Ты же помнишь? Поцелуй должен быть настоящим.       Чимин вдруг с обидой вспоминает украденный Дареном первый поцелуй. Почему же? Потому что тот не достался Чонгуку?.. И мысли путаются серебристой паутиной, ускользают прочь к светящимся колоскам плач-травы, когда альфа целует его вновь. Сердце заходится диким биением, то ли чиминово, то ли чужое, находящее эхо внутри него, а сам омега тихо и мелко подрагивает, когда Чонгук всё сминает его губы, крепко удерживая в объятиях. Шумно вздыхает, стоит проскользнуть языком по нижней губе, вторгаясь глубже, и в животе Чимина скапливается тяжесть.       Ему должно быть нехорошо от поцелуя лесного демона, но дыхание не слушается, сбивается, оно подчиняется горячим волчьим рукам, когда Чимина прижимают они всё теснее. А губы самовольно, не подчиняясь омеге, приоткрываются. Настоящий так настоящий! Чимин вдруг пылко, но кратко отвечает, прикусывая альфьи губы, и Чонгук захватывает его рот со всей отдачей. Запах полыни окутывает омегу с головы до ног, желудок сворачивается под рёбрами, и Чимин теряется.       Он не должен этого ощущать, но мерцающие огоньки гаснут, оставляя лишь след алых глаз оборотня.       Волчья невеста. Украденный из дома омега. Как вдруг становится страшно от того, что вспыхивает мимолётно грозой в груди. Как боится Чимин, что Чонгук украдёт не только плоть, но что-то большее.       Стоит омеге попытаться отстраниться, как Чонгук ослабляет давление, но пылко оставляет несколько касаний губ на щеках и его носу. Колоски издают свои звуки снова, и кожа Чимина усеивается мурашками.       — Не бойся смерти, Соечка, — вдруг горячо шепчет Чонгук, стискивая его рёбра руками напоследок. — Я и ей тебя не отдам.       Сердце омеги больно вздрагивает в груди. Он ведь хочет домой. Он ведь всё ещё хочет?.. Поднимает округлённые глаза на альфу, а после смущённо, полыхая всем лицом и грызя от досады проигрыша губы, отстраняется. И всё равно слова Чонгука теплятся в разуме, повторяясь бесконечной пульсацией.       Они возвращаются к стае в молчании, каждый думая о своём. Только Чимин почему-то не может перестать коситься на вожака и ипуганно дотрагиваться пальцами до губ. Неужто Чонгук и так способен его обокрасть?       Он старается забыться и даже не сопротивляется, когда Хосок и близнецы утаскивают его танцевать. Не сопротивляется, когда омега кружит его, крепко стискивая ладони. Он улыбается Чимину, и тот отчего-то не может сдержать ответной улыбки.       Он ведь правда хочет всё ещё вернуться?..       Обернувшись, омега сталкивается взглядом с отдыхающим и напевающим себе под нос Чонгуком. Красные радужки мистически вспыхивают и что-то поджигают внутри, пусть Чимин из последних сил старается это задавить.       Он не влюбится. Не влюбится в своего демона.