Ilbetea

      Чимин слышит, как тарабанит за пределами вима дождь; размеренные перестукивания убаюкивают его. Вот и явилась осень во всей своей красе и отзвуках ливней, вот и закончился тёплый сезон. Чимин, зябнущий в слишком лёгкой одежде, жмётся к очагу, от которого исходит тепло тлеющих рыжих углей, ёжится, потирая руками плечи.       Полог вима откидывается, пропуская вместе с запахом лесной сырости двоих волков. Чимин непроизвольно зевает, приглядываясь в потёмках шатра к пришедшим. Чонгук по-волчьи встряхивает головой, сбрасывая с завившихся локонов прохладные капли, он, пропустив вперёд Тэхёна с перевязью на груди, вынуждает Чимина тут же подобраться и пробудиться от ленивого состояния, подобного лёгкой дремоте. Омега подскакивает и делает несколько шагов в сторону своего так называемого приятеля.       Тэхён светится и лучится; без своего большого округлого живота выглядит довольно непривычно, и Чимин окидывает его заинтересованным взором. Высокий и тонкий, изящный, будто лебедь, он со счастливо растянутыми в квадратную улыбку губами торопливо приближается. На его груди, перевязанный мягкой материей и в неё же укутанный, находится крохотный едва шевелящийся комочек. Лицо Чимина удивлённо-заинтересованно вытягивается, когда он двигает пальцами, общаясь с оборотнем.       «Это твой сын?» — кончики пальцев совсем немного дрожат от волнения. Но Тэхён выглядит счастливым, и это смазывает Чиминову душу бальзамом облегчения.       «Конечно мой, чей же ещё, глупыш?» — посмеивается беззвучно Тэ, отвечая ему.       Чонгук всё это время у входа в вим тихонько за ними наблюдает, выглядывая из-под намокшей чёлки. Смотрит за Чимином с неким удовлетворением, почти с гордостью, и омега фырчит, поспешно отводя от вожака взгляд. Тэхён же становится вплотную и кладёт узкую изящную ладонь на комочек, привязанный к своей груди. Ткань немного влажная; щенок, спрятанный в её узлах, кряхтит и ворочается.       «Можно мне?..»       Чимин сперва мнётся. Кто он таков, чтобы просить Тэхёна показать ему новорождённого мальчика, он ведь человек, а люди причинили этому омеге столько боли… Но тот, ещё шире улыбнувшись, начинает разматывать перевязь. В ней покоится бесконечно красивый, безупречный малыш, Чимин едва удерживается от писка, когда, распутав, Тэ укладывает его к себе на предплечье и добродушно позволяет взглянуть. Чимин вертится, словно юла, прижимая пальцы к губам, он испытывает такой прилив нежности и дрожи в душе, разглядывая крохотное создание с полными губами Сокджина и носом Тэхёна, морщащее глазки. Хочется исходить всё пространство вокруг, вздыхая от прелести новорождённой жизни в руках оборотня.       Абсолютно беззащитный, крохотный младенец, совершенно ничем не отличающийся от тех маленьких детишек, что Чимину удалось повидать в родной деревне.       «Как ты его назвал?» — жестами интересуется Чимин, и Тэхён посмеивается.       — Урдина выберет ему имя, — поясняет вдруг Чонгук. Чимин и не заметил, как альфа прокрался мимо почти мурлычащих от умиления двоих омег, тихонько воркующих вокруг волчонка. — Как только он малость окрепнет, мы проведём ему ритуал вхождения в стаю.       — Ритуал? — моргает омега, оборачиваясь к нему.       — Именно, — подкладывая поленья в очаг, кивает Чонгук, искоса поглядывая на него. — Когда в стае появляется новая жизнь, её отводят к Урдине, чтобы через неё Луноликая дала благословение и наставления на дальнейший путь.       Чимин задумчиво мычит, проводя по краешку пелёнки указательным пальцем. Мальчишка в руках Тэхёна выглядит таким мягким и трепетным, что не получается оторвать взгляда.       — Тебя это тоже ждёт, — спокойно выдыхает Чонгук, ворочая древесные палки.       — Как это понять? — сводит брови к переносице Чимин.       — Когда ты окончательно примешь стаю, когда стая целиком и полностью примет тебя, настанет момент твоего нового рождения. В этом лесу, как новорождённого, мы отведём тебя к Урдине, чтобы она благословила тебя.       Чимин внимательно оглядывает альфу. То есть в его уме нет ни единого сомнения в том, что омега станет частью этой стаи. До чего же самоуверенная зараза! Но отчасти не получается не признать, что ритуал Чимину любопытен, а все разговоры о новом волной приятной вибрации отдают в душе.       Чимин хмыкает и возвращает внимание к Тэхёну и его пока не названному сыну. Ему так странно, что у малыша Тэ и Джина пока что нет имени… Он с нежностью, трепетностью и некоей долей тоски смотрит на мальчика, не решаясь дотронуться до него без позволения таты. Тэхён почему-то странно глубоко на него смотрит, вызывая мурашки на задней стороне шеи. А после вдруг протягивает кряхтящий свёрток с великой осторожностью, отчего щенок раскрывает глаза и слеповато оглядывает всё окружающее его пространство.       «Ты уверен?» — с дрожью одними губами спрашивает Чимин, почти задыхаясь. Тэ, Чимин знает, умеет читать по губам. И всё же омега твёрдо кивает, прежде чем вложить младенца в подрагивающие от волнения тёплые ладони. Вот так запросто Тэхён, которому люди причинили столько боли, столько ран, оставили свой ужасающий неизгладимый след, доверяет Чимину самое ценное, что у него есть, — своего сына.       Чимин с превеликой осторожностью, словно хрустальное сокровище, удерживает волчонка в руках. Дотрагивается до его пушка на голове, до крошечного носика-кнопки, аккуратно проводит кончиком пальца по шёлковой мягкой щеке. И хихикает. Звонко, весело и искристо, стоит мальчику обхватить его за палец. Тэхён беззвучно сотрясается в таком же порыве лёгкого смеха, прищуривается, и Чимина вдруг затапливает приливами нежности, которых прежде, кажется, даже с краю не касался.       Тэ глядит доверчиво, даже не остерегает ни о чём Чимина, чтобы тот держал как-то по-особенному. Словно волчья душа Тэхёна знает — Чимин не навредит. Он никогда не сможет навредить ни щенку, ни его тате. Чимин в ответ глядит блестящими карими глазами, стараясь передать всю ту яркую кутерьму эмоций своей души, благодарность за доверие, обещание его никогда не предавать и даже не помышлять о подобном.       Поддавшись неясному порыву и совершенно позабыв о том, что Чонгук совсем рядом, оба омеги, зажмурившись, сталкиваются лбами и переносицами. Будто такой тактильный контакт способен передать гораздо больше, чем обычные слова или язык жеста. И Чимин ощущает бурлящее едва различимо на дне души тепло. Словно утерянный ранее брат, молчаливый, но бесконечно добрый, родной и тёплый. Словно младший, которого Чимин должен оберегать, как его тихо оберегал собственный старший брат. Они стоят так несколько секунд, пока волчонок не принимается кукситься, и Тэ бережно не принимает его обратно.       В Чимине бушует настолько многое, что прорывается волнением сквозь выдохи. Его затапливает тёплым, мягким, как овечья шерсть, чувством, словно желаемым разделить вместе с Тэ и его мальчиком.       Потерявшись в гамме этих эмоций, омега не сразу замечает, что за ним всё это время кое-кто пристально, впитывая каждый выдох, наблюдает. Он пунцовеет, улавливает взгляд Чонгука, часто моргает, потому что нечто, увиденное Чимином в Чонгуковом взгляде, обжигает так, словно омега опрометчиво сунулся лицом в полыхающее пламя. Чонгук смотрит заворожённо, не в силах сдержать какой-то странной воздушной улыбки, наблюдает за ним пристально, словно хочет отпечатать на подкорке. Он смотрит опаливающе, будто… влюблённо.       Чимин взволнованно передёргивает плечами, стараясь избавиться от румянца на своих щеках. Тяжко вздыхает, и всё же, словно назло, снова сталкивается с обжигающим взглядом альфы, так и замершего у очага да наблюдающего за их с Тэхёном контактом. Тэ же проходит к шкурам, явно намереваясь остаться в гостях в виме вожака да провести свои упущенные моменты с Чимином.       Чонгук осторожно подбирается ближе и что-то подхватывает с пола, нависая над Чимином. Тот глядит исподлобья, широко при этом распахнув глаза, и на дне чужих зрачков видит то самое ещё секунду назад опалившее его сердце нечто. Горячее, как сама волчья кровь. И у него спирает дыхание, колотится сердце от внезапно оказавшегося ближе альфы.       — Я попросил тату кое-что для тебя сделать, — неожиданно охрипшим и приятно-бархатным голосом начинает Чонгук. — Ты ведь… зимой и осенью мёрзнешь.       Чонгук протягивает Чимину стопку вещей. Кажется, это те самые, которые ткал и вязал Хао, скатывая добытую в лесу от живности шерсть. Чимин моргает и осторожно принимает поданное Чонгуком, торопливо разворачивая. Обычная серая шерсть, но на ощупь невероятно мягкая и пушистая, она составляет объёмный свитер и тёплые длинные брюки. В сердце снова ёкает. Хао потратил столько времени, выделал и соткал шерсть, связал всё это, просто потому что Чимин — не волк, кровь у него не сродни кипятку, и он будет зябнуть.       — А это, — чешет затылок вожак, словно смущается, вытаскивая что-то из-под низкого столика. — Я не знал, как правильно делают их, — он протягивает Чимину нечто похожее на… сапожки.       Меховые, немного неровные, из жёсткой вымоченной кожи, кажется, сложенной в несколько слоёв. Опушка невероятно мягкая и явно будет с успехом греть Чимина даже в стужу. Омега краснеет, вдруг прижимая к груди одежду и тёплую обувь. Они могли бы запереть его в виме на всю зиму, им-то что? Они не мёрзнут благодаря волчьему облику и обжигающей крови оборотней. Но Хао и Чонгук… позаботились о том, чтобы Чимину стало комфортнее.       — Спасибо, — тихо, едва вообще различимо произносит омега, притискивая подарки к груди.       — Что-что? — с улыбкой дразнится Чонгук, прищуриваясь.       Чимин, хитро стиснув губы и сузив карие глаза, оказывается рядом с альфой, чтобы притянуть за плечо. Омега, поднявшись на цыпочках, в самое ухо Чонгуку проговаривает:       — Спасибо. За заботу, — голос едва не сбивается, срывается от смущения. Чимин мажет губами по щеке альфы, отчего радужки того мигом становятся кроваво-красными, а дыхание учащается.       Чонгук проводит согнутым указательным пальцем по щеке Чимина, из-за чего нутро того снова вспыхивает. И это омега может попробовать расшифровать, однако он слишком взволнован и потерян в ощущениях. И это что-то тёплое, направленное не только на Тэ и его мальчика, но и на самого Чонгука, оттого струны души, противостоя упрямству своего человека, пронзительно вздрагивают, издавая необычную, известную только им, но невообразимо красивую мелодию.       Кажется, это называют пением сердца, но Чимин не готов это признать ни сам для себя, ни для других.       Что его сердце поёт, дёргая за струны, от первой в жизни влюблённости.

☆☆☆

      Осень всё разыгрывается и разгорается за пределами вимов волков огненным пожаром багряных листьев, осыпающихся на лесную землю и устилающих её неземной красоты ковром до самой весны. Льют непроглядные дожди, и оборотни предпочитают греться у очагов да проводить время с близкими, хорошо за лето и тёплые осенние месяцы подготовившиеся к холодному долгому сезону.       Чимин выглядывает из шатра, оглядывая плотный просмоленный навес, укрывающий огонь общего костра, но даже так туда всё равно заливаются ливневые струи, однако пламя и не думает сбавлять своего жара. И даже спрашивать Намджуна не нужно — Чимин и без того почему-то думает, что огонь этот необычный, мистический, поддерживаемый ничем иным, как сердцем Чонгука, являющегося сердцевиной поселения.       Альфа мирно сидит на шкурах, утепляя ботиночки омеги ещё сильнее: большой деревянной иглой Чонгук прошивает самодельную подошву, а после откладывает занятие в сторонку.       — Закрой полог, простынешь ведь, — ворчит вожак на омегу, и Чимин, в последний раз вдохнув аромат мокрой земли и опавшей листвы да дождя, опускает уплотнённый на зиму полог.       — Тоскливо, — цокает он.       Столько дней к ряду они уже провели наедине друг с другом, пока рвётся в небесах громом и молнией сезон дождей. Столько Чонгук, коротая серые дни, рассказал ему, даже когда Чимин не спрашивал. О традициях Йоля, об обрядах ивы, легенды об Урдине и Луноликой. И Чимин солжёт, ежели вдруг вздумает сказать, что старые волчьи сказки его не зачаровали, а низкий бархатный голос Чонгука не убаюкивал, пока омега смотрел в огонь. Но сидеть в шатре всё время — невыносимо.       Изредка к нему приходит Тэхён и даже пару раз заглядывал вместе с ним Сокджин. Иногда являются шумные близнецы и звонко хохочущий Хосок, приносящий Чимину отвар из калины «вместо твоего вонючего мятного чая». Чимин уже даже не дуется, лишь хмыкает и подтрунивает над омегой в ответ. Но чаще всего приходят Эфем и Хао. Эфем просто молчаливо сидит или редко задаёт вопросы о прошлой жизни Чимина, а Хао учит его, как повкуснее приготовить запасы еды, ведь совместные ужины с приходом зимы станут меньше и реже.       Чимину тепло, но это не избавляет его от гнетущей тоски. А сидя в виме, он то и дело окунается в мысли, которые ведут его в сторону дома. Как там брат? Наверняка он уже вышел замуж за альфу, так нравящегося ему. Как отец? Не побаливает ли его спина от тяжёлой осенней уборки после урожая? Как тата? Не плачет ли он вечерами, не душит ли своё сердце? Вспоминает ли семья хотя бы изредка о нём, Чимине, уведённом волком прочь из дома, где он родился и вырос?       И тогда становится особенно мучительно, даже поволока мурчащего голоса Чонгука и его сказки ситуацию не исправляют.       Чимин вздыхает, приближаясь к очагу.       — Чего пригорюнился? — лениво зевнув, спрашивает альфа, что он оставляет без ответа.       Порой Чимин ловит вожака стаи на том, что тот грустит и сам, как только тоска маревом опускается на него. Будто бы Чонгуку мучительно видеть боль самого омеги. Но быстро отмахивается, не желая думать и загонять их обоих в ещё большее болото.       — Соечка, а Соечка, — тянет игриво альфа, дёргая его за подол рубашки. — А научи меня играть в своих птичек. И не скучно будет, и от твоего лика тоска отстанет. Обещаю быть хорошим учеником.       Чимин сперва сомнительно на Чонгука смотрит, изогнув бровь, а после сдаётся. А что им ещё делать? Быть может, получится отвлечься от сумрачных мыслей за обучением в игру. Но как же он будет Соечкой, ежели не покапризничает?       Чимин хмыкает, лицо от Чонгука отворачивает, а тот и так к нему, и эдак, в глаза заглянуть пытается, улыбается, показывая родинку под нижней губой и едва виднеющиеся на смуглых щеках ямочки. Чимин, сдерживая тихий смех и покрепче смыкая губы, чтобы не проскользнула улыбка от того, что демон к нему всё ближе, отворачивается и не позволяет поймать свой взгляд.       — Соечка, научи. Будем коротать зиму долгую. А я тебя потом в наши игры играть научу, — скалится клыкасто Чонгук, и Чимин всё же прыскает, прикрыв рот ладонью.       — Это в какие? — переводит он вдруг заинтересованный взгляд на альфу.       Тот алыми глазами вспыхивает, явно удовлетворённый интересом омеги.       — А вот научишь — расскажу!       Чимин насупливается, пинает босой ногой Чонгука в бедро, а тот только со смеху покатывается, не сводя с него красных глаз. Чимина они, признаться честно, завораживают и пленяют. Есть в них что-то такое же таинственное, что и в сиянии плач-травы. Они магнитами притягивают к себе внимание Чимина, оттого смотреть в очи демона всё страшнее, омеге кажется, будто Чонгук способен этими красными радужками украсть и его драгоценную душу.       — Так уж и быть, — хмыкает он, подхватывая мешочек с бусинками со стола. Он садится на край шкур, недалеко от полыхающего очага, скрестив ноги по-турецки.       Чонгук шлёпается напротив, и Чимин вздыхает, поглядывая на него из-под сильно отросшей чёлки. Подстричься бы…       Альфа, будто прочитав его мысли, тянется вперёд, чтобы подцепить пальцами кончик взлохмаченной прядки у уха. То почему-то принимается настойчиво краснеть и гореть.       — Тебе так хорошо, — с придыханием произносит альфа, вынуждая мурашки обжечь кожу на спине и плечах Чимина. Омега косится на него, перебирая бусины в ладони. — Ты теперь кажешься более диким. Словно бы никогда я тебя не забирал из деревни, будто ты всегда был здесь.       Чимин почти давится воздухом и торопливо свободной рукой заправляет ниспадающие прядки за уши, открывая то, как их самые кончики стали почти малиновыми.       — Меньше болтай, демон, больше слушай, — тихо, но строго выдаёт Чимин, перекатывая бусинки пальцами по ладони. — Или раздумал уже учиться? — прищуривается он, на что Чонгук только снова сверкает алыми звериными глазами.       И в грудной клетке вспыхивает таким же красным пламенем, а Чимин силится это потушить, задавить, затоптать. Чтобы сердце так неистово не колотилось, не душило его.       — Завтра будут проводить ритуал, — мурлычаще произносит Чонгук до того, как Чимин начинает объяснять.       — Ритуал?       — Да, — кивает альфа. — Помнишь, я говорил про благословение Урдины и Луноликой? Пришло время дать имя сыну Джина и Тэ.       Чимин заинтересованно хлопает глазами, уставившись на Чонгука, тот же искоса, из-под тёмных длинных ресниц за омегой наблюдает.       — Ты ведь пойдёшь?       Чонгук следит за омежьей реакцией внимательно — откажется, упрямствуя, или же согласится, чтобы быть рядом с дорогим сердцу другом в важный для оборотней момент? Чимин любопытен, а ещё ему, конечно же, хочется побыть с Тэхёном. Он осознаёт, даже не вдаваясь в подробности, что это — очень важное событие.       — А после ритуала будет праздник в общем доме, — подмигивает альфа, сморщив весело нос. — Быть может, ты в этот раз мне дашь с тобой потанцевать…       — Ты учиться сел или мечтать? — вспыхивает лицом и шеей Чимин, шлёпая мешочком опустевшим Чонгука по лбу. Тот хохочет и, попросив прощения, продолжает с интересом пялиться на Чимина, пока тот тихим голосом объясняет, как надо правильно играть.       И скомкано пытается солгать себе, что в этот миг и от этого пристального внимания ему не стало тепло.

☆☆☆

      Юнги приплясывает в волчьей форме вокруг Чимина, который, окончив свою сегодняшнюю работу в поселении, набирает в лубяную корзинку дров из дровника, чтобы отнести в их с Чонгуком вим. Сам альфа занят приготовлением общего дома к празднику, однако каждый раз, когда Чимин мелькал мимо огромного шатра, взгляд вожака, голодный и искрящийся, задерживался на его фигуре.       — Юнги, прекрати прыгать, — ворчит Чимин, на что волк лижет ему руки и почти подметает всё ещё сыроватую землю пушистым сизым хвостом. — Лучше бы помог, тунеядец мелкий! — щёлкает омега пальцами по волчьей морде меж красивых миндалевидных глаз.       Юнги прижимает уши к сизой голове и стелется по земле, утыкаясь мокрым носом в Чиминову штанину. Омега не может сдержать улыбки: этот непоседа так засел ему в душу, не отходя ни на шаг, что не получается не воспринимать его как младшего брата, вечно ходящего за Чимином хвостиком. Омега оставляет корзинку и присаживается на корточки с кроткой спокойной улыбкой. Юнги изворачивается, лапы складывает, обнажая белое нежное брюхо, а Чимин, хихикая, принимается малявку чесать и щекотать волчье пузо.       Юнги лает, лижет омеге руки, шкодливый ребёнок, пусть и в шкуре дикого зверя. Вечно то лепёшку сворует, то за волосы Чимина дёрнет, призывая поиграть. Как-то спокойно омега привык к тому, что изредка, не сговариваясь, они принимаются играть в салочки среди деревьев, когда есть время, дёргают друг друга, осаливая: то Чимин Юнги схватит за пушистый хвост, то волк прикусит ему бок или бедро. Он тоскует по дому, и яркость чужой души, как и в случае Тэ, скрашивает ему темнеющее настроение своим теплом.       Юнги семенит за омегой, как только тот, поднявшись, подхватывает свою корзинку, следует до самого вима, отираясь сизой шерстью, словно ластится. Чимин корзинку ставит у очага, как только входит в жилище их с вожаком, а пока Юнги обнюхивает углы в поисках съестного, подкладывает поленьев в большой земляной очаг.       Тоска снова омрачает сознание, ведь, глядя в огонь, слыша шкодливое шебуршание Юнги рядом, Чимин вспоминает о Суе. О своём маленьком лучшем друге. Он уже много дней не видел Сую, начинает забывать звук его голоса, и от этого принимается вздрагивать нижняя губа. Юнги, будто скоро уловив изменившееся настроение, стоит Чимину присесть на шкуры и отряхнуть ладони от опилок, трусит к омеге и шумно плюхается рядом.       Чимин всё в огонь глядит, вздыхая, когда волчонок — пусть и выглядящий взрослым зверем, но всё ещё наивное дитя, — опускает тяжёлую острую морду на его колени. Чимин хмыкает, зная, что, пока никого нет рядом, с Юнги можно не притворяться — вечный следопыт-альфа вьётся за омегой везде, видит его постоянно, улавливая множество состояний. Юнги жмурится от света пламени, когда омега принимается перебирать тонкими пальцами серую и белую шерсть.       — Там, дома, у меня друг был, — шёпотом проговаривает Чимин. — Он тоже той был ещё егозой. Всё скакал да шкодил, много хохотал.       Юнги дёргает волчьим ухом, внимательно слушая Чимина, пока тот чешет его шерсть на шее.       — Ты на него похож, — Чимин не ожидает, что в голосе мимолётно прозвенят вспыхнувшие тоскливые слёзы. Но сдерживается. Помнит ли Суя о нём или занят своими заботами?       — Ты тоскуешь по нему? — вдруг доносится голос Юнги, уже ставшего человеком и беспардонно продолжающего валяться у него на коленях. Угловатая подростковая фигура перемещается на шкуры, брат Чонгука удобнее устраивается, позволяя омеге перебирать лохматые тёмные волосы.       — Тоскую, — честно вздыхает Чимин, бездумно поглаживая Юнги по голове. Тот недовольно сопит ему в коленку.       — Тебе совсем у нас не нравится? — вдруг спрашивает юный альфа, вцепляясь пальцами в чиминову штанину. — Ничегошеньки не вызывает улыбки?       Чимин вдруг внутренне вздрагивает. Юнги выпаливает это с такой обидой и горечью, словно чужие воспоминания о доме делают ему… больно. Только отчего? Чимин ума не приложит. Хочется спросить подробнее, но Юнги всё ещё разозлённо сопит ему в ногу, словно надувшись на омегу, как дуются на подтрунивающих старших братьев.       — Ты вызываешь, — хохочет Чимин, силясь избавиться от этого напряжения в шатре.       Будто юный оборотень силится, всё старается показать, что Чимину здесь должно быть хорошо, и его ранят слова тоски по родному дому.       — Когда Чонгук тебя по заднице пушистой гоняет, — разливается звонкий смех Чимина, а Юнги, раздражаясь, снова оборачивается волком и принимается покусывать плечи омеги и слюнявить его щёки. — Прекрати! Я буду вонять твоими слюнями! Юнги!..       Но младший Чонгука не унимается, кусается обиженно, лижется, зная, как Чимину это не нравится. Полог шатра откидывается, и сам вожак торопливо проникает внутрь, хмурится на Юнги, который бесчинствует и балуется.       — Ах ты беспризорник слюнявый! — восклицает альфа, пока Юнги бесится и валит лапами Чимина спиной на шкуры. — Я тебе устрою!..       Чимин охнуть не успевает, как рядом с ним возникает огромный чёрный зверь. Признаться, он Чонгука таким не видел давно и успел позабыть, какой тот здоровый. Чёрный волк кусает серого за холку, и Юнги по-щенячьи попискивает, пока старший брат на него рычит — ругается.       Юнги пушистый хвост между лапами зажимает, ушки к голове пригибает. И Чимину даже становится жалко младшенького.       — Ну перестань ругать! — вскакивает омега с насиженного места, пытаясь прекратить перебранку братьев.       — А чего ты его защищаешь? — мигом оборачивается альфа человеком и обиженно насупливается.       — Он ещё мальчишка, — фыркает Чимин, скрещивая руки на груди.       — И даже мальчишкам нечего слюнявить и лизать моего омегу.       Чимин весь вздрагивает, душа волной идёт, а дыхание вдруг срывается. Чонгук алыми радужками жжёт ему лицо, или это Чимин так неистово начинает краснеть.       — Ты мой, Соечка, — хрипит Чонгук, пока Юнги тявкает на них, спрятавшись за омегой, чтобы не получить нагоняй от брата снова. — Мой. Я… — Чонгук смолкает, впериваясь в Чимина взглядом.       Ревнует. Он ревнует Чимина к Юнги. Даже если они оба знают, что всё это шалости.       — Я тебе что, стул? — вырывается против воли, но не из желания Чонгука позлить, а скорее от смущения. Что тот вот такие вещи открыто заявляет. Чимину всё ещё нечем дышать.       — Не стул, но мой, — выдыхает вожак, нависая над Чимином.       Тот с дрожью в пересохшем горле силится не опустить глаз и не уткнуться в его наготу. Он, пусть и начал привыкать к вольностям и голостям волков, но на Чонгука… не может, сразу же заикается, краснеет, полыхает, будто лесной пожар.       — Ты сам хочешь меня лизать? — посмеивается капризно омега, обхватывая себя руками за плечи.       — А вот и хочу, — становится вдруг ниже голос демона, таким придавливающим к полу, таким… диким и серьёзным, что даже Юнги, смущаясь, выскальзывает из вима. Чимин задыхается, его тело, кажется, краснеет целиком.       — Перестань! Ты обещал, — задыхается стыдом омега, пятясь от Чонгука. Его голая бронзовая кожа кажется раскалённым металлом или оранжевыми углями, тяжёлый полынный дух словно становится гуще.       — Я обещал тебя не трогать, но не давал клятв молчать, — рокочет баритон альфий, вынуждая Чимина снова давиться тёплым воздухом.       Омега всё пятится от Чонгука, пока не запинается о что-то, едва не шлёпнувшись на ягодицы. Умудрившись удержаться на ногах, выставляя ладони вперёд и упираясь ими в ненормально горячую грудь вожака, почти отскакивает снова, чувствуя гору мышц и мягкость нежной кожи.       Чимин едва может соображать, когда Чонгук вот так принимается давить, и словно бы воздух даже становится густым и вязким рядом с ним. В попытках сглотнуть колкую от сухости слюну Чимин прикусывает нижнюю губу.       — Когда другой альфа целует мою Соечку…       — Он же ребёнок ещё, — шепчет, замолкая периодически, Чимин, не зная, почему вообще ещё не начал зло вспыхивать на Чонгука. — Мы забавлялись.       — А если я с тобой так буду забавляться? Будешь так же громко смеяться? — с долей кислой обиды проговаривает Чонгук.       Как он не может понять?.. Юнги… ребёнок.       Чонгук в мгновение ока оборачивается чёрным волком, его шерсть даже на вид кажется жёсткой и тяжёлой, Чимин вскрикивает, всё же спотыкается, когда альфа с него ростом в волчьем облике начинает надвигаться. Таки шлёпнувшись на пол шатра, омега зажмуривается, а Чонгук только ставит большие чёрные лапы по бокам от его головы, буравит раскосыми красными глазами и недовольно порыкивает.       Рискнув приоткрыть один глаз, Чимин застывает от тяжёлого взгляда вожака. Тот мокрым большим носом ведёт по омежьей щеке, вынуждая кожу покрыться дрожью. В животе вдруг становится тяжело, а в виме — невыносимо жарко, пока Чонгук обнюхивает его шею и угол челюсти.       Ревнивец. А в груди внезапно разгорается пожар, да такой силы, что Чимину не удаётся его на этот раз спрятать. Чонгук снова оборачивается человеком, и омега зажмуривается, пусть и успевает разглядеть его нагишом: крепкий дрожащий живот, полоску волос ниже, ведущую туда, куда Чимин не должен был смотреть, покатые плечи. Чонгук стоит на четвереньках, нависает над ним, придавливая к полу.       — Я, знаешь, Соечка, с ума схожу, — порыкивает вожак, склонившись ниже, к шее Чимина. Тот силится вжать голову в плечи, но ему не позволяют. — Ты — рядом. В одной постели со мной. Нежный, мягкий весь, я клятву дал тебя не касаться. А как? — хрипит голос демона у него возле подбородка. Чимин пытается закрыть лицо руками, но ничего не выходит: Чонгук оба запястья отводит и зажимает над головой. — Ты хоть бы представил, как я хочу одичать рядом с тобой, но слово своё держу.       Чимин, едва позволяя себе дышать, смотрит в красные волчьи глаза вожака. Его тёмные кудри осыпаются, почти касаясь чиминова лица.       — А тут… ты позволяешь другому альфе лизать твои щёки, которые мне нельзя даже чмокнуть.       — Юнги ведь…       — Он уже не ребёнок! — задыхается альфа, и Чимин впервые видит его таким яростным. Не просто злым, гневным, а… страсть так и вырывается из альфьего тела, обжигая Чимина температурой демонической крови. Тот дрожит и бесполезно дёргает запястьями, зажатыми одной широкой ручищей Чонгука. — Он представился, он альфа, Соечка. Но не твой!       Чимину вдруг кажется, что он должен успокоить вожака как-то, сбавить температуру их разговора. Иначе… кто-то неизбежно сгорит от этого пожара, как бы оба ни оказались в пламени. В животе тяжелеет, то ли от страха, то ли… Чимин не знает, от чего.       Хотя что-то внутри подсказывает, вынуждая прятать от альфы взгляд.       — Я никогда не нарушу своё слово, Соечка. Но и ты… — Чонгук зажмуривается, будто омега сделал ему больно, и Чимину становится стыдно. Для него эти игры ничего не значат, но вожаку, кажется, это причинило боль.       И с чего Чимина вдруг это беспокоит?..       Но Чонгук не причинял никогда омеге боли, физической, лишь ту, когда забрал из дома. И становится до жути… стыдно.       — Прости меня, — тихо-тихо, шёпотом, скользнувшим выдохом меж губ, просит омега. — Прости меня, я не думал…       Чонгук алые очи распахивает и уставляется прямо в тёплые шоколадные глаза омеги.       — Прости, вожак. Я… — Чимин внезапно виновато поджимает губы и прячет взгляд за ресницами, пунцовея всем телом. — Он мне стал как младший брат. Я не хотел.       Запах полыни вдруг прекращает быть удушающим, и Чимину становится проще дышать. Чонгук ослабляет хватку, и омега прижимает ладони к груди, пока тот осматривает его красное лицо.       — Ох, Соечка, — вздыхает едва различимо альфа, вжимаясь лбом в его плечо. — С ума меня сводишь. Плутаю, плутаю за тобой, а как до тебя добраться?..       Чимин сглатывает, слыша тихий шёпот. А надо ли, добираться? Не поймал ли Чонгук уже его давным-давно? Альфа морщит нос, а Чимин, не подумав, выпаливает:       — Хочешь, убери его запах с меня? — припоминает о запахе Юнги, который, естественно, не чует. Ему вдруг правда становится стыдно перед Чонгуком.       Это уже не забавы и капризы, Чонгук выглядит так, словно омега его ранил.       Он вздёргивает на Соечку взгляд, мигом потемневший и ставший багровым. Чимин туго сглатывает мизерную слюну, скопившуюся под языком.       — Я не должен был так поступать, — хрипит омега, скукоживаясь под взором альфы. — Поэтому прошу прощения. Убери запах с меня.       Чонгук кажется ещё более диким, чем секунду назад. Его ноздри встрепеняются, лицо так близко к чиминову, что нечем дышать. А омега дрожит от жара, исходящего от чужой бронзовой кожи. И… не пытается сбежать. Он правда ощущает свою вину. Чонгук тяжело дышит, словно вместо лёгких — раскалённые угли, опускается ещё ниже и кончиком носа проводит по омежьей щеке, из горла вырывается рык, сразу же сковывающий все конечности Чимина. И страшно… и обжигающе. Он жмурится, когда Чонгук подцепляет его подбородок и принуждает задрать голову. Альфа снова коротко рычит и клацает зубами, прежде чем мокрое прикасается к тонкой коже на шее Чимина. Тот панически распахивает веки, ощущая не просто шеей, всем предательским телом, пропускает вдруг касания сквозь себя. Так раньше не было. Так ранее не жгло.       Чимин забывает вдохнуть и сжимает от напряжения зубы, пока влажный язык скользит по кадыку и адамовому яблоку, как полынь снова становится тяжелее и почти душит. Альфа не притормаживает — осыпает поцелуями лицо Чимина, вытравливая запах младшего брата собой, и Чимин кажется себе натянутой тетивой.       Кожа внезапно становится слишком чувствительной, каждое касание её обжигает, оставляет расцветающие на шее и щеках красные маки, в животе наливается свинцом, а бёдра вздрагивают, когда Чонгук почти прижимается к омеге всем телом.       Всем обнажённым телом.       Вспоминая об этом, Чимин не успевает себя предостеречь: он мимолётно скользит меж ними взглядом, по обнажённой фигуре. И жалеет. Даже этой секунды хватает, чтобы Чимин попытался сбежать. Чонгук возбуждён. И это видно. Чимина начинает трясти, только вот не понимает омега, от чего: от жара, от прикосновений или от ужаса.       — Чонгук, — всхлипывает, когда страх всё же побеждает. И даже истомный, ответный и подлый спазм в бёдрах не способен сокрушить ужас, что его снова попытаются взять силой. — Пожалуйста… — тихо молит омега, и альфу тут же это отрезвляет.       Чонгук отшатывается, тяжело дыша, округляет всё ещё красные глаза, стискивает зубы.       — Прости, Соечка, — хрипит он. — Прости. Дай мне пару мгновений, подожди снаружи.       Чимин улепётывает из вима на холодный осенний воздух, едва не забыв сапожки, сделанные вожаком. Его трясёт, бёдра напряжены, а воздух оказывается просто ледяным после жара, исходившего от вожака. И что же это, Господь, было? Чимин закрывает лицо руками и стонет измученно, присев на корточки в темноте ночи.       Чонгук красивый. Очень красивый мужчина, альфа, сильный, огромный, и у Чимина, кажется, трясутся от него коленки, но он упрямо сдерживается и прячет это в ночном воздухе. Потому что ему и жутко, и опаляюще от выжженного на обратной стороне век факта, что Чонгук его очень сильно желал всего мгновение назад.

☆☆☆

      Чимин каждый раз реагирует будто первый, когда взгляд его касается плач-травы, расстилающейся по уже утратившему листву лесу. Купол защиты ощущается даже средь голых деревьев, и Чимин замирает рядом с Хосоком и Хао, позади которых стоят их альфы. У него спирает дыхание, когда от шагов приближающихся плач-трава вспыхивает ещё ярче. Тихие вздохи уже покинувших этот мир душ сопровождают Сокджина и Тэхёна, с улыбками шагающих к мерцающей особенно красиво сегодня иве.       Когда оборотни проходят мимо остальных членов стаи, те касаются их ладонями, будто бы провожая к Урдине. Хосок хватает Чимина за запястье и подтаскивает поближе, пусть тот и пытается скукожиться и скрыться — он всё ещё считает себя чужим среди них, как бы ни текла в поселении жизнь. Но Хосок совершенно при своём мнении остаётся: он тащит Чимина, а сзади его подталкивает Мир, чтобы они тоже успели прикоснуться к альфе, ведущему омегу с волчонком на руках. Чимин задерживает дыхание. Ему кажется, что от сияния плач-травы воздух идёт рябью, что запахи усиливаются, сдавливают горло, но то, вероятно, лишь его собственное волнение.       Хосок гладит Тэхёна по плечу, когда тот на краткий миг задерживается рядом с ними, обнимает Сокджина. Чимин теряется рядом с другом, а тот смотрит счастливо, проникновенно, с толикой печали, словно он многое хочет Чимину поведать. Пока близнецы трепетно потирают его шею и плечи, перед Чимином оказывается Сокджин. Статный альфа разглядывает человека, в его смоляных волосах покачивается рябое птичье перо. Чимин помнит, что Сокджин его не может принять из-за Тэхёна, не осуждает ни капельки, лишь… сочувствует.       Однако Джин вдруг протягивает Чимину руку сам; омега застывает, робко отвечает на этот жест, дотрагиваясь до его ладони кончиками пальцев, и губ альфы касается слабая улыбка, которую Чимин тут же отзеркаливает. Среди оборотней царит таинственное молчание, не нарушаемое никем, словно так — без слов — крепче ощущается связь. Связь, которую не понимает Чимин, но отчётливо различает даже внутри себя.       Тэхён вздыхает, глядя на Чимина и покачивая сына, и омега не может сдержать эмоций. Они почти синхронно прижимаются лбами друг к другу и на считанные секунды замирают, прежде чем пара двинется дальше. К мерцающей Урдине, уже ждущей их так же сильно, как и замершие у корней и ветвей вожак и шаман.       Чонгук улыбается членам стаи, приветствуя кивком. Он ждёт, пока Джин и Тэ приблизятся, тоже касается их плеч и щёк, поглаживая. Как отец, как защитник, наставник. Чимин ловит себя на том, что его сердце внезапно спотыкается. От улыбки альфы, от ауры, которой он сегодня, будто эфемерным тюлем, сотканным из мерцания ивы и травы, окутан с головы до самых пят. Чимин старается не глазеть на Чонгука, однако колотящееся сердце и любопытство оказываются сильнее — омега из-под ресниц за всем наблюдает.       Чонгук касается ветви ивы пальцами и словно собирает подушечками её голубоватый свет. Он безмолвно начертает что-то, что Чимину отсюда не разглядеть, на лбу малыша, прежде чем Тэхён, склонив кудрявую голову, не передаёт сына вожаку. Чонгук несёт дитя с особой осторожностью и заботой, встретившись у ветвей ивы с шаманом, чьи глаза, как два огонька свечи, горят в темени леса янтарём. Чонгук передаёт волчонка Намджуну, и тот исчезает среди веток Урдины.       Так тихо, что Чимину кажется, будто его сердце в груди грохочет сильными ударами грома. Он даже задерживает дыхание, волнуясь незнамо от чего, стискивает пальцы в замок и терзает зубами нижнюю губу.       И спустя кажущиеся вечностью мгновения Намджун возвращается обратно, прижимая свёрток с мальчишкой к груди, губы его украшает лукавая улыбка.       — Луноликая заговорила, Урдина передала, — чудится оглушительным голос шамана. — Имя щенку Ши.       Тэхён с явным облегчением и радостью вздыхает. Торопится к шаману, чтобы забрать свою драгоценность, протягивает руки. Чимин оказывается в гуле улюлюкающих волчьих голосов, он теряется, когда его подхватывают волной чьи-то руки, торопят поздравить молодых родителей.       И лишь когда сталкивается с красными глазами Чонгука, приходит немного в себя. Чимин от буйства оборотней пугается немного, жмётся поближе к спокойному Чонгуку, умилительно наблюдающему за тем, как стая поздравляет улыбчивого Тэхёна и его альфу, тискающего теперь названного наконец сына.       — Я жду мгновения, когда Луноликая будет выбирать имена моим детям, — проговаривает альфа, вынуждая Чимина напрячься. А от следующей реплики, произнесённой одними губами, он весь вздрагивает и округляет глаза. — Нашим детям.       Чимин не произносит ни слова, а когда поднимает взор на вожака, то не успевает ни помыслить о сказанном им, ни ответить, как Чонгук громогласно выдыхает:       — А теперь пора отпраздновать!

☆☆☆

      В шатре общинного дома ужасающе жарко. То ли от разожжённого огромного очага, то ли от жара волчьих тел и их беснующегося веселья. Чимин, наевшись, сидит рядом с Чонгуком на деревянной длинной, но низенькой скамейке, когда рядом с альфой присаживается Юнги. Юный оборотень виновато оглядывает и Чонгука, и Чимина, а последнему в голову лезет лишь ворох обжёгших его после невинного баловства эмоций вожака. Юнги склоняет лохматую голову и упирается лбом в плечо старшему брату.       — Сердишься? — тихо спрашивает волк, и Чимин едва может расслышать его ломкий голос за песнями, ударами в самодельные барабаны и свистом замудренных свистков, смешивающихся с голосами веселящихся и поющих оборотней.       Чонгук вздыхает, глядя перед собой. Юнги, провинившись и жалобно моргая, потирается лбом о плечо вожака.       — Я глупый. Больше так не буду, — совсем невинно по-детски просит младший альфа, вынуждая Чонгука взглянуть на него. — Не сердись.       — Не сержусь, — смежив на мгновение веки, произносит Чонгук, а Чимин отворачивается, словно он за ними и не наблюдал.       — Прости, Чимин, — просит извинения у омеги Юнги, строя большие виноватые глаза. Тот только улыбается и кивает ему, глядя за тем, как Чонгук треплет бережно младшего брата по голове.       — Ступай, отдыхай, праздник же. Я правда не сержусь, — улыбается альфа, а Чимин искоса исследует изогнутые губы, чтобы тут же отвести взгляд и не оказаться пойманным.       — И тебе надо бы! — раздаётся рядом.       Чимин не успевает ахнуть, как близнецы под аккомпанемент звонкого смеха Хосока подхватывают его под локти и уволакивают в сторону беснующейся стаи. Те воют волчьими голосами, резвятся, то в человеческом, то в зверином облике. Чимин сперва сжимается, замирает, как бы ни старались его расшевелить близнецы и Хосок. Тэхён обнимает Сокджина обеими руками и широко улыбается неповторимой квадратной улыбкой. Что-то снова натягивается внутри сердца омеги от вида стаи — что-то тяжёлое, но легко… разрывающееся. Словно канаты, прежде сдерживавшие чиминову душу, наконец отпускают её. Отступают перед звонким смехом и широкими улыбками, дикими танцами и низкими голосами. Жаром огня и мерцанием чудесатой ивы в глухой лесной чаще.       Чимин позволяет трясти себя за руки Хосоку и Миру, вынуждая исполнять подобие пляски, даже смущённо улыбается, пока они подначивают омегу:       — Давай, ты как деревяшка!       — Давай же, Чимин, сегодня большой праздник.       Чимин кукожится, но через несколько минут уже увереннее кружится, когда Хосок и Тэхён обхватывают его за руки. Сердце заходится в бешеном ритме, и омега понимает, что ему нравится. Это не танцы в деревне, нечто другое и не менее прекрасное, отчего румянец прикусывает щёки, а пот от духоты шатра стекает по шее и линии позвоночника. Ещё спустя несколько мгновений Чимин хохочет с того, как отплясывает, кривляясь, Хосок, как покатываются с омеги его мужья, по очереди подхватывая и расцеловывая его в щёки и губы. Он смущается смотреть на их проявления чувств, а оттого позволяет остальным утянуть его в танец.       Не ждёт момента, когда врежется в могучую смуглую грудь, вздыхает, вздёргивая взгляд, и лишь успевает распознать Чонгука, прежде чем тот закружит его в неистовстве танца. Голоса волков смешиваются со свистом и ударами барабанов. Или это так бьётся сердце Чимина?.. Но мелодия бурлит в крови, и омега, кусая губы, позволяет себе отпустить один из самых тугих канатов сопротивления внутри.       Он запрокидывает голову и посмеивается, щёки раскраснелись, рубаха прилипает к телу, очерчивая изгибы фигуры, но Чимин не обращает на неё никакого внимания. Дикость танцев охватывает всю кровь целиком и превращает её в огонь. Словно это пламя всегда было внутри Чимина, который с лёгкостью наконец вовлекается в безумную, сопровождающуюся воем пляску, позволяет поднимать себя и кружить, жмурится, пока знакомый полынный запах не бьёт в нос так сильно, что хочется чихнуть.       Сбитое дыхание прорывается жаром меж пересохших губ, дикость танца сбавляется, и звуки, кажется, замирают, когда омега поднимает глаза на Чонгука. Обжигающие кисти альфы стискивают его талию, над губой у него выступил пот, показывая, что вожак тоже давно вклинился в общее веселье. Чонгук клыкасто улыбается Чимину, ноги омеги отрываются от пола шатра, когда демон его кружит, крепко прижимая к твёрдой груди.       Чимин не выдерживает, от всплеска чувств хохочет, вцепившись в плечи Чонгука, и отпускает лишь тогда, когда Чонгук замирает. Их взгляды сталкиваются и едва ли не искрят, Чимину нечем дышать. Это определённо от духоты, жгущей воздух в шатре, а не от того, как сжигают его до пепла красные-красные радужки.       Чонгук зарывается пальцами во всполошенные волосы омеги, вынуждая слабость коснуться его онемевших от этого ног. Чимин диву даётся: такие большие, опасные и сильные руки разве могут прикасаться так мягко? Сердце снова спотыкается, когда альфа, придерживая его за затылок, склоняется ближе. Носы соприкасаются, и Чимин столбенеет от ощущения, будто Чонгук его вот-вот поцелует. И губы горят, во рту тут же пересыхает так, что язык прилипает к зубам. Чимин помнит свои ощущения. Он помнит, тело помнит, каково это — целовать Чонгука. И Чимину должно быть неприятно, он ведь демон, все они демоны.       Однако ничего, кроме тепла и света, внутри нет. А губы жжёт так, что почти больно, когда альфа вздыхает, и его выдох касается чиминова лица.       Он не должен так искрить от того, что происходит вокруг него в волчьей общине.       Он не должен разделять их счастье.       Он для них чужой, а они — для него.       А сердце неверяще вдруг вздрагивает, пока альфа потирается кончиком носа об омежий. И Чимин ловит себя на предвкушающей, но при этом пугающей дрожи.       Чимин не должен влюбляться в своего демона!       Но что делать, если искры уже коснулись сердца, похожего на сухую траву, чтобы то так быстро вспыхнуло?       Что делать, если Чимин… уже?       Перепуганный своими собственными чувствами и подлым сердцем, Чимин зажмуривается и избегает касания губ к губам. Чонгук, словно всё понимая, позволяет обвить омеге себя руками, дотрагиваясь до голой кожи на спине. Альфа, обхватив Чимина и второй рукой за щёку, приникает к его лбу чувственным долгим поцелуем, и омега не может вдохнуть. Даже после того, как Чонгук отстраняется.       Единственное, что в силах Чимина, — уткнуться лицом в могучую грудь вожака и застыть, прислушиваясь к дикому биению то ли своего, то ли чужого сердца.