Ilbetea

      Чимину с трудом удаётся разлепить веки в первый раз. Всё тело липкое от пота, а от очага валит несусветный жар, из-за чего он мученически стонет; ресницы дрожат, грозя снова веки сомкнуть усталостью. Ему тяжело дышать и будто бы не хватает чего-то до крайности важного. В нос бьёт резкий, свежий и кисловатый, как ранние яблоки, запах полыни. Чимин тянется за этим шлейфом, не в силах сдержаться, ему кажется, что в нём получится отыскать успокоение.       — Я здесь, Соечка, — доносится глубокий грудной баритон, и Чимин тянется теперь к нему, подсознательно узнавая обладателя.       Его демон здесь. Он рядом — оберегает чиминов покой и равновесие.       Как только омега находит искомое, то вжимается горячим влажным от покрывающего всё лицо пота в чужую исходящую жаром кожу. И ему всё равно, что так ещё жарче, Чимин готов сгорать и сгорать, лишь бы утыкаться в мягкость кожи, впитывать её неповторимый запах. В нём пробуждается животная нужда, и омега не в силах ей сопротивляться.       — Мне так жарко… — голос охрип, будто Чимин долго кричал. Его явно лихорадит, не получается припомнить хоть ещё одну такую тяжёлую течку.       Чимин вздрагивает, когда его лба касаются чем-то прохладным. Он не понимает — отключался ли, много ли прошло времени, но в очаге уже угли начинают проглядывать меж древесных треугольников, а сквозь шатровый полог, огораживающий их от холода, пробивается лучом сероватый свет. Не выходит определить время суток, да и надо ли? Надо ли шибко думать и прикидывать об окружающем, когда рядом с ним демон, пахнущий полынью, который чем-то обтирает омегу, сбавляя жар, кусающий больно кожу?       Вот Чимину и не хочется.       Он снова проваливается в беспамятство, ощущая лишь кокон, куда его заботливо укутывают, сворачивается в защитном покрывале и жмётся со всем доверием.       Второе пробуждение даётся уже легче: тело так не ломит, в голове всё проясняется, и Чимин промаргивается, сознавая, что лежит у Чонгука на груди, обвив его руками и ногами. Альфа замер, неровно дыша, над верхней губой его блестит бисеринами испарина, а меж бровей пролегла морщинка. Чимину не хочется отстраняться. Пусть тело липкое и неприятное от пота и жара прошедшей лихорадки, пусть он вообще не должен был так своевольно забираться на Чонгука, но конечности его слишком слабы, горло ссохлось от недостатка воды, а белки глаз печёт от сгинувшей температуры.       Чонгук открывает глаза вскоре после него, и они пересекаются взглядами, молчаливо уставившись друг на друга.       Альфа. Дикий зверь. Лесной демон. Так почему он кажется гораздо человечнее, нежели некоторые люди? Дарена не остановило ничего — ни мораль, ни то, что он мог опорочить и отемнить Чимина своими похождениями. Не остановили мольбы и ступор омеги, который почти готов был умолять не трогать его. А Дарен был человеком. Тем, кто корит лесных жителей с особенной природой за то, что они близки к животным и поклоняются луне.       Дарену было всё равно на мнение Чимина, на отсутствие у него взаимного желания. А у Чимина даже течки в тот момент не предвиделось.       И Чонгук… Чонгук, который ближе к дикому, неистовому, неконтролируемому. Альфа, который столько раз мог принудить омегу к близости, но никогда не прикасался слишком развратно. Альфа, который сказал, что приблизится только лишь по чиминову согласию. Волк, не тронувший Чимина, когда тот был объят пожаром течки и буквально просил об этом.       О том, чтобы ему помогли, чтобы им овладели, чтобы его взяли. Чимин настолько одичал, что чуть с ума не сошёл. А Чонгук сдержался. И обещание своё исполнил, желая, чтобы, если и случится, лишь искренне, по-настоящему, не из-за страсти и инстинктов.       Чимин сглатывает, всё так же уставившись на альфу. Тот сдержанно поглаживает его по поясу, а омега с позором осознаёт, что лежит на нём без штанов, в задравшейся до пупка рубахе. Весь липкий и скользкий от тёплой омежьей смазки. И руки Чонгука всё равно не пересекают невидимых линий уважения к его выбору.       Сердце Чимина отчаянно вздрагивает. Его демон оказался и не демоном вовсе, а… мечтой.       Мечтой о том, чтобы Чимина уважали, ценили и… любили. От любви же и желание оберегать, заботиться, добиваться. И как становится стыдно за все обидные слова и поступки, которыми ошпаривал омега Чонгука, как неловко за то, что клялся — никогда его не возжелает, а теперь… молил себя коснуться, только бы облегчить болезненный жар. Чонгук заслуживает большего. Лучшего отношения к себе. Лучшего омегу. Доброго и покорного, такого, который бы уважал его в ответ, заботился, как мог, любил бы всем сердцем.       И Чонгук всё равно выбрал грубого в самом начале, упёртого и своенравного Соечку.       Сердце снова истошно вздрагивает, а нижняя губа своевольно поджимается.       — Уже лучше себя чувствуешь? — низким тягучим голосом спрашивает альфа, и Чимин вздрагивает не от неприязни, нет, а от того, как сладкой истомой прохладного атласа скользит по нагой коже его баритон.       — Как липкая сарделька, — сипит Чимин припухшими губами, но всё ещё не слезает с Чонгука.       Ему стыдно, но омега понимает — без ощущения чонгуковой кожи станет неприятно.       Они молчат. Чимин, опустив глаза на острые альфьи ключицы, Чонгук — рассматривая его красное от духоты лицо.       — Я бы… — Чимин заминается из-за пересохшей глотки, но не из-за того ведь, что альфа положил ему на голую поясницу свою тяжёлую жилистую ладонь?.. — Я бы хотел помыться. Весь липкий, грязный… мне не нравится.       Чонгук понимающе кивает, обхватывает омегу обеими руками, из-за чего все нервные окончания простреливает острым наконечником стрелы, вынуждая задержать дыхание, и изворачивается, чтобы посадить его на шкуры. Чимин стыдливо прикрывается, словно это не он полуголым возлежал на Чонгуке пару секунд назад.       — Помогу тебе добраться до реки. Там холодно снаружи, так что вода должна быть почти горячей.       Чимин понятливо кивает и принимает от альфы помощь — хватается за его широкую руку. Однако ослабшие после спазмов течки ноги совершенно отказываются его держать стоя, и омега пошатывается, из-за чего тут же оказывается ловко пойман Чонгуком. Их глаза снова встречаются, и тёмная бездна чужих зрачков с красной каймой вынуждает задержать дыхание. И то ли это отголоски течки, то ли Чимин совсем без головы остался, раз так замирает от простых прикосновений.       — Отнесу на руках.       — Не надо! — Смущённо взвинчивается Чимин, но его совершенно не слушают.       И это оказывается внезапно одурманивающе приятным: то, что сильный альфа вдруг кутает его быстро в тёплую, пахнущую ими же шкуру, подхватывает на руки, позволяя сквозь любую преграду ощущать горячность тела, и снова смотрит, смотрит, смотрит. Пьяняще, так тягуче и обжигающе, что слюна во рту и глотке Чимина окончательно высыхает, словно бы столкнувшись с раскалённым на летнем солнце камнем.       Чимин может только обхватить Чонгука за шею руками, позволяя вынести себя из шатра. За его пределами снова царит бархатно-синяя ночь. Свет луны отражается от белоснежного густого покрова на земле, и Чимин диву даётся — сколько же он пробыл в течке, если успело выпасть столько снега? Но Чонгук снова привлекает его внимание: альфа осторожно шагает прямо голыми ногами по белому ковру, чтобы отнести Чимина к реке.       Дыхание предательски сбивается, и Чимин так крепко вдруг к нему жмётся, что тело Чонгука напрягается.       Они минуют поселение и центральный костёр довольно быстро. Чимина снова клонит в сон от близости альфы и его тепла, и он даже не замечает, что две пары любопытных волчьих глаз наблюдают. За тем, как золотом обагривается выпавший снег, когда на него падают отблики языков пламени костра, за тем, как хрустит под широкими устойчивыми ступнями подмёрзший сверху покров. За тем, как, вздёрнув совершенно открытый взор, Чимин не в силах оказывается отвести его от Чонгука, а тот любовно смотрит в ответ, и радужки его чувственно краснеют.       — Красиво, — шепчет Хао тихо-тихо, чтобы сын не услыхал, не приметил их скромной родительской слежки.       — Искренняя любовь всегда прекрасна, — таким же тихим шёпотом вторит ему супруг, оставляя улыбчивый поцелуй на его лбу.       А Чонгук продвигается в лесу, словно внутри у него незримый ориентир. В его руках, укутанный в шкуру, Чимин не ощущает холода вовсе. Не мёрзнут даже открытые пальцы и ладони, коими омега цепляется за альфьи плечи. Когда они приближаются к нестынущей реке, уже виднеются проталины, и лишь на тёплом, прогретом особенной водой берегу Чонгук с осторожностью опускает чуть окрепшего Чимина на ноги. Тот себе кажется новорождённым оленем, ещё совсем не умеющим ходить, и держится молчаливо за предплечья альфы.       Тишина леса чудится густой. Повсюду белым-бело, а он стоит босой на участке, где, кажется, вот-вот начнёт проклёвываться свежая трава. Чонгук убирает с плеч его шкуру, и Чимин вдруг зябнет, потирает себя руками в попытках вернуть отнятое тепло. Он смотрит на застывшего в нерешительности альфу, впервые в таком состоянии, и понимает, скольких усилий ему на самом деле стоят выдержка и испытание, внезапно, пусть и поневоле, устроенное Чимином.       И омега вдруг осознаёт: он влюблён. До самых краешков сердца в чистую волчью душу, заботу и трепет. Влюблён в Чонгука с его благородным сердцем и кристальностью решений.       Он бы хотел, чтобы Чонгук украл у него первый поцелуй, но Дарен лишил их обоих такой возможности. Однако есть кое-что, что Чимин может наконец со всей решимостью Чонгуку отдать. Что, как он боялся, заберут силой, но…       — Помоги мне, пожалуйста, — тихо просит он, прикусив нижнюю губу.       Чонгук внимательно оглядывает омегу, мгновенно смекая, в чём именно состоит его просьба. Дыхание его вмиг утяжеляется, когда альфа обходит Чимина и оказывается сзади. Чимин руки расслабляет, а грудная клетка взволнованно вспархивает, стоит горячим пальцам задеть обнажённые, едва прикрытые грязной влажной рубашкой бедра. Чимин застывает снежной фигурой, он вот-вот от жара альфы растает прямо тому в руки. Чонгук же бережно тянет рубашку вверх, оставляя Чимина полностью нагим.       — Иди сюда. — Подхватывает он омегу и, так и оставшись в брюках, поспешно входит в исходящую мистическим паром воду.       Чимин вздрагивает от её температуры, вцепляется в Чонгука всем телом, особенно остро ощущая его. Из-за минувшей течки, из-за пугающей наготы, из-за принятого решения.       Решения, которое, наверное, теплится в груди уже давно, просто понадобился ещё один решительный поступок Чонгука, чтобы наконец сломить последнюю защиту. Чимин вперивается в чонгуковы глаза и тяжело дышит, позволяя опустить себя ногами на дно. То подсвечено не спящими даже зимой водорослями, а медленные ленные рыбы редкими особями скользят мимо них, торопясь покинуть. Чимин же, всё ещё обхватив Чонгука за плечи, стоит слишком близко.       — Соечка, — утыкается альфа лбом в его лоб, — ополоснись и пойдём. Мороз крепчает.       Чимин с тяжестью сглатывает и опускается в воду, при этом скользнув пальцами по крепкой чонгуковой груди. И бархат его кожи начинает пьянить, пусть течка омегу уже отпустила. Вынырнув, Чимин обмывается, а Чонгук стоит напротив, не сводя с омеги взгляда, отчего становится ещё горячее и смущающе.       — Я хотел… сказать тебе кое-что, — произносит заплетающимся языком Чимин. Чонгук навостряет уши и внимательно уставляется красными глазами на омегу.       Чимину же нужно ещё несколько мгновений, чтобы собрать всю имеющуюся волю в кулак. Он сглатывает, соскрёбывая решимости побольше, а после выдыхает:       — Чонгук, прости меня, пожалуйста, за то, как я вёл себя в самом начале. Я… был напуган и всё же не должен был быть таким… — Чимин сморщивается, щурится, подбирая слова. Его ладони немного подрагивают от эмоций.       Он недолго молчит и собирается с мыслями, прежде чем продолжить.       — Ты научил меня видеть глубже. Не просто смотреть, а именно видеть. Заглядывать в самые тёмные и сокровенные части. Ты показал мне всю красоту мира, который я наотрез противился понимать и принимать. И перевернул мой собственный. — От чувств дыхание Чимина прерывается, слова выходят сбивчивыми, а руки крепко впиваются в плечи альфы. — Ты… открыл мне иную сторону тех, кого меня приучили ненавидеть. И явил мне то, что… — Чимин пристыженно опускает глаза. — Лесные демоны способны быть человечнее тех, кого я считал людьми.       Губы альфы изгибает счастливая улыбка, меж ними прорывается раскатистых смех. Беззлобный, мелодичный, будто перестук капели по крыше их вима во время дождя. Чонгук не насмехается над омегой, совершенно нет, он лишь не в состоянии сдержать эмоций.       — Я рад, что ты оказался способен видеть, Соечка, — шепчет альфа, прежде чем, чуть склонившись, оставить горячий долгий поцелуй на его лбу.       А Чимин, как только он отстраняется, с жадным жаром понимает: ему мало. Мало трепета этого касания, мало огня разливается под кожей. Он бы хотел получить больше.       Потому, приподнявшись на носочках и рискуя поскользнуться на речных гладких камнях, тянется к Чонгуку сам, чтобы полными губами вжаться в чужие, жмурясь. Чонгук крепко обвивает голую талию руками и с тихим напряжённым выдохом отвечает на поцелуй. И этот кажется самым что ни на есть первым и правильным для Чимина. Его сердце истомно подрагивает, а руки немеют от ощущений, которые преследуют прикосновения альфы. Чимин силится вжаться сильнее, ощутить его тепло, потому что Чонгук явно горячее речки и её таинственной воды, жмётся обнажённым телом, вынуждая альфу тяжело вздыхать, сдерживая порыв огладить его тело.       — Соечка… — хрипит Чонгук, силясь отстраниться. Но ему не хватает больше сил, потому лишь шепчет в самые открытые омежьи губы. — В тебе воля течки, а я так не хочу.       Чимин отстраняется и внезапно глядит на Чонгука серьёзно, вынуждая тяжело сглотнуть.       — Если ты так продолжишь напирать, я не уверен, что сумею сдержаться, — молвит альфа, вжимая Чимина в свой горячий торс и вынуждая задыхаться утяжелившейся полынью.       — И не сдерживайся.       — Это всё теч…       — Мой разум светл, — дрожаще, но уверенно произносит Чимин, уставляясь широко распахнутыми глазами в глаза Чонгука. — Мои мысли трезвы. Я… этого хочу. Сам. Ты сказал, что не тронешь меня, пока я оного не пожелаю, так вот — я желаю, Чонгук.       Альфа упивается его лицом, уже приподнимая, вынуждая ноги оторваться от скользкого тёплого дна. Чимин зябнет и дрожит, но дрожь эта совершенно точно не от зимнего мороза, посреди которого они застыли сгустком пламени.       — Я этого хочу. Не из-за течки. Из-за тебя. Из-за того, что ты ради меня делаешь, — сбивчиво, с тихой робкой откровенностью торопливо произносит Чимин, прижимается всем телом доверчиво, отдаёт поводья своей судьбы в чужие руки.       И Чонгук не выдерживает.       Поспешно выскочив из речки, он рваными движениями кутает Чимина в шкуру, чтобы не околел, а после стремглав несётся к их дому. Чимин скукоживается, ведь доля опасливости от отсутствия опыта всё же есть, ошарашенно глядит на альфу, под ступнями которого от полыхающего внутри огня оплавляется и испаряется снег. В виме по-прежнему натоплено, угли тлеют и отбрасывают слабое свечение, когда Чонгук опускает драгоценный свёрток на место. Чимин из шкуры выпутывается и чуть сжимается — голый, беззащитный, отдавший себя в чужую власть.       — Не передумал? — с лёгким оттенком взволнованной дрожи спрашивает альфа, застыв громадиной над присевшим на шкурах Чимином. Тот отрицательно мотает головой, пусть ему и сковывает лёгкие ужасом перед неизвестностью. — Не передумаешь, испугавшись?       — А ты не дай мне передумать, — высоким от волнения голосом тянет омега. — Сделай всё то, что шептал мне в горячке.       Чонгук слегка округляет глаза, Чимин зардевается маковым цветом и часто дышит.       — Я всё слышал. И даже в омуте жара я… запомнил, — выдыхает он, прекращая потихоньку закрываться руками.       Чонгук едва сдерживается. Его ноздри широко раздуваются, радужки уже полностью алые, и Чимина прошибает вибрацией по всему телу, когда альфа по-звериному опасно неспешно опускается на четвереньки, приближаясь к нему. Чимина захлёстывает опасливой вспышкой предвкушения, когда приходится рухнуть обратно на спину, а Чонгук вновь вгоняет его в краску, стоит ему только кончиком носа провести по голой коленке. И дрожь в позвоночнике образовывается сама по себе.       Чимин тяжело вздыхает, пока альфа, кажется, впитывает в себя его запах. И это так смущает, как не смущало ещё никогда. От попытки спрятать пах за ладонями стыдливо его ограждают — Чонгук попросту хватает тонкие запястья, носом ведёт по лобку и понемногу твердеющему члену, а Чимин смущённо кусает щёку. Но для Чонгука, кажется, каждый миллиметр его кожи — лакомство и дар.       — Если бы ты только знал, — с придыханием шепчет он, с закрытыми глазами продолжая смущающе обнюхивать всего Чимина, — каких сил мне стоило молить у Луноликой, чтобы не сорваться, не слопать тебя в одну из ночей, когда ты спал, такой нежный и расслабленный.       Бёдра непроизвольно сжимаются, а Чонгук мягко гладит и мнёт их, вынуждая расслабляться. Кажется, что в местах, где касается альфа, кожа воспламеняется. Дыхание омеги утяжеляется, нестерпимо хочется свести коленки, но устроившийся между ними Чонгук не даёт: обхватывает широкими ладонями за пояс, и живот чутко вздрагивает, когда горячие сухие губы его опадают обжигающими искрами над пупком. Чимин краснеет аки пламя в очаге, понимая, что с ним делают.       Что Чонгук прикасается кончиком языка к его солнечному сплетению, изворачивая на коже узоры. Что он втягивает носом запах теперь чистой кожи, а после отирается лицом и шеей, явно оставляя свой собственный. И Чимина обжигает горячей волной от самого факта, что все вокруг это ощутят. То, что Чимин принадлежит Чонгуку. Как тот и рокотал при первой их встрече, Чимин не смог убежать от своего дикого суженого и принадлежит ему теперь до самых кончиков пальцев.       Чонгук выбивает почву из-под спины, судорожные вздохи и лишние мысли из омежьей головы. Его горячий рот накрывает сосок, тут же становящийся твёрже, самым кончиком языка давит и дразнит Чимина, пробуждая тяжёлую дрожь внизу его живота. И хочется то ли сбежать от этого ощущения, ускользая из ладоней альфы, то ли сгореть в нём дотла. Чимин мечется, стискивает ноги вокруг пояса Чонгука перепуганно и стеснительно, распахивает до предела глаза, пока альфа посасывает соски поочерёдно.       Он ахает, когда в его пах вжимаются бёдра Чонгука, а твёрдость в его намокших после речки брюках доводит до тряски в ногах. Страшно. Особенно страшно, когда альфа, оторвавшись от сладостного мучения груди Чимина, лежащего под ним с алеющими щеками, обхватывет чиминову ладонь и направляет ниже. Позволяет скользнуть холодеющими от волнения пальцами по крепкому животу к пупку, и Чимин по своему желанию обводит нежное место касанием. Взгляд Чонгука затапливает красным, альфа с тяжестью сдерживаемых чувств дышит, утыкаясь носом в нос омеги.       — Коснись меня, но лишь если этого желаешь.       Чимин не может промолвить ни слова. Его пальцы в такой тесной близости от возбуждения альфы, предплечье дрожит, а собственный низ живота сковывает тугим горячим давлением. Опустив ненадолго взгляд к застывшей ладони недалеко от топорщащейся влажной ткани, Чимин сглатывает нагревшуюся под языком слюну и тихо вздыхает. Его полные губы прижимаются к углу челюсти Чонгука, а тот зажмуривается, прикусив свою нижнюю, ладонь обхватывает плоть альфы, заключённую в плен штанов, и пальцы встречаются с твёрдостью. Чимин ума не приложит, каким таким образом это в него должно влезть, но трогать при этом не прекращает. Горячий орган не позволяет оторваться, и любопытство омеги вспыхивает с новой силой. Кусая губу, Чонгук всё же не удерживается от низкого гортанного звука, а Чимин весь исходит мурашками, словно тихий стон прокатывается прямо у него под кожей.       Чонгуку нравится то, что омега его трогает. И Чимин загорается, как расцветающий мак, тяжелее дыша. Он сминает член Чонгука через мокрые брюки пальцами, а сам тянется робким поцелуем к шее. Альфа распахивает глаза, когда губы проскальзывают по явно крайне чувствительному месту между ухом и челюстью, мягкая бронзовая кожа пахнет полынью так сильно, что дурманит Чимина. Ему становится горячо и сладко от того, как Чонгук слегка закатывает глаза и стискивает от желания зубы; на верхней челюсти проступают острые волчьи клыки, а алые глаза топит расширяющимися зрачками.       — Сними их, — шепчет Чимин с дрожью, поглаживает пальцами головку через ткань. Чонгук мгновенно подчиняется и дёргано избавляется от ненужной одежды.       Как только альфа оказывается совершенно нагим перед Чимином, тот с силой стискивает коленки. Чонгук глядит сверху, встав перед Чимином на колени, его возбуждение твёрдо покачивается, а Чимин пунцовеет, оглядывая его. Сильные пальцы альфы обхватывают коленки, чтобы развести ноги Чимина в стороны, Чонгук разглядывает его, будто голодный, и дикая красота заставляет Чимина дрожать.       И всё же… в мыслях теплится лишь уверенность — фундаментальная, устойчивая: Чонгук не сделает Чимину больно. Он видит это в каждом, даже рваном и жаждущем движении, слышит в тяжёлых выдохах и видит в алых глазах, уставившихся на омегу с обожанием. Всё тело немедленно покрывается мурашками, стоит альфе провести двумя пальцами между ягодиц; Чимина подкидывает на шкурах, выбивая судорожный вздох между пухлых губ.       — Я кое-что обещал, — доносится хриплый тембр Чонгука. — И как хорошо, что ты это запомнил, Соечка.       Чимин моргнуть не успевает, как оказывается перевёрнутым задом кверху с помощью сильных рук Чонгука. Альфа заставляет его привстать, упершись коленями в шкуры, и бёдра принимаются подрагивать от волнения, но жар, копящийся во всём теле и центрующийся внизу живота, подстёгивает Чимина обернуться через плечо, о чём Чимин тут же жалеет.       Чонгук оглядывает его голодно, губы альфы приоткрыты, по ним влажным кончиком проскальзывает розовый язык. Чимин дрожит от того, как тот принимается покрывать поцелуями ямки у ягодиц, как прикусывает кожу на половинках, вынуждая терзать нижнюю губу зубами от смущения, затапливающего Чимина вместе с вожделением, приперчённым любопытством. Чимин часто дышит через стиснутые зубы, пока Чонгук лаской обводит ягодицы, раздвигая их в стороны всё сильнее. Ползёт, будто пытается ускользнуть от ласки, но крепкая хватка альфы не позволяет, и Чимин всхлипывает, стоит лишь Чонгуку поцеловать его в мокрый анус.       Зажмуривается, сжимается весь и впервые слышит такой утробный рык от Чонгука. Его глаза полностью алые, взгляд не отрывается от омежьих прелестей, отчего Чимин дрожит лишь сильнее, приоткрыв губы. Пальцы Чонгука добела стискивают ягодицы, до предела распахивают, разводя шире, а рот мучает Чимина, впиваясь поцелуями в нежную кожу. Анус поджимается, пульсирует и внутри становится лишь мокрее. Чимин закусывает пальцы, лишь бы не сорваться на новые всхлипывания и скулёж, потому что узел в животе сворачивается так туго, что уже просто невыносимо.       Язык альфы пытает его: скользит по кругу ануса, дразня чувствительную зону, надавливает кончиком, едва не проникая, но всё же нет — кружит, кружит голову Чимину, задыхающемуся от тяжести в налившемся омежьем члене, подрагивающем от каждого движения языка меж ягодиц.       — Чонгук… — молит Чимин, сам не понимая даже, о чём.       Чонгук его не слышит: словно полностью отдавшись зверю, он широкими лёгкими движениями вылизывает омегу, заставляя краснеть, сжиматься и постанывать от обжигающей тяжести возбуждения.       — Чонгук, пожалуйста! — уже не выдерживает, вскрикивает Чимин, скользит щекой по шкуре под собой, а сам крупно вздрагивает, стоит скользкому языку проникнуть в него самым кончиком.       Чимин чувствует, как испаряются абсолютно все мысли из головы, а тело нестерпимо горит. Он стонет — тихо, отрывисто и глухо, давит звуки в шкуре, а Чонгук возбуждённо мычит прямо между его ягодиц, пока язык находится внутри омеги. Чимин ёрзает, вскидывает голову и вздыхает, он, кажется, сейчас разорвётся изнутри, а Чонгук продолжает над омегой измываться: вталкивает язык в анус, а, вынув, с аппетитом орудует им на чрезмерно мокрой и горящей огнём коже.       Чимин уже теряет счёт мольбам, на которые его демон не отвечает. Обжигающие волны накатывают, но Чимин сжимается — он не достигает пика, потому что укусы альфы выдёргивают его из истомы удовольствия. Без конца зовя его, Чимин уже ужом извивается, пытаясь вырваться. Ещё, кажется, мгновение, и омега сойдёт от его ласки с ума.       Чонгук всё же, видимо, решив Чимина пощадить, отрывается. Переворачивает обратно на спину, схватив за лодыжки, раздвигает ноги пошире и любуется. Дрожащими пальцами на ступнях, покрасневшими коленками и мокрыми сокращающимися бёдрами. Чимин хнычет и пытается отползти, но крепкие пальцы, впившиеся в щиколотки, не дают ему этого сделать.       — Чонгук…       — Соечка, — низко, так, что Чимина всего прошибает импульсами под кожей — словно в самой струящейся по венам крови, произносит Чонгук. — Ты так красив.       Чимин смущённо прячет в ладонях лицо, силится сдвинуть коленки, когда Чонгук облизывает блестящие от омежьей смазки губы. Его возбуждённый член тяжело клонится потемневшей головкой ниже, и Чимин вспыхивает мыслью попробовать его на вкус: облизнуть самый кончик, провести подушечкой пальца по проступающим венкам. Чимина выгибает внезапно, когда Чонгук, обхватив ртом чиминово возбуждение, мягко погружает глубже.       Омега находится на грани едва ли не потери сознания от смущения, возбуждения и рвущегося изнутри вскрика. Он, схватив Чонгука за волосы и сжав, просит остановиться, но встречается с дикими красными глазами и захлопывает дрожащие губы. Ласка сыплется беспорядочно и отрывисто: Чонгук снова целует живот, грудь, шею, прикусывая тонкую кожу за ухом, а Чимин выгибается дугой, отираясь всем взмокшим телом о своего волка, обхватывает его руками. Когда сталкиваются их губы — жаждущие и почти полыхающие, — Чимин смело проскальзывает между разгорячёнными телами и притрагивается к возбуждению Чонгука. Тот, чувственно промычав в поцелуй, толкается навстречу чиминовым пальцам, и омега теряется в нём окончательно.       Бархатная влажная головка оказывается охвачена пальцами омеги, Чимин скользит по всей длине, ощупывая и знакомясь с чужим телом, Чонгук издаёт тихий звук прямо в ухо Чимину, и того прогибает в пояснице. Дыхание обоих тарабанит по ушам, Чимин кусает припухшие губы, когда альфа исцеловывает его шею и плечо. Собственная рука сжимает в кольце пальцев плоть Чонгука, вынуждая его напрягаться всем телом. А после, когда чонгуковы подушечки снова проскальзывают по влажному анусу, Чимина прошибает крупной дрожью.       Чонгук сперва вводит один палец, а мягкие стенки податливо его впускают. Чимин, двигая ладонью от корня члена до головки, теряется в пространстве, выгибается и трётся об альфу, желая ещё больше, ещё жарче и настойчивее.       — Соечка, — шепчет сбивчиво Чонгук, покрывая ухо Чимина поцелуями. Тот вздрагивает, стоит в него скользнуть второму пальцу.       Сжав внутри Чонгука, он звонко стонет, понимая, что лёгкий дискомфорт не в состоянии сбавить тяжесть густого вожделения. И что же с ним такое?.. Голова кругом, Чимин может лишь думать о том, какой Чонгук горячий и будет ли так же горячо, когда он окажется в нём?       Чонгук же в свою очередь не прекращает осыпать его тело суматошными касаниями, нависая сверху, альфа обхватывает пальцы Чимина, чтобы переплести с собственными, сжать как можно крепче этот замок, соединяющий их в удовольствии.       — Моя душа, — в губы дрожаще выдыхает альфа, его красные глаза похожи на два уголька в костре, где уже готов сгореть Чимин.       Он скулит, когда в анус проникает третий палец, сжимает их в себе, напрягшись, но Чонгук продолжает растягивать его, чтобы впоследствии не было больно. Чимину хочется обхватить его всеми конечностями, слиться так тесно, как только возможно.       — Мой демон, — истомно, на грани всхлипывания выпаливает Чимин, двигая рукой по всей длине члена Чонгука, отчего тот отрывисто стонет. — Я так… так хочу тебя, мой демон.       Зрачки Чонгука становятся огромными, от красной радужки остаётся лишь тонкая кайма, и Чонгук затягивает омегу в сбивчивый поцелуй, полный желания. Его пальцы выскальзывают из Чимина, разгорячённого, влажного, перепачканного смазкой, подсыхающей на коже. Чимин ощущает, как дрожат его бёдра, не от напряжения или страха — от нетерпения. Он тянется вслед за Чонгуком, когда тот, приподнявшись и встав на колени, любуется омегой. Чимин чуть ли не краснеет всем телом, видя его дикое желание. Хочется протянуть ладони и провести ими по крепкому телу Чонгука, привлечь к себе и обхватить всеми конечностями.       Но Чонгук не даёт. Он, снова нависнув над Чимином и глядя ему прямо в глаза, глубоко и тягуче целует омегу. Чимин съёживается от неожиданности, когда к его анусу давящим касанием оказывается приставлена тяжёлая налитая головка. Страшно встретиться с возможной болью, непривычно от того, как альфья плоть настойчиво давит на вход, и Чимин вцепляется в Чонгука руками, обвив его пояс ногами. Их обнажённые тела сплетаются, а головка растягивает стенки ануса, проникая.       Чимин, задыхаясь и разрывая поцелуй, запрокидывает голову. Лёгкий шлейф боли от растяжения заменяется тягучим непривычным всплеском наполненности. Чимин стискивает и обнажает зубы, а Чонгук иссекает его шею и грудь поцелуями, медленно и бережно входя в омегу.       Когда бёдра альфы и ягодицы Чимина встречаются липким от смазки касанием, последнему нечем дышать. Он, изогнувшись в пояснице дугой, сорванно дышит. Ему хорошо, ему так непривычно, его почти накрывает сумасшествием от того, как член Чонгука давит внутри. Вскрикнув, когда Чонгук шевелится, пока не вынимая плоть, чтобы дать ему привыкнуть, Чимин впивается ногтями в смуглую, покрытую испариной кожу, обнимает Чонгука, держась за его лопатки и вжимаясь всем телом.       А когда альфа, выскользнув из него почти, врывается плавным движением обратно, Чимин, кажется, теряется в окружающем воздухе. Чонгук двигается сперва медленно, дав Чимину привыкнуть к себе и к темпу, но после, стиснув зубы с заострившимися клыками, несколько раз срывается на беспорядочные толчки, вырывающие из горла омеги непонятные высокие звуки.       Чимин зажмуривается от обжигающего чувства, жмётся к Чонгуку крепче, будто просит и молит о большем, и альфа ему это даёт. Всё смешивается в водовороте чувств — то, как ладони альфы скользят по телу, как становится тяжелее свинцовый узел внизу живота, как распирает нутро от толчков Чонгука. Чимин хнычет, мечется и царапает его плечи в желании поскорее расплескаться водой в его руках, принимает кусачие поцелуи в шею и горячие сжимающие его руки.       Он стонет, чувствуя, как всё сильнее тянет внизу живота, как становится невыносимым возбуждение, пока не вспыхивает удовольствием, немо распахнув рот. Чонгук, ощущая, как омега сдавливает его, запрокидывает голову и издаёт грудной стон. Он изливается через несколько тугих толчков, а чрезмерно чувствительные стенки реагируют на его движения, вынуждая Чимина постанывать и дрожать.       Чонгук почти заваливается на омегу, сжимает его в своих объятиях и жарко выдыхает в висок, вжимаясь в него носом. Чимин обвивает альфу всеми конечностями, всё ещё не в состоянии прийти в себя или заговорить. Они, переплетясь телами, застывают на шкурах, Чимин всё ещё пытается восстановить дыхание.       Пальцы Чонгука расслабленной негой проскальзывают по изгибу шеи Чимина, и тот ответно вздрагивает, переводя на него взгляд.       — Когда ты будешь готов, Соечка, — хрипловато шепчет альфа, — я сделаю тебя своим окончательно и стану навеки твоим. Я поставлю на тебе метку.       Чонгук открыто смотрит на омегу, словно спрашивает: готов ли Чимин к такому шагу. Тот, сглотнув, утыкается носом в щёку альфы и застывает в его руках. Он — волчья невеста. Он изначально принадлежал только своему лесному демону.

☆☆☆

      Чимин с сомнением смотрит в глиняную чашу, его брови нахмурены, а пальцы подрагивают. Чаинки, исторгая мятный дух, плавают на поверхности горячей воды. Зачем Чимин снова заварил этот чай?       Здесь, в этой стае, для него нашлось место — будто всегда существовало. Здесь, в этом шатре, он отдался целиком и полностью оборотню, а после молчаливо согласился дать ему поставить себе метку. И ни о чём не жалеет. Признаться, когда Чимин думает о том, что по всем волчьим традициям после метки станет Чонгуку мужем, он лишь взволнованно вздрагивает. Он не в отчаянии, как было с Дареном. Чимин искренне желает слиться с Чонгуком полностью и принадлежать ему. Альфе заботливому, спокойному, как река, сильному и искреннему.       Чимин поджимает полные губы, буравя чаинки взглядом. Ему велели пить настой, чтобы не забеременеть от Чонгука, но нужно ли это по-настоящему Чимину? Хочет ли он разрушить и сломать расцветающие между ними сияющие цветы?       Моргнув, омега, не задумавшись, выливает чай из чашки в корытце, куда они сливают грязную воду. Чаинки, покружившись, принимаются оседать на дно лоханки, исчезая, как исчезают остатки сомнений. Он не желает больше пить эту настойку. Он выбрал следовать своей судьбе, а судьба его — принадлежать лесному демону, подарившему ему дом и семью.       И, не обернувшись, Чимин покидает вим, откинув полог. За пределами жилища блестит в зимнем бледно-жёлтом солнце снег, он хрустит оледенелой корочкой под сапожками. Юнги, ждавший Чимина за пределами вима, радостно тявкает и вертит сизым пушистым хвостом. Изогнув уголки губ в нежной улыбке, омега треплет младшего брата Чонгука между волчьих ушей.       К ним приближается массивный чёрный волк, он принюхивется к Чимину, тычется носом в его висок и жмурится. А сам омега обхватывает оборотня руками, зарываясь зябнущими на морозе пальцами в его жёсткую тяжёлую шерсть. Улыбка становится шире, когда, оглаживая ладонями узкую крупную волчью морду, Чимин смотрит в алые альфьи глаза. Юнги пляшет, подбрасывая сухой снег в воздух, лает и кусает Чимина за меховую жилетку, а Чонгук, прижав агатовые уши к голове, блаженно зажмуривается.       Чимин, фыркнув на Юнги, пытающегося цапнуть его за лодыжку, собирает снег в руки и швыряет в непоседливого волка. Юнги хрипло тявкает, будто смеётся, а Чонгук за ними наблюдает. Но и ему Чимин долго спуску не даёт: звонко хохоча, запускает рассыпающийся снежок в чонгукову волчью морду, отчего тот встряхивается. И, заражая смехом всё вокруг, Чимин принимается удирать, запутываясь в глубоком снежном покрове, от двоих волков, намеревающихся скинуть и его в сугроб тоже в отместку за снежки.

☆☆☆

      Ловкими движениями пальцев Хао мастерит для Чимина новую пару брюк, а омега, сев по-турецки, умиротворённо наблюдает за его умелыми движениями. Хао что-то мурлычет себе под нос, занятый делом, в очаге полыхает пламя. Морозы день ото дня становятся всё крепче и острее, ночи выдаются холодными, и единственное, что спасает Чимина от холода, — горячие руки Чонгука, обнимающие его во сне.       — Скоро Йоль, — между делом произносит Хао, стежок за стежком зашивая очередной шовчик.       — На новый год у людей принято дарить подарки. — Тоска накатывает порой, но больше так сильно не душит, как раньше, пусть её отголоски придают кислоты парящему вокруг воздуху.       — Мы не дарим подарков, — вздыхает с сожалением тата Чонгука, глянув на Чимина.       — Мне бы… — тихо начинает Чимин, скромно дёргая за ниточку на своих брюках. — Хотелось Чонгуку что-нибудь всё же подарить.       Хао с улыбкой глядит на омегу, прищуривается, а Чимин прокашливается. Неловко говорить об этом с татой альфы, но кто знает того лучше, чем собственный родитель? Чимину хочется узнать, что же Чонгуку нравится, что Чимин сумеет сотворить своими руками в качестве подарка и обрадовать своего демона. И пусть они уже не так, как прежде, относятся друг к другу — более нежно, более трепетно и ласково, — но Чимин всё ещё многих вещей стесняется.       — Дай-ка подумать, — мычит Хао, останавливая шитьё. — Есть у меня одна мысль…       Чимин внимательно Хао слушает, впитывая каждое слово. Ему до нестерпимости хочется обрадовать Чонгука, сделать так, чтобы альфа улыбнулся и выглядел по-настоящему счастливым. Его сердце теплится от искры вспыхнувшей влюблённости, и каждый день подкидывает в пламя новых щепок, вынуждая сильнее вспыхивать.       — Я рад тому, что твоя душа наконец находит покой, — тихо проговаривает омега, продолжая шить.       Чимин, обратив на него взгляд, ловит мимолётную вспышку печали. Она краткосрочна, проскальзывает сквозь пальцы, будто вода, и Чимин едва заметно вздыхает.       — Вы ведь разрисуете мне лицо на Йоль? — робко интересуется Чимин, всё ещё дёргая нитку на брюках.       — Конечно, птичка, — Хао улыбается уголками губ, а лицо его вспыхивает.       — Я ещё… — Чимин заминается, почёсывая затылок. — Хотелось спросить всё: когда Ши получал своё имя и признание стаи, — Чимин ощущает, как грудь вздрагивает от волнения, ведь эта тема давненько его сковывала. — Его несли к Урдине родители…       — Ты переживаешь, что тебе придётся пройти эту дорогу самому? — Откладывает Хао шитьё и обращает к Чимину взгляд.       Тот неловко кивает. Идти мимо волков в полном одиночестве… и не то чтобы Чимин их боится, но предвидит, как будет переживать, как его сердцем овладеют волнение и трепет, и дорога может начать давить на рассудок.       — Чимин, — выдыхает Хао. Он обхватывает горячими пальцами ладонь Чимина, и тот почему-то опускает голову, скрывая взгляд за чёлкой. Тата Чонгука заботливо откидывает волосы с глаз и заправляет их омеге за уши. — Мы не позволим тебе идти одному. С той самой минуты, как Чонгук привёл тебя домой… — интонации Хао становятся выше, словно тот тоже отчего-то переживает. — До того мига у меня было два сына. — Чимин весь подбирается, уставившись на свои ладони, одну из которых держит Хао. — А потом стало три.       Робкая улыбка иссекает лицо омеги, когда Чимин всё же поднимает взгляд. У него в груди всё принимается щемить и сдавливать от выражения лица Хао, от теплоты в его глазах. Чимин, прикусив дрожащую губу, утыкается лбом в косточку на чужом плече и зажмуривается. Тонкая омежья ладонь запутывается в его волосах и заботливо поглаживает.       — Ну-ну, — посмеивается он, пока Чимин сидит, замерши. — Так что тебе о чем переживать.       Тоска всё ещё живёт в нём. Тоска и сожаление о том, что Чимин, увы, с такой любовью и такой семьёй встречается впервые.

☆☆☆

      Чимин погружен в свои мысли, и Чонгук не может оторвать от него взгляд. Сегодня в лесу разразился буран, а настроение омеги почему-то граничит с угрюмым. Он не комментирует то, как продувает ему в игре альфа, не хохочет, улыбка не касается его глаз и щёк. Чонгук начинает тревожиться: а вдруг Чимин всё же передумал? Вдруг они оба совершили ошибку, поддавшись чарам ещё не остывшей течки? Вдруг Чимин на самом деле так и не смог полюбить укравшего его волка?       Пальцы Чонгука стискиваются в кулаки. Чимин, чья сейчас очередь собирать со шкуры шарики, задумчиво увлечён действом. Он, ловко подхватывая бусинку за бусинкой, преодолевает этап за этапом.       Чонгук ждал его. Ждал столько, сколько того требовала омежья душа. Ждал, пока сердце в его груди, замороженное годами ненависти и неприятия, оттает или хотя бы начнёт трескаться лёд. И та ночь, когда Чимин наконец позволил ему приблизиться, когда их тела казались единым целым, вскружила альфе голову.       Он готов клясться в вечности, готов противостоять и тоске, и непониманию, и упрямости. Готов ждать хоть до скончания веков, чтобы Чимин ответил ему взаимностью. Он хочет, чтобы карие глаза омеги лучились ответными чувствами, чтобы, прислушиваясь к его биению сердца, Чонгук отыскивал там ответы на все свои вопросы, находил там покой и единение с тем, кого избрал его внутренний альфа, его зверь, гнавшийся за Чимином далеко в человеческую деревню.       Чимин, подкинув предпоследнюю бусинку, ловит её тыльной стороной руки.       Весной, когда сойдут снега и зазеленеет лес, Чимин переродится членом общины, а до этого времени сердце его наконец должно открыться стае, чтобы он сумел стать её нерушимой частью. Чонгук и без того видит, как сходят льды, как сменяется настроение Чимина, как он оказывается вплетён в семью, в единый организм, будто ему всегда тут готовили место, будто сама Луноликая знала, что он явится. И это не исключено — Богине известно и видно гораздо больше и гораздо дальше.       Много дней назад Чонгук сказал, что когда впервые выиграет у Чимина в соек, тогда омега в него и влюбится. Чонгуку не хочется, чтобы чувства были насильными, мил в таком случае совсем не будешь, но всё же теплит в душе надежду, что, открывшись со всей искренностью, он смог растопить его ледники, сумел показать свой мир и его красоту. Осталось лишь ждать решения омеги — примет ли он этот мир в себя.       Чимин подкидывает последнюю бусинку, его взгляд рассеян, ресницы дрожат. Тонкие пальцы ловят все кругляшки, время и воздух, кажется, застывают вокруг них. Последняя бусина вдруг покачивается на ладони омеги, отчего у того округляются глаза. Чимин уставляется на то, как медленно цветной шарик клонится и… срывается с его руки. Беззвучно бусина падает на шкуры и исчезает среди длинной шерсти. Оба застывают.       Рука Чимина вздрагивает, и бусинки сыплются с неё, будто разноцветные звёзды, а сердце Чонгука внутри застывает и пропускает удар. Чимин проиграл. Впервые с того дня, как он появился здесь, как начал играть Чонгуком в эту игру, его бусины посыпались проигрышем наземь. Оба поднимают головы и сталкиваются взглядами.       Сердце альфы суматошно стучит в груди, пальцы омеги взволнованно подрагивают. Чимин шевелится скованно, но всё же движется вперёд, переползает на коленях ближе к Чонгуку, и тот тонет в раскрытом донельзя взгляде. Альфа внутри воет так отчаянно и дрожаще, что Чонгуку нечем дышать, особенно, когда Чимин дотрагивается пальцами до его скулы, обхватывая после лицо обеими руками.       — Я проиграл тебе, мой демон, — едва слышно произносит омега, и его полные губы соединяются с чонгуковыми.       И это слаще слов любви — исполненное пророчество о проигрыше, сулящем победу обоим. Чимина он обхватывает обеими руками, прижимает к груди как можно сильнее, рвано поглаживая лопатки. Тот же, устраиваясь на чонгуковых коленях, жмётся теснее и не прекращает целовать в губы, обхватывать их своими, смачивая слюной. Его мягкий, его родной, долгожданный.       — Я люблю тебя, Соечка, — почти беззвучно шепчет Чонгук между поцелуями, пока Чимин зимним цветком распускается в его объятиях. — С тех пор, как впервые увидел в деревне, люблю.       Чимин весь вытягивается стрункой, обхватывает Чонгука руками, целуя всё нежнее и всё больше открывая душу. Запутывается пальцами в волосах, а с ресниц срываются пару солёных капель, пугая Чонгука, когда опускаются на его щёки.       — Спасибо, что позволил тебя увидеть и полюбить, мой волк. — Чимин отрывается лишь на секунду, чтобы взглянуть Чонгуку в глаза и оставить ещё одно трепещущее птичьими крыльями прикосновение.       А после застывает, крепко обвивая его руками и позволяя обнимать в ответ. Чонгук, уткнувшись носом в тонкий изгиб омежьей шеи, прикрывает глаза и силится успокоить всполошившееся сердце.       — Я тебя никому не отдам. Ты мой. Всегда был моим, — шепчет щекотно в шею ему альфа. — Дождись лишь мига, когда ива нас сможет обвенчать.       — Я буду ждать с замиранием сердца.

☆☆☆

      Хандра Чимина снова набирает силу, и тому это совершенно не нравится. Быть может, дело в том, что сейчас он почти не выходит из вима из-за разбушевавшейся зимы, или из-за того, что омега наконец признался себе и Чонгуку в том, что испытывает. Но признание в чувствах омрачает лишь то, что темнит душу, — тоска.       Ощущая заботу стаи, ощущая ту неземную, почти магическую семейную привязанность, царящую меж волками, Чимин всё равно не в состоянии забыть о людях. О том, что происходит с родителями, братом, друзьями. Этот вопрос кажется ему больным ожогом на коже, всё не в состоянии отпустить его мыслей и душу. Чимин вздыхает, слепливая из глины маленькую бусинку, — он уже придумал, что будет дарить Чонгуку, так что, пока того нет в шатре, с успехом занимается изготовлением подарка. После Чимин обожжёт их на огне и покрасит — ему в том подсобит Хао.       Полог шатра отодвигается и являет омеге статную фигуру Чонгука, чьи тёмные волосы припорошены снегом. Чимин, быстренько спрятав изготавливаемый на Йоль для него дар под тряпицей, заинтересованно уставляется на альфу. Тот выглядит донельзя решительным и загадочным, а после, прочистив горло, выдаёт:       — Оденься-ка потеплее, Соечка. Холод крепок, а нам предстоит дальняя дорога.       Чимин весь подбирается и испуганно споласкивает пальцы, испачканные глиной волшебной реки, в мисочке рядом. Он недоумённо смотрит на Чонгука, едва моргая. Куда же альфа решил его отвезти? Да ещё и зимой, когда стужа может обрушиться на них в любую секунду?       — Куда мы собираемся отправиться? — дрожащим от волнения голосом вопрошает Чимин.       — Я не могу смотреть на твой лик, омрачённый тяжёлыми мыслями. — Лицо Чонгука темнеет от печали, а губы грустно изгибаются. — Не могу терпеть, когда тебе трудно и больно.       Чимин с тяжестью едва может протолкнуть в горло ставшую вязкой слюну.       — Мы едем в гости, — обойдя вим, говорит альфа. Он готовит тёплую жилетку Чимина, его ботиночки и берёт с собой ещё и шкуру впридачу. — В человеческую деревню.       Тряпица выпадает из пальцев Чимина, ошарашенно застывшего в это же мгновение.