Ilbetea

      Нежная кожа под пальцами кажется чем-то нереальным, пока костяшками Чимин поглаживает пухлую щёчку волчонка, а тот кряхтит, разглядывая его ясными тёмными глазами. Чимин не сдерживает улыбку, изгибает губы, держа Ши на руках и покачивая, пока его тата расправляется с чисткой очага. Лицо Тэхёна испачкано сажей, и омега кажется крайне увлечённым своим занятием, пока выгребает чёрный пепел из углубления очага, готовясь к новой растопке.       Чимину нравится молчаливо за ним наблюдать, впитывая изящные в любом деле движения. Без большого живота Тэ оказывается очень юрким и активным оборотнем, он никогда не сидит на месте, постоянно, будто юла, кружится в ворохе забот, и Чимин рад хоть чем-то ему помочь. Себе же он кажется неловким новорождённым оленем, едва способным стоять ровно на ногах: пусть у него уже ловчее выходит управляться с домашними заботами, всё ещё чудится, будто он недостаточно в этом хорош.       Ши издаёт весёлый высокий звук, хватает чиминов палец и пытается засунуть его в рот, чтобы пожевать, отчего тот прыскает, привлекая внимание Тэхёна. Когда омега оборачивается на друга, тот с мягкой улыбкой замерши за ним наблюдает.       «Дети любят тебя», — показывает жестами он, и улыбка становится лишь ярче, отчего Чимин смущённо жуёт нижнюю губу.       «Ничего подобного».       «Ещё как!» — энергичнее движет пальцами Тэхён, насупив брови. — «Я скажу Хао, чтобы тебя чаще пускали в няньки».       Чимин зардевается, но не противится, ему и правда приятно возиться с детьми, а волчата ходят за ним гуськом, то дёргая за одежду, то протягивая руки, и омега никогда не может им отказать. Кажется, дети видят его насквозь, каким бы Чимин ни силился показаться снаружи, они заглядывают куда глубже, чем это возможно.       Тэхён возвращается к очагу, и через некоторое время воздух в виме постепенно начинает нагреваться. Окончился октябрь и приблизился холодный, морозный ноябрь. Снега пока не видать — лишь чёрную землю лесной почвы, навевающую лёгкий след тоски. Огонь отбрасывает тени на стены шатра, и Чимину кажется, будто он может разглядеть там чудаковатые пляшущие фигуры, но омега быстро отбрасывает эти мысли. Он помогает Тэхёну разогреть у очага еду и лепёшки, а после наблюдает за тем, как омега кормит мальчика, вкладывая ему в рот какое-то измолотое пюре, перебитое с водой.       Он сидит, всё глубже погружаясь в свои мысли и волнения. Хочется хоть с кем-то это обсудить, хоть как-то облегчить душу, и губы сами дрожат, пока Тэхён тихо и привычно возится рядом с ним. Рядом с этим волком не так тоскливо, не так грустно, как некоторое время назад, когда Чимин, оставшись один, погрузился в омут воспоминаний.       Тэ, мгновенно уловив его настроение, оборачивается и пристально уставляется на Чимина, вопросительно подёргивая бровями, словно спрашивая, что стряслось. Тот вздыхает и сперва мотает головой, но Тэхён продолжает настойчиво смотреть на друга, чуть прищуриваясь.       «Ничего», — показывает движениями рук омега и вновь мотает головой. Но Тэхёна это не убеждает — тот, с печалью глядя на Чимина, дотрагивается до его ладони и ощущает вспыхнувшую в этот миг дрожь. Чимин ощущает, как трясётся нижняя губа, показывая всё скопившееся внутри.       И его плотина более не выдерживает напора: Чимин торопливо на языке жестов объясняет, как может, всё Тэхёну, а тот пристально следит. Периодически срываясь на всхлипывания и переходя на слова — тогда Тэ внимательно омегу слушает, — Чимин рассказывает о тоске по родителям и натужных мыслях, что те, возможно, даже не вспоминают о нём. Рассказывает о переживаниях, о чувстве вины, возникшем по мере того, как Чимин начал чувствовать себя в стае комфортно. Он вываливает всё на Тэ, а тот лишь печально гладит Чимина по голове, пока омега не успокаивается и не заканчивает свой рассказ.       «И тебя это так волнует? Что подумают члены твоей бывшей общины?» — интересуется Тэхён, когда Чимин затихает.       Тот молчит, отводя взгляд, вздыхает, сцепляя между собой пальцы. Он чувствует себя предателем рода, привязавшись к существам, которых долгое время ненавидел сам, которых ненавидят люди. Он чувствует, что отдаляется от того, что было прежде.       Чимин уже не вспомнит, как пахнут дома стены, не вспомнит, как звучит голос родни. Не может воссоздать в памяти некоторые мелочи, некоторые праздники, из разума стираются лица и образы. И от этого становится тоскливо-кисло, из-за чего под языком копится слюна.       «А что сделали твои родные, когда тебя увёл Чонгук?» — внезапно задаёт омега Чимину логичный вопрос.       «Разве они бросились за тобою, птичка? Разве попытались отбить? Чонгук позвал тебя за собой, и ты ушёл. И никто не встал поперёк твоей воли, попытавшись удержать».       Чимин сильнее сжимает губы, слыша тихий вздох Тэхёна. Тот с жалостью и сочувствием смотрит на него, вынуждая чувствовать себя ещё хуже, чем прежде.       И в чём Тэхён не прав?..       Никто не пошёл его останавливать. Лишь брат да друг сунули ему чай в руку — и справляйся сам. Отец не встал на его защиту, тата не закрыл собой дитя. Чимин ощущает, как дрожит его нижняя губа, но жёстко сдерживается, не позволяя пролиться ни слезинке. Это того не стоит.       А после замечает, как двигаются вновь пальцы Тэхёна, на чьих коленях дремлет младенец:       «Дом — не место, Чимин. Дом — те, кто его населяют. Разве тебе тут дурно?»       — Нет, совсем нет, — хрипло шепчет омега, опустив голову, будто ему стыдно от собственных переживаний.       «Я не буду тебя убеждать, и без того сказал то, что тебя расстроило», — Тэ хватает его за руку, заглядывая своими глазами лани в чиминовы. — «Но, Чимин…» — тихий вздох снова срывается с губ волка.       «Дом — там где тебя любят. Любили ли тебя в том доме по-настоящему?»       Чимин глубоко задумывается, понимая, что мудрые слова Тэхёна сдвинули горы внутри него, принуждая сомнения осыпаться гранитной крошкой и позволяя наконец светить в его душе солнцу.

☆☆☆

      Стук бусин отражается от их выдохов, когда вечером, в часы ночного лесного холода, альфа и омега сидят напротив друг друга, находясь в полной тишине, разрушаемой лишь потрескиванием дров в растопленном до жара очаге. Чимин внимательно смотрит за тем, как бусины покачиваются на чужих пальцах, — он отточил мастерство игры ещё будучи ребёнком, а Чонгук лишь недавно начал учиться играть, и, признаться, наблюдать за ним крайне интересно.       Волк — большой и сильный мужчина — прикусив высунутый язык, с цепкостью следит за движениями. Принцип Чонгук понял сразу же, однако всё запутывается, когда он начинает играть. И вроде бы ловкости в оборотне должно быть побольше и реакция ярче, но Чонгук постоянно ошибается и с разгромом проигрывает Чимину, который хихикает над альфой, краснея до самых корней волос.       Чонгук, всё ещё напряжённый, сосредоточенный, словно от этого зависит его жизнь, пробует подкинуть бусины, чтобы взять последнюю. Чимин внимательно наблюдает за его ставшими более уверенными движениями, словно сокол следит, и бусинки всё равно рассыпаются по шкурам, венчая проигрыш альфы.       Тот издаёт разочарованный звук и закрывает глаза руками, пока Чимин хохочет над его бурной реакцией.       — Что же такое, вожак? — прищуривается омега, когда его ошпаривает взглядом алых недовольных глаз. — Никак тебе не удаётся выиграть.       Чонгук смотрит так, словно жаждет забраться между чиминовых рёбер и украсть его душу. Кто знает, быть может, уже демон её умыкнул, особенно учитывая то, как сильно от столь пристального внимания начинает колотиться омежье сердце. В ответ Чимин глядит из-под опущенных ресниц, не моргая и стараясь не уступить, не показать альфе, что тот влияет на него.       — Что такое, Соечка? — тянет вверх Чонгук уголки губ, чуть подаваясь вперёд — навстречу Чимину. — Что так смотришь? Любуешься?       — Ещё чего, — тихо-тихо выдыхает он, отворачиваясь в попытке скрыть румянец, кусающий его за кончики ушей. Чимин тянется, чтобы собрать бусины, методично складывает их в мешочек, когда внезапно большая смуглая ладонь дотрагивается до его пальцев.       Оказывается, Чонгук решил помочь Чимину собрать шарики для игры, лежащие близко к нему, вот их ладони и соприкоснулись ненароком, а у Чимина уже спирает дыхание, вынуждая пошире распахнуть глаза. От прикосновения вспыхивает огненными цветами кожа на пальцах, будто омега засунул их в полыхающий очаг — да и температура кожи Чонгука кардинально отличается от его собственной. Оба замирают, тихо сидя друг напротив друга, так и остаются лежать узловатые пальцы альфы на ладони омеги, а тот застывает глиняной статуэткой, не дышит, лишь взволнованно следит за линией изломов сгиба костяшек, за выступающей косточкой на запястье и сеткой вен, проступающих под смуглой кожей на тыльной стороне. Не получается оторвать взгляд.       Чимин уже мельком сам себе признался, что сердце его предательски ускоряется от любого действия Чонгука. Околдовал омегу лесной демон. Очаровал биением своего горячего, будто костёр, сердца, окутал дымкой своей души. Чимину вдруг приходит на ум, что ничего красивее и чище, будто вода струящейся змейкой горной речки, не видел. Чонгук — колдун, не иначе, ежели не так, как же получилось, что украл омегу, завладел его вниманием, умыкнул душу прямо между пальцев, коими Чимин пытался сопротивляться?       Чимин не знает, быть может, то Луноликая благоволит этому волку, наделяя особыми чарами, а может, это чары его нутра.       Вздёрнув взгляд на оборотня, едва способен проглотить скудную слюну. Чонгук смотрит, слегка склонив голову, буравит, любуется, отчего чернильные точки его зрачков принимаются заслонять красный ободок радужки. И мурашки ласковыми щекотными касаниями струятся по позвоночнику к пояснице, вынуждая волоски на затылке омеги встать дыбом. Он и сам топнет в чужих демонических глазах, задыхается взмахами его ресниц, сознавая — пропал. Совсем и окончательно.       Как глупый влюбился в того, кого должен ненавидеть, в того, кто украл его из человеческой деревни и подарил нечто… большее, что было там.       Тэ прав. Дом — не место. Даже отчасти не люди. Дом — безопасность, и эту безопасность, несмотря на начало их истории, Чонгук для Чимина создал. Создал для него дом. Будучи терпеливым взрослым альфой, сумел сдерживать любые недовольства, приручал, вызывая сомнения — кто же из них на самом деле дикий зверь, — учил, показывал.       Реку в полнолуние.       Праздники.       Лес.       Глубину волчьей души, дна которой Чимин не в состоянии отыскать, и в этой темени он ощущает запах покоя, а покой этот пахнет ничем иным, как полынью.       — Соечка, — зовёт Чонгук, поддевая его подбородок согнутым пальцем, чтобы не получилось отвернуться. — Не веселись так яро от моих проигрышей. Однажды я выиграю. И день этот ознаменуется тем, что вместе с победой я заполучу тебя.       — Что? — моргает непонимающе Чимин.       — Когда я наконец выиграю, — склоняется альфа, отчего Чимин вытягивается в струнку, едва дыша и не моргая, — ты в меня влюбишься.       Омега давится непонятной кашей из чувств и ощущения яркой полыни в каждой его поре, исходящей от Чонгука, задыхается от бушующей по венам крови, гоняемой непослушным сердцем.       Чонгук склоняется так, будто хочет поцеловать, и Чимин прикусывает вскользь нижнюю губу. Его тело будто бы ждёт этого, словно бы желает получить волчий поцелуй. Веки сами собой опускаются, дыхание — срывается на короткие всполохи, лишь чтобы не задохнуться. Но Чонгук не дотрагивается до его губ, вынуждая Чимина с едва ощутимым в горле разочарованием вздохнуть, чего даже от себя не ожидает на самом-то деле. Альфа тихо усмехается, поймав его с поличным, а после чутко целует в мягкую щёку. И даже от этого Чимина простреливает огнём во всём теле, ровно настолько же, насколько недовольством.       Чонгук ещё пока не знает, что Чимин уже проиграл ему.

☆☆☆

      Шкуры кажутся тяжёлым весом на плечах, но если Чимин не хочет мёрзнуть — ведь по мере того, как уступает зиме ноябрь, морозы становятся всё более суровыми, — ему нужно притащить ещё шкур в вим. Закидывает поудобнее свёрнутый в рулон мех и тяжело пошатывается. Что-то в последнее время он ослабел, оттого возникают странные и путающие Чимина мысли о приближающемся. Рядом Хао помогает ему выбрать шкуры потеплее да помягче, что-то мурлыча себе под нос, когда мимо стремительной стрелой пролетает Рио, что обычно не похоже на альфу. Чимин удивлённо смотрит ему вслед, и его недоумение привлекает внимание старшего омеги.       — Что это с ним? — спрашивает он, когда Хао прослеживает за чиминовым взглядом.       — У Хосока течка, — пожимает тата Чонгука плечом, вынуждая Чимина выпучить глаза, — волнуется, что был в важный момент в патруле.       Чимин покашливает, вжимая в плечи голову, а Хао странно на него косится.       — Что такое? — участливо спрашивает омега, неся с лёгкостью тяжёлый мех, пока Чимин скованно шагает следом. — Что не так, птичка?       У всех появилась странная традиция звать Чимина птичкой. Словно отсылкой к тому, как всё время зовёт омегу Чонгук, но лишь один альфа кличет его одинаково каждый раз. Каждый раз Соечкой.       — Ну, — тянет задумчиво-смущённо он, сильнее ёжась. — Ну, как-то…       — Тебя смущают разговоры о течке? — останавливается Хао, удерживая шкуру. Чимин со своей на плече переминается с ноги на ногу. — Почему? Это же… природа омег?..       — Это личное, — тихо проговаривает Чимин.       — Личное? — изгибает бровь старший, сдерживая улыбку, касающуюся губ.       — Это интимное. Не для всех, — выпаливает раскрасневшийся Чимин.       В его голове роятся мысли о том, что собственная течка должна бы уже явиться. Быть может, она задерживается из-за переживаний, из-за стольких изменений, Чимин не чувствует пока тяжести внизу живота, но одна лишь мысль о том, что омега будет в подобном состоянии, а Чонгук окажется рядом — вынуждает дрожать то ли от страха, то ли…       — Ну так мы и не сношаемся перед всеми, — моргает Хао, словно Чимин сморозил какую глупость. — Это естественно, Чимин. Течка, гон, рождение волчат. Разве есть в этом что-то, чего стоит смущаться? Все взрослые легко к этому относятся. Неужто у людей за такое стыдят?       Чимин зардевается пуще прежнего. Не дай бог было дома ляпнуть что-то про течку — отец бы взбеленился. Он велел держать языки за зубами, а подробности — при себе. Есть и есть. Нечего выпячивать. Течка — лишь инструмент и показатель, что омега готов выйти замуж. Конечно, Чимин обсуждал течки с Суи, но шёпотом и наедине, а ритуалы так вообще отец считал тем ещё развращением.       Хотя, подумать если, слова Хао правдивы. Это всё — стыд и скованность — внутри самого Чимина. Волки нисколько не смущаются наготы, к чему им краснеть от чего-то для них обыденного? От тела? Чимин чувствует себя совсем неразумным ребёнком, оттого нахмуривается.       — Чимин, — ласково зовёт его тата Чонгука, улыбается, приподняв уголки губ, прямо как его сын, — я понимаю, не сужу тебя за стеснение. Трудно себя перештопать так резко. Ты просто со временем привыкнешь к тому, что мы не считаем любовь и удовольствие чем-то постыдным или плохим.       Чимин кивает, соглашаясь, и продолжает шагать. Но внутри зудит незаданным вопрос, Хао, видимо, в его молчании буквально всё чувствует, так что периодически косится на омегу.       — А… — застывает Чимин, и Хао тоже притормаживает, склонив голову по-птичьи, внимательно на него смотрит. — Их двое… у Хосока два альфы. Как такое? А как они щенков делят? А Хосока?.. — Чимин зардевается, будто переспелый помидор, губы закусывает, взгляд пристыженный опустив в землю. Вдруг слышит звонкий заливистый хохот Хао, который, не сдержавшись, смеётся над наивным вопросом Чимина. Насупливается, стыдясь своего интереса ещё больше.       Чимину-то неизвестно, каково это вообще с альфой быть, а тут двое. Это его поражало с первых дней тут.       — А зачем братьям его делить? — подмигивает Хао, продолжая путь к вимам. — Природа не глупая, во всём отыскивает гармонию. Они уже давно живут втроём, и любовь у них на троих общая. Когда любишь — к чему делить?       Чимин мычит, не глядя на Хао, который наконец приближается к их с Чонгуком виму, куда они шли от одного из хранилищ, вырытых в земле, где на зиму забито всё шкурами да припасами.       — А детки… — хмыкает Хао, приподнимая полог, чтобы Чимин поскорее скользнул внутрь.       Небо хмурится, затапливается полотно его низкими серыми тучами. Ветер качает макушки деревьев, обжигает холодными прикосновениями всё подкрадывающейся зимы, и Чимин лишь рад оказаться в тепле шатра, где воздух приятно нагрет от полыхающего очага.       — Они же одинаковые, — весело выдаёт тата Чонгука, расстилая шкуру, чтобы разогрелась и разровнялась. Чимин проделывает всё то же самое. — И поди разбери, чей там! — Хао снова смеётся, звонко, словно тающий весной снег. — Да и есть разница? Любить будут оба альфы своих детей.       Чимин невольно, но всё ещё смущённо улыбается, глядя на родителя вожака. Добрые глаза омеги светятся лукавым весельем, словно он шалит, втягивая Чимина в смущающие темы. А сам омега не силах не думать о том, что его течка, скорее всего, настанет совсем скоро. И тело его от мыслей этих, от осознания того, что Чонгук будет рядом, обжигает раскалёнными углями, оставляя следы на плечах и бёдрах, отчего становится ещё горячее и ещё более неловко.       Взгляд случайно касается глиняной чашки — она стоит тут с самого утра, тот самый заваренный Чимином чай, он уже холодный, чаинки разбухли.       Чай, который Чимин так и не допил, сделав лишь несколько глотков и оставив его так.

☆☆☆

      Небо кажется таким низким, что вот-вот рухнет прямо ему на голову. С каждым днём всё холоднее и холоднее, но вот внутри Чимина — теплеет, будто грядёт весна. Он мёрзнет — утро сегодня выдалось очень морозным, не спасает даже тёплая рубаха, сотканная Хао, Чимин вздыхает, всё ещё буравя белое небо глазами, пока его внимание кое-что не цепляет.       Белоснежная неповторимая красавица медленно и грациозно опускается прямиком с тяжёлых небес к нему. Её острые грани, нарисованные самой природой, на единое мгновение чаруют Чимина, когда он, плотнее натянув рукав на ладонь, умудряется поймать первую в этом году снежинку. Та быстро тает, намачивая ткань лишь сверху, а для Чимина это значит лишь одно.       Настали Покрова. Праздник первого выпавшего снега, праздник, когда души ушедших являются домой. В их деревне на Покрова всегда ставили свечу, как маяк для усопших, чтобы те сквозь пургу того света отыскали дорогу к родным. Чимин никогда не пропускал Покрова и всегда ставил на окошко свечку, чтобы дедушка и покойные дяди навестили его в эту чудную ночь первоснежья. Не хочется и в этот год нарушать традицию.       Снежинок становится всё больше, когда к нему стремится звук торопливых шагов.       — Чимин! Чимин, гляди! — доносится звонкий голос Хосока. Румяный от мороза омега спешит к нему, и Чимину остаётся лишь диву даваться тому, насколько горяча волчья кровь: Хосок в рубашке, но ни капли не зябнет, лишь кажется горячее и здоровее.       Чимин любопытно разворачивается, тут же замечая спешащих за неугомонным супругом близнецов. Хочется улыбнуться. Как вплелись они в Чимина, будто всю жизнь знал. И уже это, после многих разговоров с Тэхёном, не кажется предательством. Это чудится предначертанным путём, который лишь ждал времени, чтобы перевернуть чиминову жизнь в новом направлении.       — Гляди, что ребята для тебя сделали! — размахивает чем-то Хосок. Чем-то явно тяжёлым и меховым.       Омега вытягивает шею, пытаясь разглядеть, пока Хосок не впихивает в его руки меховую… жилетку.       — Не знаю, как вы, люди, эти адские штуки пришиваете, — бубнит Мир, стоя рядом, но при этом улыбаясь. — Уж прости, что без рукавов, мы чуть не сошли с ума, пока думали, как их присобачить.       Улыбка сама по себе оказывается на губах, Чимин прижимает к груди подарок. Они подумали о холоде, о том, что ему не свезло родиться волком, который бы не мёрз зимою. И это приятно греет. Почти так же, как и жилетка, которую омега набрасывает на плечи и довольно кутается в мех.       — Спасибо, — со всем чувством благодарности выдыхает он, переводя взгляд с одного близнеца на другого. — Большое спасибо.       Оба треплют его по волосам, где путаются всё сильнее снежинки. Снегопад, настоящий снегопад обрушивается на них, гоня вперёд — к теплу и семье. Хосок подхватывает Чимина под локоть, рассказывая, как альфы его терпеливо и кропотливо выделывали для него мех из шкур, чтобы был не таким тяжёлым для носки, как спорили, чей мех возьмут, как старались. И Чимина греет всё сильнее.       Покрова ему нравились раньше, но так тепло прежде в этот праздник не было. И улыбка не казалась такой яркой.       В общинном доме уже горит очаг. Пусть их посиделки и стали реже, но изредка в хорошую погоду альфы растапливают очаг и смеются, пьют вино, а омеги болтают без умолку, словно истосковались друг по другу. По рассказам Хао становится понятно, что для волков первоснежье — тоже магический и особенный миг, день, когда Урдина и Луноликая засыпают на целую зиму.       Чимин отпускает Хосока, который тут же вступает в беседу с Эфемом, и они о чём-то оживлённо спорят, а сам ступает ближе к вожаку, играющему с младшими волками. Замирает, чувствуя, что в жилетке у огня будет очень жарко, а потому стягивает и осторожно складывает как раз в тот момент, когда Чонгук поднимает на омегу взгляд. Прогоняет малышню, освобождая для него место, и Чимин садится, греясь о пламя и выставляя руки вперёд.       — О чём думаешь, Соечка? — тихо спрашивает вожак, склонившись почти к уху Чимина, отчего то принимается нестерпимо гореть.       Кожа становится вдруг чувствительнее и к пламени, и к воздуху, и к чужой близости. Чимин сглатывает слюну; наверняка на него так влияют Покрова и близость к чему-то потустороннему.       — Покрова, — вздыхает Чимин. — Я обычно свечу зажигаю, чтобы близкие с иной стороны пришли погостить.       Чонгук понимающе поджимает губы.       — У нас… нет таких свечей, — задумчиво тянет альфа, смотря в огонь. — Ты очень хочешь зажечь свою свечу?       Обернувшись, омега коротко кивает, а Чонгук, кажется, погружается в ещё большую задумчивость, прежде чем выдать:       — Я отыщу для тебя что-то, похожее на свечку.       Чимин выпрямляется. Если правильно судить, то для Чонгука, верящего в свою Луноликую богиню, подобное — смута и богохульство. И всё равно альфа обещает для Чимина найти свечку, чтобы зажечь в Покрова, всё равно хочет сделать приятно, ведь для омеги это важно. И между рёбер начинает щемить от чувства трепещущей благодарности.       Чимин не выражает её словами, но протягивает ладонь, глядя альфе в глаза, кладёт её поверх чонгуковой и немного сжимает. Тот же, в свою очередь, переворачивает руку, чтобы переплести их пальцы, и щёки Чимина начинает покалывать. Он, то отводя глаза, то снова поднимая их на Чонгука, прикусывает губу, и чуть стискивает переплетённые пальцы, выражая так свои чувства. А после и вовсе подвигается поближе, пока Чонгук с полуулыбкой за ним наблюдает. Неловкость, пусть и присутствует, но где-то на задворках. Чимин искренне благодарен альфе за такой шаг и впервые обращается к Луноликой, лишь мысленно.       «Прости меня за веру, а его за дерзость».       И стесняется собственных мыслей: кто ж будет говорить с Луной, да ещё и спящей? Но внезапно это не кажется чем-то странным или глупым, словно так и должно быть, когда обращаешься к чему-то божественному, а тебе понимающе улыбаются в ответ.       Чонгук, прежде задумавшийся, видимо, о том, где достать ту самую свечку, зовёт тату к себе. Хао с улыбкой приближается, склоняется к сыну, чтобы тот торопливо на ушко изъяснил свою просьбу. А Чимин ёрзает, не зная, чем всё это обернётся.

☆☆☆

      Чимин едва поспевает, когда Чонгук, схватив его за руку, тянет куда-то, вытащив посреди праздника. Вожак упрямо идёт сквозь всё гуще падающий с небес снег, а омега щурится от снежинок, оседающих на его ресницах.       — Куда мы? — спрашивает он, чувствуя крепкую хватку чужой ладони и её обжигающее тепло.       — За свечой, — поясняет альфа, обернувшись через плечо.       Чимин прикусывает щёку изнутри, хлопает ресницами, с которых срываются на кожу талые капли растаявших снежных звёзд. Он чуть сжимает чонгукову руку, замёрзшие кончики пальцев омеги белеют.       Когда добираются до вима Хао и Эфема, Чимин методично стряхивает с ботиночек, сделанных Чонгуком, снег, прежде чем войти. Наутро наверняка будут выситься сугробы с такой то стремительной скоростью, с какой белое покрывало опускается с небес.       Отец Чонгука на пару с татой роется в своём сундуке с такой увлечённостью, что Чимин вытягивает шею, лишь бы попытаться разглядеть их находки. Чонгук торопится к родителям и заглядывает за их плечи с детским любопытством, от которого Чимин прыскает, прикрыв губы ладонью. Тепло вдруг разливается по внутренностям, и омега впервые ловит себя на мысли, насколько он счастлив. И непонятно откуда взявшееся тепло и радость затапливают так сильно, что сердце в груди дрожит. Разве не был он так счастлив дома, в родной деревне?..       Глубоко внутри Чимина ответ уже давно созрел.       Эфем издаёт восторженный звук, поднимаясь на ноги с коленей, и, не дав Чонгуку отобрать что-то завёрнутое в лоскуток, приближается к Чимину. Омега вскидывает взгляд на бывшего главу поселения, который держит свёрток в здоровой руке, чтобы после омеге протянуть.       — Это, конечно, не ваши свечки людские, но оно похоже, — подаёт Эфем Чимину свёрток. Его супруг и сын стоят рядом, когда омега раскрывает лоскуток, в который закутан неровный толстенький квадратик.       Притронувшись к тому кончиком пальца, Чимин видит лёгкий след масла на коже.       — Это смалец, — поясняет Эфем. — Иногда мы их используем, чтобы что-то растапливать. Вставь в серединку вот это, — протягивает деревяшку альфа, и Чимин тут же её принимает, — и будет гореть, как настоящая свеча.       Омега с благодарностью глядит на родителей Чонгука, который смотрит на него не с осуждением за то, что пытается всё ещё нести свою веру, а с заботой и мягкостью. Молчаливо стиснув губы, Чимин крепко обвивает Эфема за шею, не понимая, как ещё выразить всё то, что теплится внутри.       Таким должен быть настоящий отец.       Такого у Чимина никогда не было.       Эфем лишь, посмеиваясь, поглаживает омегу по спине, напоследок похлопав по пояснице ладонью, прежде чем отпустить. И Чимин нетерпеливо уставляется на Чонгука, который, считав его нужду и нетерпение поскорее зажечь свечу, целует родителей в щёки, чтобы покинуть их дом. И снова берёт за свободную ладонь Чимина, а тот не вырывает пальцы, не отталкивает вожака, лишь стискивает его руку покрепче.       На улице уже смеркается — зимний день короток, снега становится всё больше, и Чимин с восторгом погружает в морозное покрывало ноги, позволяя снегу едва ли не засыпаться в меховые сапожки. Холод кусает тёплую кожу, вызывая тихий смех. Нет зимы красивее лесной, когда голые ветви деревьев обрастают меховыми белыми накидками, а еловые лапы клонятся от тяжести их к земле. Нет прекраснее ничего тёплых шатров, засыпанных сверху, отражения яркого центрального костра от покрова на дорожках. Нет ничего ярче детских визгов, пока волчата копошатся в сугробах, а их щёки краснеют от ласкового мороза. Чимин разглядывает всё это, чувствуя, как в душе становится тесно.       Рука Чонгука слишком горячая, Чимин почему-то ощущает каждой порой прикосновение, и внезапно это начинает волновать. Его втягивают в вим, где лицо чрезмерно сильно обжигает жаром очага. То ли Чимин слишком смущается, то ли так действуют на омегу эмоции, но без прикосновения альфы вдруг становится дискомфортно. Чонгук же ждёт, пока Чимин стянет ботинки и жилетку из меха, удерживая с великой бережливостью своеобразную свечку.       — Я помогу тебе зажечь, — тихо произносит, оказываясь рядом.       Руки Чимина почему-то дрожат, костяшки всё ещё красные от холода, но рдеют ещё пуще, стоит альфе обхватить его за ладони, выпутывая из свёртка смалец, чтобы вставить деревянный фитиль. Из-за чего-то неведомого, быть может, духа первоснежья, полынь ошпаривает обоняние, когда Чонгук так близко. Обжигает желанием приблизиться и принюхаться, будто животное, но Чимин стоически сглатывает сумасбродную мысль, глядя на то, как альфа, обхватив снизу его ладони, помогает поднести свечу к очагу, чтобы подпалить импровизированный фитиль.       Чонгук на омегу косится, губы чуть сжимает, помогая ему поставить свечку в глиняную чашку, чтобы смалец не таял прямо на древесину. Чимин задерживает дыхание и кратко молится без звука голоса о том, чтобы в эту ночь родные нашли дорогу домой, чтобы убедились — с ним всё действительно хорошо.       Взгляд застывает на пламени, потрескивающем на деревянном фитиле, внимание рассеивается, и остаётся лишь огонёк перед ним. Чимин не отталкивает Чонгука, когда тот прикасается к омежьим предплечьям, полынь заполоняет всё окружающее пространство. Запах кажется… аппетитным, у Чимина копится слюна под языком.       В шатре слишком натоплено; Чимину до ужаса жарко, настолько, что пот проступает над верхней губой. И внезапно внутренности кратко пронзает холодком, стоит как следует вглядеться в огонь: там среди ало-жёлтых всполохов он видит белоснежную шерсть и серебристо-голубые глаза зверя, глядящего прямо на него. И вдруг становится так стыдно, что Чимин пятится от огня свечки, откуда на него глядит призрачная волчица. Она пугает омегу так же, как пугающе притягивают плач-трава и ива в глубине чащи, сердце пропускает удар, когда Чимин натыкается лопатками на крепкую альфью грудь.       — Соечка, — зовёт Чонгук, дотрагиваясь до плеч, и голос его рассеивает видение волчицы в огне, когда Чимин моргает. — У тебя жар…       Чимин не понимает, о чём тот ведёт речь, но Чонгук губами касается его лба, и всё тело простреливает огнём похлеще того, что пышет в очаге. Тело дрожит, и есть только желание поддаться вперёд — навстречу касаниям Чонгука, навстречу его полыни. Чимин постыдно ловит себя на нужде и жажде уткнуться носом в виднеющуюся венку на крепкой чонгуковой шее, обвить руками.       Потому что в руках альфы не будет так жарко, потому что можно прислушаться к биению его сердца и уверовать — он в полном покое, в абсолютной безопасности. Чимин, чувствуя, что прижаться к Чонгуку ему до одури нужно, протягивает к альфе руки, чтобы поскорее прикоснуться к покатым могучим плечам, а Чонгук с какой-то неведомой судорогой вздыхает, привлекая внимание омеги. В голове — туман-молоко, губы пересыхают, Чимин прежде никогда не ощущал себя так жарко, словно захворал, дышит через раз, а ладони оголодавше скользят по плечам Чонгука, прежде чем Чимин к нему прижимается всем телом, обнимая. Так лучше, но жар становится лишь сильнее.       — Соечка… — зовёт альфа с мягкой патокой ласки в голове, и Чимин, вздёрнув голову, тонет в его кроваво-красных глазах.       И Чонгук почему-то не обнимает в ответ, лишь рубашку Чимина на боках стискивает в кулаках. Чимину хочется оказаться в коконе его тепла, как бывало, когда ненароком они просыпались слишком близко. Туман в рассудке становится всё гуще, искажая изображение реальности, а Чонгук, разжигая омегу ещё больше, распаливая ало-пурпурный румянец его щек, кладёт на одну из них широкую шероховатую ладонь, вынуждая Чимина тянуться вслед за касанием.       — Лесной мой… — становится глубже альфий голос, чаруя Чимина, уже покрывающегося мурашками. — У тебя течка.

☆☆☆

      Чонгук думал, что знает, каково это — мука. Ровно до тех пор, пока не оказался в одном виме с омегой, от которого без ума и который вот-вот войдёт в экватор течки. Чимин был чутким с самого утра. И Чонгук должен был заметить эти изменения. Среди оборотней это, конечно, сделать легче — как только омеги входят в острую фазу, это становится ясно как белый день, ведь всё их тело объято ароматами феромонов, но Чимин…       Чимин — человек, у него попросту нет феромонов. И да, Чонгук чувствует лишь запах его горячей чистой крови и зарождающегося пожара, который не знает, как будет останавливать. И сможет ли остановить, не потеряет ли голову. Как течки проходят у людей? Они так же теряют силу воли, как волки? Что Чонгуку, Матерь, делать-то в этой ситуации?..       Чимин от слов альфы покрывается мурашками, съёживается, но жмётся только ближе, обжигая Чонгука чистым запахом молодого тела, который из-за факта настигшей его течки только будоражит альфьи нервы. Но Чонгук обещал, обещал, что не тронет Чимина, пока тот не захочет этого сам, однако течка — помутнённое состояние рассудка, а Чонгук желает, чтобы омега отвечал на его ласки и прикосновения всем сердцем, а не только телом, чьей волей заведуют инстинкты.       Чонгук не позволит себе прикоснуться и овладеть Чимином в пылу течки, как бы трудно ни было, как бы тяжело не оказывалось дышать, каким бы соблазнительным, головокружительным ни был омега, постепенно к вожаку оттаивающий.       — Пойдём, Соечка, — сдерживает рокот голоса альфа. Омега горит, его взгляд замылен, но он явно понимает, кто рядом находится.       Чимин покорно шагает к шкурам, куда его вынуждает опуститься Чонгук, ёжится и просяще тянет к альфе руки, отчего тот напрягается всем своим сильным волчьим телом. И как же дурманит нуждой рухнуть в желанные любимые руки, до чего это необходимо… Чимин, который каждое утро просыпается рядом, такой недосягаемый из-за данного обещания, такой мягкий и трогательный, такой… Постепенно оттаивающий, открывающийся, начавший Чонгуку улыбаться и говорить всё чаще, словно бы проникаясь к альфе, словно бы таинственная мечта о том, что между ними всё же прольётся серебристый свет искренней любви, исполняется. И Чонгук не имеет права всё это разрушить лишь из-за желаний тела, нужда душевная куда важнее и глубже.       — Ты не ляжешь со мной? — тихо спрашивает омега, а Чонгук чувствует, как внутренний зверь идёт рябью, как он скалит зубы на альфу, сдерживающего самые яростные порывы, когда нужное так близко, так просяще и открыто.       Чонгук тяжело вздрагивает, но опускается рядом, глядя Чимину в глаза. Омега тихо дышит, тумана в его взгляде всё больше, а лоб покрыт испариной. И не получается покинуть Чимина, чтобы остудить голову и тело: беспомощный в уязвимый период, беззащитный, омега спрашивает, не оставит ли Чонгук его.       Конечно, не покинет. Ни в одной из жизней.       Альфа позволяет обхватить себя руками. Чимин впервые такой отзывчивый, так льнёт к нему с распахнутыми до предела глазами.       — Я впервые так себя ощущаю, — шепчет омега.       — Это… из-за меня. Прости, — отвечает так же тихо он, поглаживая отросшие чиминовы волосы. — Омеги всегда меняются, когда в их жизни появляется альфа. Разве тата тебя не учил этому?       Чимин отрицательно мотает головой, утыкается в шею альфы носом, и Чонгуку охота взвыть.       — Я не трону тебя, не переживай, Соечка, — отрывисто проговаривает он, тяжело дыша.       И собственный зверь воет на него злобно от этого обещания. Он уже в руках Чонгука, не воспрепятствует его намерениям. Но Чонгук не станет.       — Не тронешь? — с какой-то обидой произносит омега, вздёргивая на Чонгука туманный взгляд. Приходится с трудом проглотить тугой колкий комок в горле. — Ты уже меня трогаешь, мой демон.       От этого «мой демон» у Чонгука кружится голова. Да. Он чиминов демон, только его, и хочется, чтобы омега по-настоящему альфе принадлежал, как во всех мучительных снах по ночам, в которых Чонгук целует податливое тело, мягкие губы и длинные ресницы. Но сперва альфе нужно, чтобы Чимин оказался готов его принять всей душою, всем естеством, чтобы Чонгук тоже ему принадлежал. Не просто как партнёр, как его альфа, его защитник, его семья.       Другого Чонгук не примет сам.       — Ты… — Чонгук замолкает, когда Чимин жмётся всё сильнее, и каждая прожитая в этой ночи минута усугубляет их положение. Чонгук старается успокоить дыхание.       — Совсем не тронешь? — истомно спрашивает Чимин, находясь явно не в здравом рассудке.       — Не трону. Буду рядом, но так ты будешь со мной лишь в моменты, когда захочешь этого всем своим сердцем, Чимин, — шепчет в самое ушко, вынуждая омегу мелко дрожать от близости.       И взгляд Чимина секундно проясняется, Чонгук там может разглядеть слишком многое, осознавая, что совершает верный выбор. Потому, ощущая, как волны течного тумана охватывают Чимина всё сильнее, Чонгук знает, что ночь им предстоит трудная. Особенно в мгновение, когда Чимин тихонько трётся об альфу, вынуждая того затаить дыхание и сжаться, потому что…       Сил не хватает, чтобы сдерживаться, однако Чонгук упрям. Очень упрям. И с широко распахнутыми глазами он набирается терпения, слыша бормотание Чимина, ощущая, как его нос скользит по ключице и шее, а наглые ручонки, обхватывающие за пояс, поглаживают изгиб позвоночника. В глазах Чонгука отражается огонь очага и всё отчаянье альфы, оказавшегося в самом подлом капкане на свете.       Жар Чимина не спадает всю ночь, он стонет, когда живот скручивает болью, и Чонгук поглаживает болезненную зону, оставляя свой запах и не зная, сработает ли это с человеком. Чимин изворачивается, выпутывается, когда ему становится слишком жарко, отирается о Чонгука, словно такой же волк, нуждающийся в терпком полынном феромоне альфы.       Чимин тяжело дышит и несколько раз стискивает бёдра до дрожи, а Чонгук, почти ощущая сладкий дух омежьей смазки в воздухе между ними, едва себя удерживает от того, чтобы озвереть и слизать её всю до последней капли, пока Чимин бы похныкивал от силы, с какой альфа бы сжимал его бёдра пальцами, доставляя удовольствие.       Он старается гнать от себя эти мысли, но выходит из рук вон плохо. Потому что горячий, требующий ласки омега слишком близко. В особенности близко к твёрдости в паху Чонгука, пусть тот и старается сгорбливаться, лишь бы омега не отирался слишком соблазнительно.       — Я не могу, — хриплым шёпотом почти плачет Чимин. — Почему так… так… никогда так не было! Я не могу! — закрывает он лицо руками и крутит головой от безысходности.       Чонгук покрепче стискивает челюсти, обнимая полыхающую фигуру.       — Чонгук, это ты виноват, — задыхается Чимин, дёргая альфу за волосы, пока обнимает и жмётся так открыто и откровенно, что у оборотня помутняется голова.       — Это я виноват, Соечка, я виноват, — бессильно шепчет вожак, глядя в сужающийся потолок вима. — Хочешь, я уйду?       — Нет! — немного панически произносит омега, обвивая Чонгука всеми конечностями. — Нет.       Чимин притихает, дыхание его становится малость спокойнее, а веки прикрываются. Но, видимо, захлёстывает новой волной жара, потому что омега выгибается дугой в чонгуковых ладонях.       — Я не могу больше терпеть, — в голос проговаривает Чимин. — Так стыдно, стыдно-то как…       — Тише, — утирает испарину с лица Чимина альфа, уже не совсем понимая, для чего он сдерживается.       — Помоги мне.       — Я не трону тебя в течку. Только с ясной головой.       Чимин, явно разочарованный ответом альфы, бьёт его кулаком в грудь, да только тот остаётся неприступным горным массивом.       — Не так! Не бери меня, но помоги, — шипит омега, обхватив чонгуково лицо ладонями. — Хоть что-нибудь сделай для меня, пока я сам на тебя не залез. Я не хочу… так. Тоже так не хочу.       Чонгук смотрит с терпкой страстью и робкой надеждой. Неужто Чимин хочет как-то по-иному? Но всё же хочет? Сердце колотится, будто умалишённое, альфа тяжело дышит, притискивая Чимина к себе и утыкаясь носом в его горячую щёку.       — Чонгук, — просит Чимин, распахивая широко глаза. — Я…       — Я очень хочу с тобой что-то сделать, — хрипло шепчет альфа, едва не касаясь чиминовых губ своими, изнемогающими по контакту. — Но не желаю твоей ненависти, если трону в течку, тогда, когда ты беззащитен.       Чимин кривит губы, стукает Чонгука в грудь, и касание это волной в сердце остаётся. Чонгук поступает правильно, он чувствует это. Чимин недовольно ворчит, пытается забраться ладонями в его брюки, но альфа, закусив губу, не позволяет.       — Не так. По-другому всё будет, — строго твердит он, а Чимин кажется тающим снегом в руках, будто посланный Покровами дух.       — Хочу так. И сейчас, — вздыхает омега, очевидно, потерявший голову от течки окончательно. Но Чонгук знает — такой всплеск длится недолго. Всего пару часов. Пару чудовищно мучительных часов для них обоих.       — Я тоже хочу, — резко выдыхает альфа, удерживая омежье запястье. — Знал бы ты, как я хочу снять с тебя эту проклятую одежду! Знал бы только, как хочу трогать твоё белое мягкое тело, хочу покрывать его поцелуями, ощутить твой вкус на моих губах. Знал бы только ты, что сейчас в моей голове…       — Что в твоей голове? — шепчет соблазнительно полными губами омега, и Чонгук понимает, что нависает над ним, глаза Чимина устремляются к бугру, виднеющемуся на брюках, которые из-за него привык носить оборотень.       И тут приходит в голову дурная мысль: опешив, Чонгук понимает, что это выход. Он стягивает с Чимина, чьи ноги тут же принимаются дрожать, штаны, оставляя лишь в рубашке, едва не начинает по-волчьи скулить от вида мокрых, красивых и аппетитных бёдер, но возвращает глаза к не менее дурманящему лицу.       — Я бы закинул твои прекрасные человеческие ножки на свои плечи и вылизывал бы тебя до тех пор, пока ты не стал бы молить о пощаде, — хрипит Чонгук и ни капли не лжёт. Его сильная ладонь направляет тонкие пальцы Чимина вниз — к подолу тёплой, уже взмокшей рубашки, словно приглашая туда. Чимин тянет и пальцы Чонгука, но тот настойчиво омегу направляет, чтобы тот к себе притронулся. — Я бы был счастлив, если бы ты обхватил своими восхитительными бёдрами мою голову и оседлал, как когда-то мою спину.       Брови Чимина изумлённо изламываются, проверяя Чонгука на выдержку. Омега мычит, запрокидывая голову, и Чонгук молится волчьей богине о терпении и силе воли, лишь бы только не опустить взгляд. Потому что Чимин раскрывает ноги пошире, и Чонгуку уже просто нечем дышать, не то что смотреть трудно. Чимин собою весь воздух в виме выжег.       — Ещё… скажи ещё… — просит, а зрачки целиком пожирают тёплые карие радужки, грудь Чимина всполошно вздымается, и Чонгук так же отрывисто дышит, только до себя не дотрагивается.       — Я бы… — глотка пересохла и слиплась. Чонгук едва себя в состоянии контролировать. — Я бы удерживал твои руки над головой, — утыкается альфа в висок омеги, чувствуя и запах, и вибрацию движений от того, что тот своими головокружительными пальцами внизу творит. — Целовал бы твои губы, кусал бы их. — Чимин мычит снова, прогибаясь в спине и едва не касаясь животом, дразня возбуждение Чонгука. — Я бы растянул тебя пальцами, влажного, мягкого, целовал бы всё твоё тело, оставляя следы.       Чимин явно добирается до пика, до своего облегчения страсти и чонгукова спасения рассудка. Как только омега кончит, он перестанет сводить альфу с ума.       — Я бы заставлял тебя вскрикивать от удовольствия, — с надрывным придыханием давит Чонгук, уже сгорая от желания прильнуть к разгорячённому Чимину. — И звёзды бы осыпались перед тобой, когда я…       Чимин всхлипывает до того, как Чонгук заканчивает свою фантазию. Животом альфа ощущает влажные капли брызнувшей спермы, Чимин дрожит под ним, и это чуть ли не сносит рассудок взрывом. Чонгук почти захватывает его губы в чувственный поцелуй, теряясь окончательно, но, вовремя отпрянув, укутывает разомлевшего Чимина в шкуру, чтобы выскочить из вима на мороз.       Тяжело дышит — это было натуральной пыткой. От смуглой чонгуковой кожи валит пар желания, плечи опадают и вспархивают. Бросив алый взгляд обратно на полог, Чонгук может посочувствовать Чимину, ведь, когда вожак овладеет своей Соечкой, он всё-всё ему припомнит, так, что Чимин ещё неделю будет ходить вразвалочку.       А пока... спокойствие и лишь спокойствие.       Если это вообще возможно с ним.