Ilbetea

      Снег хрустит под ногами, когда Чимин, едва ощущая собственные конечности, слезает со спины Чонгука. Они застыли за амбаром, будто воры, прибыв в человеческую деревню глубокой ночью следующих суток. Чимин околел даже под шкурой, но терпеливо, стиснув зубы, вынес всю тяжёлую дорогу. И пока в его душе настоящая сумятица из-за того, что Чонгук так резко сорвал его в «гости», отчего внутренности Чимина осторожно вздрагивают. Будто они зря сюда приехали. Будто не стоило нарушать появившуюся гармонию, выращенную заботой стаи.       Встряхнув руками, которые изрядно замёрзли, Чимин выдыхает в морозный воздух облачко молочного пара. Деревня, кажется, нисколько не изменилась за те месяцы, что Чимин здесь не находился: всё те же бревенчатые домики с черепичной крышей, вот только они кажутся чуждыми и громоздкими по сравнению с лёгкостью маленьких ярких шатров. Тут не горит огонь посреди селения, и это чудится таким странным, словно противоестественным. Зато есть факелы, скупо окидывающие пространство вокруг, протоптанные и выметенные дорожки, лай пробуждающихся собак, почуявших Чонгука. Чимин поёживается.       Словно место, прежде казавшееся ему родным, вдруг предстало пред омегой чем-то абсолютно чужеродным, холодным, неизвестным. Вроде бы Чимин до сих пор его помнит, но воспоминания эти остались где-то слишком далеко, будто бы в прошлой жизни.       Выглянув из-за угла амбара, Чимин застывает: час поздний, однако в окне родительского дома сияет жёлтым свет лампадок. Его внутренности испуганно замирают, а Чонгук, будто чувствуя волнение омеги в воздухе, тычется в висок ему мокрым волчьим носом. Чимин решительно оборачивается к альфе.       — Оставайся здесь. — Взгляд кровавых глаз волка становится жёстче, но Чимин обхватывает его за узкую морду и вглядывается в черноту зрачков. — Я не хочу, чтобы они увидели тебя и с перепугу навредили.       Чимина огорошивает догадкой: он совершенно точно не боится за семью, живущую в этом доме, ведь знает — Чонгук никогда беспочвенно не ринется в атаку и не ранит тех, кто дорог сердцу его Соечки. Чимин опасается, что вред могут принести именно Чонгуку. И кажется, что такого его сердце попросту не выдержит, не вынесет, если любимому альфе причинят боль.       Чонгук продолжает смотреть пристально, давит своим полынным запахом на омегу, а тот лишь улыбается бледными замёрзшими губами.       — Со мной всё будет в порядке, — шепчет он, поглаживая большими пальцами шерсть на морде волка. — Я омега вожака, я не позволю навредить себе, — и, нырнув озябшей рукой в глубокий карман жилетки, вытаскивает оттуда ножичек. Тот самый, которым когда-то давно, словно целую вечность назад, угрожал самому Чонгуку.       Альфа хрипло тявкает, будто бы смеётся, и снова тычется в щёку Чимина влажным носом. Тот жмурится, обнимая волка, а после отрывисто целует шерсть на морде, прежде чем отстраниться и снова спрятать нож. Его душа дрожит, но Чимин мужается. Он справится.       С одной стороны Чонгук предоставил омеге возможность убедиться в том, что с его семьёй всё в порядке. С другой… быть может, окончательно в них разочароваться.       Решительно похрустывая снегом под сапожками, Чимин расправляет плечи и направляется из-за амбара прямиком к дому. Слышит, как почти незаметно, но Чонгук всё же следует за ним, скрывая свою чёрную фигуру волка среди теней ночи. Чимин не против. Он понимает переживания альфы и сам в достаточной степени тревожится.       Ноги почти не гнутся от ужаса и волнения, когда омега, чтобы не привлекать лишнего внимания, украдкой поднимается по ступенькам крыльца. Едва может выровнять дыхание, замерев у сбитой дубовой двери, которая, несомненно, заперта к ночи на засов. А после, в нерешительности занеся над поверхностью двери кулак, застывает. Думает. В его сердце трусливо мелькает мысль развернуться и ринуться прочь. Попросить Чонгука вернуть его в стаю. Душа не находит себе покоя. Но они проделали такой изматывающе долгий путь не для того, чтобы Чимин струсил перед встречей с теми, с кем прожил большую часть жизни.       Он всё же стучит и застывает, округлив глаза. Быть может, они не услышат и не откроют?.. Быть может, они просто позабыли погасить лампадку, а сами уже давно спят?..       Но, разрушая вспыхивающие предположения, с той стороны двери раздаются торопливые шаги. Скрипит засов, заходится в панике сердце омеги, оказываются взволнованно закушенными губы. Чимин едва может дышать, когда тяжёлая створка распахивается, являя его взору растрёпанного, уже в ночной рубашке старшего брата. Глаза Хиона неестественно распахиваются, губы дрожат, а краска отливает от щёк.       — Чимин? — хрипло, взволнованно шепчет омега, кутаясь в шаль в попытках спрятаться от кусающего голые ноги мороза. — Чимин, это правда ты? — омега слышит дрожь в голосе старшего брата, и сил хватает лишь чтобы кивнуть.       — Господь всемогущий. — Слёзы брызжут из глаз Хиона, когда он обхватывает Чимина руками и крепко стискивает. — Господи… я думал… я думал, что больше никогда тебя не увижу! Тата! Отец! — Хион всхлипывает, оборачивается и зовёт родителей, и вскоре они оба слышат топот приближающихся людей. — Заходи же скорее!       Хион втягивает Чимина в сени, утирает всё льющиеся слёзы с лица, когда тата и отец появляются в кухне, откуда выводят в дом сени. Глаза таты шокированно округляются, он уже бросается к Чимину, как вдруг путь ему преграждает тяжёлая отеческая ладонь. Чимин с изумлением поджимает губы.       — Не такого приветствия я ожидал, — срывается с языка раньше, чем Чимин может опомниться, когда взгляд его сталкивается с глыбами льда похлеще, чем в горах. Отец смотрит невозмутимо, поджав тонкие губы.       — Ты всё-таки жив, — давит альфа, не пуская к нему тату.       — Как видишь, ненавистные звери меня не съели, — Чимин и сам поражается тому, откуда в нём взялось столько дерзости. Раньше при грубом тоне отца он скукоживался и опускал глаза. Но теперь вопрос гордости в том, чтобы этого не сделать.       Никто из старших оборотней никогда не подчинял его так грубо, как это делал и делает собственный отец.       — Мальчик мой… — плачет тата, пытаясь выбраться из хватки Археля. — Ну же, пусти!..       — Нет. — Твёрдость чужих убеждений поражает Чимина. Стоило ему пожить с волками, как он тоже стал чужим и диким?       — Что не так, отец? — Лицо Чимина холодно, он ощущает хватку Хиона на ладони, то, как брат застыл рядом с ним, сжавшись. И сознаёт, как невозможно он жил прежде в постоянном ущемлении и подчинении этого человека. — Я пришёл к вам.       — Они тебя отпустили? — всхлипывает Петтир, всё пытаясь пробиться к Чимину, но ему не позволяют. — Почему? Они отпустили тебя навсегда?..       — Нет, тата, — спокойно выдыхает омега, — мой альфа привёл меня сюда, чтобы я вас увидел и успокоился, не волнуясь о вашем здоровье и жизни.       Чимин давит взглядом на Археля и будто бы всем нутром ощущает лютый холод в душе этого альфы. Ему здесь не рады.       — Твой демон привёл сюда свою проклятую стаю? — не выдерживает, рявкает Архель, лицо его искажается гневом.       — А ты боишься, что мы явимся сюда, чтобы вас выпотрошить? — Изгибает бровь Чимин. — Уж поверь тому, кто долго живёт в стае: последнее, что интересует волков, — это человеческие деревни. Особенно в зиму.       — Архель, — давит тата, со слезами глядя на мужа, но тот отталкивает омегу за спину, не позволив приблизиться.       — Хион, — словно дрессируя, кивает отец старшему омеге за своё плечо, веля отойти от Чимина, будто тот представляет для него опасность.       Хион растерянно впивается в рукав младшего пальцами. И кажется таким зашуганным, таким крохотным, что Чимин не понимает, как раньше воспринимал брата таким мудрым и внушительным. Внутри Чимина — спокойствие, словно снегопад посреди ночи, заглушающий любые звуки.       — Ступай, — велит он Хиону, и тот, прикусив губу, шагает к отцу. Чимин не собирается враждовать или затевать потасовку. — Чего ты опасаешься, отец? Я разве явился с враждой? — спрашивает он, прожигая лицо того взглядом.       — Ты уже говоришь как они, — со злобой, из ниоткуда буквально взявшейся, цедит Архель. — Ты их защищаешь. Если ты жив до сих пор, значит, прогнулся под них, волчья подстилка.       Чимин сглатывает оскорбление с гордой непоколебимостью, прожигая отца взглядом. Тата и брат стыдливо на него смотрят, но ничего поделать не могут, привыкнув подчиняться воле альфы. Вздёрнув подбородок, Чимин изгибает уголки губ.       — Или оказался в месте, где впервые в жизни моё мнение чего-то стоило, и его уважают. Где мной никто не управляет и не помыкает.       Лицо Археля в ярости искажается.       — А здесь? — окидывает Чимин дом рукой. — Здесь я этого не видел. Здесь лишь твой голос имеет вес.       — И из-за тебя здесь воняет псиной, — выплёвывает альфа, вынуждая Чимина устало вздохнуть.       — Уж лучше так, нежели сумасбродством, злобой и глупостью, — резко выдыхает он.       — Как ты смеешь?..       — Как я смею, отец? — вспыхивает наконец Чимин. — Как я смею? После того, как вы не поверили мне про волчью невесту, после того, как против моей воли попытались побыстрее сплавить альфе, который пытался надо мной надругаться, в мужья? — Чимин говорит спокойно, но из-за услышанного тата и Хион перепуганно закрывают рты ладонями, стыдясь и плача от ужаса произнесённых слов. — После того, как вы даже не попытались меня спасти?.. Не пошли за мной, не постарались защитить… Действительно, — холодеет, будто ледяные иголки, тон омеги, — как это я осмелился. А знаешь…       Архель прослеживает за вздымающейся грудной клеткой младшего сына.       — Спасибо, что бросили меня на произвол судьбы, — сверкает он глазами, отрывисто бросая дальше: — Я наконец нашёл место, где друг о друге заботятся, любят и уважают.       Архель зло смеётся, обжигая Чимина взглядом и оставляя раны на его сердце.       — Среди тёмных демонов?       — Именно, — оскаливается совсем по-волчьи он, прищуриваясь. — Именно среди них. И не смей их оскорблять.       — Я предупреждал тебя, Петтир, — шипит альфа, бросив взгляд на мужа, — предупреждал, что чёртов лес из него не выжечь.       Чимин опешивает, застывая, а тата бледнеет, опустив взгляд, пока Хион непонимающе хлопает глазами.       — Что ты сказал?.. — хрипит он.       — Что слыхал. — Сердце Чимина пропускает перепуганно удар. — Ты был волчьим отродьем и остался. Я всегда подозревал, что в тебе демоническая кровь, с того дня, когда Петтир нашёл тебя в лесу…       Дальше Чимин ничего не может расслышать — всё заглушается стуком сердца, суматошным, болезненным. Он… не родной?.. Его нашли в лесу?..       — …ни один младенец не выжил бы в чаще. Но ты выкарабкался, — плюёт словами омерзения Архель. — И я согласился лишь из-за Петтира забрать тебя, сердце у него жалостливое. А приютили волчьего выродка.       Чимин поднимает растерянный взгляд на альфу. Он… подкидыш из леса?.. Это… Дышать нечем. Хион, заметив накатившую на брата панику, бросается было вперёд, но Чимин выставляет руку, вскрикнув:       — Не приближайся!       Омега застывает, по его побледневшим щекам катятся слёзы, но Чимин ничего не видит перед собой. Он лишь пытается впитать обидные, ошарашивающие слова, больше не слыша, как бранятся тата и отец, как плачет брат. Но семья ли они ему?..       — Все знали?.. — убито проговаривает он, глядя себе под ноги.       — Нет! — с отчаяньем выкрикивает Петтир. — Мы нашли тебя ранней весной! Я подговорил повитуху, мол, скрывал беременность! Никто не знал, сынок… — глаза таты блестят от слёз, он вырывается, откидывая руку Археля, и подбегает к Чимину, обхватывая его руками.       Тата дрожит в плаче, но Чимин настолько задет и поражён словами отца, что не чувствует ничего из-за слёз омеги. Подняв пустой взгляд на отца… на Археля, он отодвигает от себя Петтира и пятится обратно в сени — к двери.       — Я всегда был тебе чужим, — хрипло шепчет он, глядя альфе в глаза. — Ты был счастлив, вероятно, что волк меня забрал? Ты испытал облегчение, ведь всегда боялся, что твои домыслы окажутся правдой, и я в действительности оборотень? — Ярость закипает в нём горячей водой, дышать невмоготу, а сердце бьётся невыносимо больно в груди. И когда Петтир тянет к Чимину руки, тот цедит: — Не касайся меня.       Омега, дрожа и заливаясь беззвучными слезами, отшатывается, жмёт трясущиеся ладони к груди.       — Радуйся. Я никогда более не вернусь, не ступлю на твой порог, — твёрдо и холодно произносит Чимин. — И ты не следуй за мной. Иначе, — Чимин вскидывает взгляд снова, и в нём мелькает нешуточная угроза. Он действительно угрожает человеку, которого считал отцом, считал семьёй. — Я ухожу, не стану больше тратить вашего времени и терпения.       — Возьми хотя бы тёплые вещи, Чимин, — всхлипывает Петтир, шагая к нему. Хион бледным привидением стоит у стены, едва не сползая по ней.       — Ничего мне не нужно, — сквозит обиженной злостью его голос. — Моя семья всё мне дала.       Архель оскаливает зубы и собирается сделать шаг к омеге, однако Чимин выхватывает нож из кармана, направив в его сторону, и тот замирает.       — Я велел тебе не ходить, — цедит он, сощурившись, — если ты, конечно, не хочешь быть разодранным на куски, как случилось с Дареном.       Архель стискивает зубы, но больше попыток приблизиться не предпринимает, и Чимин, толкнув дверь, вылетает из дома. Едва не спотыкаясь, слетает со ступенек, а сердце его вздрагивает, когда из тени сарая выплывает огромная волчья тень — Чонгук обеспокоенно встречает омегу, озираясь. Чимин бросается к нему со всей прыти.       Едва в силах сдержать эмоции, он дрожит, а Чонгук, считывая его состояние, опасно прищуривает алые глаза, замечает зажатый в кулаке нож. А после взгляд его перемещается за спину омеги — тот, обернувшись, видит выскочившего на порог тату, которого грубо удерживает отец. Чимин оскаливается по-волчьи и почти рычит, не в состоянии больше сдерживаться. Но Архель не идёт за ним следом, лишь грозно и хмуро глядит, силясь сдержать страх, промелькивающий во взгляде.       Чонгук приглушённо рычит, прижав уши к голове, он явно понимает, что всё прошло… плохо. Альфа ощеривается, показывает белоснежные клыки, когда замечает, как две слезы срываются с ресниц. Чимин больше не может удерживать чувства в узде, он горько всхлипывает, ведь рыдания душат изнутри горечью и давлением на сердце. Чонгук рычит громче в сторону людей.       — Нет, — плачет Чимин, вцепляясь пальцами в чёрную шерсть. — Просто отвези меня… отвези меня домой, Чонгук.       Альфа, явно борясь с нуждой наказать тех, кто обидел его пару, угрожающе клацает зубами в сторону бывшего дома Чимина, пока тот забирается к нему на спину. А после срывается на бег, пока не пробудилась остальная деревня и не подняли вой псы, зачуяв его. Они должны скрыться, и начинающийся снегопад, венчающий небо огромными пушистыми хлопьями, сможет сокрыть их следы.       Чимин утыкается в шкуру Чонгука, задавливая горькие слёзы. И почти не помнит дороги обратно. Как хорошо, что путь домой тянется не так долго, всегда мчит быстрее.       А когда вдали показывается огонь сердца поселения, Чимин чувствует облегчение, словно не мог расслабить нутро до этого мига, до того, как увидел острые крыши вимов, украшенные в полуденном солнце блестящей снежной шапкой. Из шатра, принадлежащего им с Чонгуком, выбегает, почуяв их приближение, Хао. Он обеспокоенно топчется, пока Чимин сползает без сил со спины Чонгука. Касается морды того, видя, как бедный альфа устал, и виновато поджимает губы, едва не плача. Это из-за него вожак так измучен бесполезной дорогой. Но Чонгук лишь утыкается носом в чиминову щёку и лижет её, будто твердит: «Всё хорошо, ты ни чём не повинен. Я в порядке». Чимин искривляет губы.       Обернувшись к Хао, чувствует, как рушится последняя оборона. Он не выдерживает и ломается. Всё, что прорастало зёрнами сомнений с тех пор, как омега попал сюда и начал знакомиться с бытом и жизнью оборотней, обрушивается лавиной камней на его гудящую голову. Все разительные отличия, всё то, как изменилось внутри Чимина.       Там его всегда подавляли. Там у него не было права голоса. Там никогда не было отцовской любви. Лишь обязанность, страхи и нужда. Там…       Чимин разражается громкими, отчаянными рыданиями, будто маленький мальчик, впервые столкнувшийся с жестокостью этого мира. Крупные слёзы катятся и катятся по его лицу, а Чонгук болезненно скулит за его спиной. Но единственное, что видит сейчас Чимин, — как Хао, отражая его горькие слёзы своими, распахивает в объятиях руки и зовёт к себе.       Чимин падает в его хватку, вцепляется в одежду и давит в ней слёзы. Ощущает, как Хао гладит его по голове и обмёрзшим плечам, как плачет тоже, будто сердце его рвётся от боли, разделяемой с Чимином.       — Иди в вим, сынок, — велит дрожаще Чонгуку тата, а сам ведёт Чимина под руку, пока тот не может успокоиться.       В месте, которое Чимин когда-то считал своим домом, его встретили холодом, колкостью, страхом. В селении, про которое он представлял настоящие ужасы и принуждение, в шатре диких оборотней его встречают, разделяя горе осознания и усталость.       Когда Хао заводит Чимина в вим, Эфем, подкидывающий дров в их с Чонгуком очаг, чтобы жилище прогревалось, подскакивает на ноги. Его тёплые карие глаза с лапками морщинок в уголках болезненно искривляются, когда он замечает измотанность Чонгука и не высыхающие слёзы Чимина. Эфем поспешно шагает к сыну, проверяя его на целость, а после — к Чимину. Тот, не задумываясь, утыкается в сильное плечо отца Чонгука, а Хао, словно разрываясь между ними двумя, торопится к вожаку, чтобы поскорее напоить его горячей похлёбкой.       Эфем стискивает Чимина. И обрубком лишённой руки, и здоровой кистью жмёт омегу в объятиях, окутывает запахом древесины, тёплой кожи и леса. У Чимина уже не остаётся внутри слёз, чтобы плакать, он просто сжимается в маленький усталый комок.       — Всё хорошо, — шепчет Эфем, поглаживая Чимина меж лопаток. — Всё хорошо, душа моя, вы дома.       Чимин наконец-то по-настоящему осознаёт, что дома. И эта дурная поездка была нужна ему, чтобы вспомнить, что такое дом. Это души, ждущие его обратно. В той клятой человеческой деревне его никто не ждал.       Эфем и Хао ещё долго кутают Чимина в шкуры и поят их обоих похлёбкой, прежде чем, удостоверившись, что всё в порядке, покинуть их вим. Под глазами Чонгука залегли тени, и немного взявший себя в руки омега торопливо старается уложить альфу в постель.       — Ну же, Чонгук, ты вымучен. Тебе нужен отдых, — хриплым после слёз голосом просит он, давит на плечи оборотня. Тот лишь обхватывает его за талию руками и вжимается лицом в хрупкую грудную клетку.       — Прости меня. Зря я тебя туда повёл, — глухо выдаёт он, пока Чимин запутывается пальцами в тёмных чонгуковых волосах.       — Не извиняйся. Я виноват. Нужно было отказаться, ты… так устал… так измотался, — дрожат губы омеги, пока он сидит на коленях своего альфы.       — Оба хороши, — устало улыбается Чонгук. Его большие пальцы очерчивают ямочки у ягодиц Чимина ласковым движением через одежду.       — Зато я наконец понял, — шепчет тот, не прекращая, давит на Чонгука и гладит его волосы. Альфа вопросительно изгибает бровь. — Понял, что сожаления из сердца надо выдёргивать с корнем. Будет больно, но заживёт быстрее. — Глаза вновь печёт, но Чимин держится. Он не станет снова оплакивать всё это. — Я всё понял. И уяснил урок.       Чонгук с сожалением вздыхает, всё же укладываясь на шкуры. Чимин ложится рядом с ним и накидывает шкуру сверху, силясь отогреть себя и альфу. Чонгук лишь проводит костяшками по его всё ещё холодной щеке, глядя в заплаканные глаза.       Чимин робко и вымученно улыбается. Но в улыбке этой не смирение, нет. В ней сверкает освобождение от метаний и сожалений. Потянувшись к альфе, Чимин чувственно жмётся к его губам своими, обнимая и шепча, чтобы тот поскорее засыпал. И сам сворачивается клубком в его ставших родными объятиях.

☆☆☆

      Чонгук опасался, что такое путешествие к людям, учитывая вспыхнувшую реакцию, крайне сильно ударит по душе омеги. Боялся, что тот вновь замкнётся в себе и открестится от всех членов стаи, потому проснулся ни свет ни заря и беспокойно смотрел на Чимина, дремлющего на его груди. Лицо того было припухшим от слёз, брови встревоженно вздёрнуты, а губы сжаты.       Чонгук мог лишь выводить причудливые линии на чужой спине в надежде, что его касания способны придать Чимину сил и хоть немного успокоить его сердце. Собственное же обливалось кровью от воспоминания, как горько плакал Чимин, упав в руки его родителей, словно ища там защиты, как беспомощно скрутился в клубочек в руках Чонгука, стоило им остаться наедине, да замер, тихонько дыша.       Чонгук ненавидел людей и прежде за жестокость, пусть и частью разума сознавал, что не все они исчадья ада. Сам Чимин — тому доказательство. Однако в эту ночь он возненавидел бывшую чиминову деревню что есть мочи, потому что в глазах его Соечки стояло такое отчаянье, когда тот вылетел из отчего дома, что душа разбивалась на мелкие осколки стылого льда.       Никто. Никто на этом свете не смеет причинять Чимину боль. И Чонгук сделает всё, чтобы его омега больше не плакал с таким горем на лице, в дрожащих губах и сверкающих слезами глазах.       Но Чимин, удивив крайне альфу, бодро поднялся с утра, потянувшись, обнял его тёплыми мягкими руками, всё ещё немного словно стесняясь такого проявления чувств, но при этом со всей любовью и нежностью, отчего внутри Чонгука дикий зверь щенком затрепетал, прижав уши к голове, пока влюблённо поскуливал. А после Чимин упорхнул, бросив, что собирается позавтракать с Тэ и Хоби.       Чонгук теперь же ходит за омегой тенью, пока тот гуляет с малышами, возящимися в снегу, и сгорает от чувств к нему, наблюдая за Чимином в моменты, когда его внимание не сосредоточено на вожаке. Чимин улыбается, потирая замёрзшие ладошки крошки-омеги, клыкасто ему улыбающегося, и сам Чонгук зимним цветком расцветает в улыбке неподалёку, застыв с корзинкой для дров, потому что видит свет, исходящий от омеги.       — Не волнуйся понапрасну, — доносится голос Эфема рядом, и Чонгук оборачивается к отцу. — Чимин сильный омега, характерный, пусть и раненый людьми, должными стать его защитой.       — Теперь я — эта защита, — глухо выдаёт Чонгук, нахмурившись.       — Ты был там в момент склоки? — тихо спрашивает отец, пока Чонгук склоняется, чтобы наполнить корзинку дровами.       — Нет. И не слышал. Я остался неподалёку, а собаки лаяли, отвлекали. Мне порой кажется, будто что-то просто не дало мне услышать этот разговор. — Брови альфы всё сильнее сходятся на переносице. Если бы Чонгук был рядом со своей Соечкой в том доме, от его родителей остались бы лишь ошметки.       Эфем кладёт здоровую руку на спину сына и заботливо поглаживает.       — Чимин изменился, это видно в каждом его шаге, в каждом его вдохе. — Оба альфы переводят на играющего омегу взгляды и застывают. Разглядывают дико растрёпанные волосы, тёплую меховую жилетку, покрасневшие от снега ладони, когда Чимин обкидывается снежками с волчатами. Чонгук с любовью незаметно хмыкает. — Он больше наш, нежели их. И теперь… я думаю, он окончательно для себя всё решил и понял.       Эфем вздыхает, глядя на обеспокоенное лицо сына, сжимающего губы.       — Луноликая выбрала для тебя замечательную пару, Чонгук, — вкрадчиво произносит отец, поглаживая его по щеке. — И всё будет хорошо. Верь в путь, приготовленный для вас.       Чонгук медленно кивает отцу, однако в груди что-то сдавливает от тревоги, когда альфа поднимает взгляд к Чимину, разрумянившемуся, расслабленному. Но в его запахе всё равно сквозит усталая горечь. Альфа нервно внутри мотыляет от беспокойства хвостом.       — Я верю, — шепчет едва слышно Чонгук, схватив Эфема за руку.       В его присутствии он кажется себе маленьким волчонком, но отец смотрит спокойно, и покой разливается в чонгуковой душе, наконец позволяя достигнуть равновесия.       Луноликая всегда знает, какой путь для её детей окажется самым что ни на есть верным, пусть трудным и поучительным.

☆☆☆

      Намджун перемалывает в ступке сладко пахнущую высушенную траву, смешивая с корнем солодки. Чимин застыл рядом с ним, шершавым камешком шлифуя бусинки перед тем, как покрасить их. Бета молчаливо давит на него, словно ждёт, пока Чимин заговорит сам, но тот молчит.       — Это?.. — всё же не выдерживает Джун, указывая пестиком в сторону бусинок с дырочкой посредине.       — Для Чонгука. — Чимин вздыхает, не отрываясь от своего занятия. — Я знаю, что на Йоль вы не готовите подарков, но мне… хочется сделать ему приятно.       — Ему вдвойне будет любо, что ты стараешься для него, — улыбается Намджун, с теплом глядя на Чимина, а на его щеках появляются притягательные ямочки.       — Трудно быть шаманом? — вдруг спрашивает Чимин. — Я так понял, что у тебя не будет семьи и… детей, — неловко почёсывает он щёку пыльными пальцами.       Намджун понимающе хмыкает, продолжая изготавливать лекарство.       — Нет, меня это не тяготит. Никто не запрещает мне любить и жить с кем-то. Никто не встаёт против моей воли обрести пару, просто мне пока не время. Стая — и есть моя семья. Каждый рождённый в ней волчонок — и мой ребёнок тоже.       Чимин хлопает глазами, а после понимающе улыбается. Рядом с шаманом ему комфортно, потому он спокойно продолжает своё занятие.       — А есть тот, кто тебе нравится? — прищурившись, спрашивает он, вынуждая Намджуна встрепенуться и застыть.       — Ах ты любопытный… — тоже сощуривается Джун, тыча в плечо Чимина пестиком, отчего омега разражается смехом от щекотки.       — Твоё сердце не может быть не занято! Ты целиком состоишь из любви стаи, но должен быть кто-то особенный!.. — продолжает упрямствовать Чимин, хихикая. Он впервые видит, как лицо Джуна становится по-настоящему молодым и трепещущим от темы, заведённой ими. — Скажи мне, скажи, Намджун! Кто он? Омега или альфа? Ты ведь можешь выбрать любого! — пыхтит Чимин, когда бета пунцовеет и пихает его ногой в бедро, вызывая новый приступ смеха.       — Не скажу!       — Тогда я тебе тоже не покажу готовый подарок! — юлит, шкодит Чимин, собирая свои бусинки, почти готовые к покраске.       — Не скажу! И не надо мне ничего показывать!       — А что это вы тут делаете? — проскальзывает в вим из-за полога любопытная мордашка Юнги. Его вздёрнутый нос трепещет, вынюхивая что-нибудь интересное. — Чимин, что это такое? — быстро преодолевает он расстояние, оставляя комки мгновенно тающего снега на холщовом материале, коим устлан земляной пол вима.       — Не суй свой нос, мелочь, — невозмутимо прячет Чимин в тряпицу будущий подарок, а Юнги тут же принимается канючить, выспрашивая.       И лишь мгновение спустя омега замечает неладное: Намджун поспешно отводит от Юнги взгляд, словно того здесь и нет. Чимин округляет глаза и губы в задумчивом «О», а шаман переводит взгляд ставших янтарными глаз в сторону очага.       — Альфа, значит, — прикусывает Чимин в шкодливой улыбке нижнюю губу, а Юнги, словно вымахавший за осень на добрых десять сантиметров в росте, выпячивает возмущённо грудную клетку. Намджун совсем отворачивается, но Чимин всё же умудряется разглядеть вспыхнувшие кончики ушей за длинными каштановыми волосами.       — Пойдём, Чимин, — обиженно дует губы Юнги, скрестив руки на груди. — Тэхён звал тебя к ужину.       — Сейчас, — прикусывает омега губу, косясь на Джуна. Юнги фыркает разобиженно из-за того, что его болтливой волчьей душе не рассказали секрета, а после, щипнув Джуна за плечо, уносится из шатра в снежный вечер.       — Альфа, значит, — повторяет тише он, глядя на прямую спину Намджуна.       — Альфа, — шепчет тот, не поднимая глаз. — Но ещё не настало нужное время.       — Ты всегда знаешь свою судьбу? — интересуется омега, присев поближе. Джун тихо кивает.       — Не всегда сразу, но это узнал… давно. Когда родился Юнги, Урдина мне всё показала, несмотря на то, что прошлый шаман ещё был жив.       Чимину кажется, что в голосе Джуна он ощущает тоскливую горечь. Знать, кто будет для тебя важным, но пока ещё не доросшим до нужной точки, видеть его непоседливым мальчишкой на пути к становлению взрослым альфой… Сколько же меж ними лет разницы?.. Чимину вдруг становится грустно, он поджимает губы. Намджун, будто прочитав вопрос в его глазах, шепчет:       — Двенадцать лет нас разделяют. Когда Юнги станет взрослым, я буду стариком.       — Разве тридцать лет — это старик? — опешивает Чимин, Намджун лишь нервно отставляет ступку. Бета тихо вздыхает, и омега решает больше не травить ему душу расспросами.       Лишь тихонько касается костяшек на его кисти и заглядывает в гаснущий янтарь глаз.       — Ты ведь сам говорил: на всё своя воля.       Шаман вяло улыбается Чимину, а тот стискивает его ладонь, желая поддержать. Какова же порой судьба… жестока. И ничего с этим не попишешь.

☆☆☆

      Йоль подкрадывается к нетерпеливому ожиданию Чимина, и сердце его предвкушённо дрожит от того, что эта ночь станет по-настоящему волшебной. Чимин не сразу смог взять себя в руки после того их с Чонгуком тревожного и ранящего путешествия, но всё же, проплакавшись и осознав тот край, омега понемногу излечивается от горькой печали. Рана в груди затягивается ужасающе медленно, но всё же затягивается, и самым главным лекарством к тому становится любовь. Волков вокруг друг к другу, к нему, к лесу, любовь Чонгука, светящаяся в глазах альфы каждый раз, когда он окидывает Чимина взглядом. И сам он старается приглушать эту боль, пусть и даёт себе время для того, чтобы восстановиться.       Однако никакие тревоги и печали не способны разрушить воодушевление омеги из-за подкравшегося долгожданного праздника. Потому Чимин лучисто улыбается, когда Хао на него беззлобно ворчит, чтобы не дёргался, пока ему разрисовывают лицо. А Чимин не может не улыбаться, глядя на рыжие пятна лисьей морды, изображённой в чертах таты Чонгука.       Рядом, хохоча, Хосок расчерчивает оленьи пятнышки на висках Тэхёна, и хочется уже наконец взглянуть на того, тихо, беззвучно посмеивающегося, вторя звонкому хохоту Хосока.       Тепло. Несмотря на то, какой крепкий за стенами вима мороз, Чимину очень тепло. Даже в груди что-то эфемерно и трепетно дрожит, будто тонкое, но обжигающее пламя свечи.       Когда омеги заканчивают с раскраской лиц, то, нарядив Чимина в жилетку и подхватив под руки, вытаскивают прочь из вима Хао, чтобы утянуть поскорее. Старший омега неторопливо идёт, отставая от молодняка, и Чимин машет ему рукой, обещая скоро встретиться на празднике.       В общинном доме, где собралась и втиснулась вся стая, их встречает Сокджин с изображённым на его лике медвежьим оскалом, громко приветствует с улыбкой, растянувшей пухлые губы.       — Прощаемся со старым годом, входим в новый с улыбкой! — выдыхает альфа, прежде чем поочерёдно поднести к губам омег настоянное для праздника ежевичное вино. Первым на правах супруга отпивает Тэхён и звонко целует Джина в губы, отчего взгляд Сокджина пьянеет похлеще, чем от настоя, и вспыхивает.       Хосок, держа руку Чимина, отпивает свой глоток, а после сам омега приближается к Сокджину. Он робко улыбается, помня, с какой опаской прежде альфа Тэ к нему относился, но тот вдруг белозубо улыбается Чимину, вынуждая в сердце теплеть ещё пуще.       — Добро пожаловать в новую зиму! — выдыхает Джин, поднося к губам Чимина плошку с вином, и омега от души отхлёбывает.       Горячная сладость прокатывается по горлу и ошпаривает терпким теплом его желудок, Чимин жмурится, облизывая губы, а после торопится в огромный вим, чтобы не задерживать тех оборотней, что ждут своей очереди позади. Хосок, умчавшийся вперёд, мелькает белыми беличьими щеками и тянет им ещё по чашке вина, тут же впихивая оную в ладони Чимина. Огонь внутри, подпитанный вином, всколыхивается искрами в районе солнечного сплетения.       Альфы тарабанят по полу ладонями, заводя мотив песни, омеги кружатся рядом с ними, возводя ладони к открытому широкому потолку шатра, куда от костра уходят дым и снопы оранжевых искр. Чимину кажется, что внутренности нестерпимо дрожат, что он заражается общим восторгом и воодушевлением, а потом отпивает ещё один щедрый глоток вина, принимая объятия после от близнецов, стиснувших его руками по очереди.       Голоса волков сплетаются в неповторимые мелодии, перестукивания лап, хвостов и ног с руками, отражаются в биении сердца. И то ли дело в особенной праздничной ночи, то ли в вине, то ли в том, что сердце Чимина, слившись с множеством других, изменило ритмы своего стучания, но он ощущает себя частью чего-то огромного. Организма, существующего исключительно из-за целостности, и маленькая деталька колотящегося сердца наконец дополнила его. Чимин ощущает себя при деле, нужным, важным, оберегаемым.       Когда близнецы тащат их с Хосоком, сажая на плечи и дурачаясь. Когда Юнги звонко, пока не видит старший брат, расцеловывает его в щёки. Когда Хосок и Тэ держат его за горячие от жара вина и костра ладони. Когда Чонгук полыхающим взором с восхищением окидывает его через весь шатёр, буквально заставляя душу нестерпимо гореть, как горит центральный костёр — сердце поселения, символ вожака, а Эфем, мягко улыбнувшись, пока проходит мимо беснующихся оборотней, проводит отеческим движением ладони по его взмокшей пояснице.       Чимин, скинув жилетку, ведь здесь нестерпимо душно, сам тянется к танцу. Он ощущает жжение в венах, нуждой толкающее его заполыхать, принимая прикосновение волков, приглашающих его ближе к огню. Его тело двигается само собой, разукрашеное лицо слегка стягивает, а музыка чужих голосов чарует, вынуждая окунуться гораздо глубже, чем раньше.       Быть может, Чимин наполовину и правда принадлежит им по крови. Это до сих пор не даёт покоя, вот только омега не решился кому-то рассказать, так как сам ещё в смятении от данной новости. Быть может, Чимин целиком принадлежит им.       Лесу.       Волкам.       Луне.       И потому та привела его к Чонгуку, зная, что Чимину не место среди людей, они попросту омегу душат.       Но как же хочется, чтобы на сегодня эти мысли покинули его голову, пусть там останутся лишь жар костра, сладкий привкус на языке от ежевичного вина и танец, доходящий до границы дикости.       Чонгук, прежде беседовавший с Намджуном, застывает, уставившись на Чимина. Даже не замечает подошедшего тату, бережно тронувшего его за локоть. Всё внимание его внутреннего зверя сосредоточенно на танцующем омеге. Тот вскидывает руки к отверстию в шатре, будто направляет искры, кружится, смеётся, полностью отдаваясь сегодняшней ночи. И сердце Чонгука колотится сумасшедшей птицей, тянет его к Чимину поближе, не в силах справиться с чувствами и неистовым желанием обхватить его руками прямо сейчас.       Чонгук едва дышит, неотрывно любуясь им с разливающейся под кожей страстью. Невыносимо красивый. Драгоценный, родной.       — Он готов, — произносит Хао рядом, мягко улыбаясь. И Чонгуку не нужно объяснять.       Чимин окончательно распахнул ставни своего сердца, стал неотъемлемой частью семьи, впуская их в душу и выпуская наконец себя из клетки. Чонгук улыбается, сжав ненадолго отеческую ладонь, счастливо, сверкающе, всем естеством.       — Готов, — глубоким голосом подтверждает альфа, и Хао, хихикнув, подталкивает сына к его паре.       Чонгук бездумно, будто его тянет канатом, торопится к омеге. Чимин, весь взмокший от танца, отпускает руку Тэхёна, удерживаемую прежде, и протягивает с улыбкой к альфе, приметив его приближение. Чонгук обхватывает его резко, почти выбивая дух из омежьего тела, а Чимин только хохочет. Их разукрашенные лица сталкиваются, когда соприкасаются в горячем жесте губы, Чимин зажмуривается, стоит Чонгуку оторвать его от пола и покружить, обвивает руками за шею, мягко поглаживая позвонки пальцами.       Краска смешивается на губах, две волчьих морды перемазываются, горчат в поцелуе, и Чимин зачарованно вздыхает, позволяя Чонгуку скользнуть мокрым языком в рот. Жмётся крепче, целует слаще, а сердце глухим звуком тарабанит в чужую грудную клетку.       — У меня есть для тебя подарок, — шепчет прямо в губы омега, вынуждая Чонгука опешить.       — Ты — мой самый главный подарок, — отрывисто выдыхает слова альфа, не в силах наглядеться на сияющее лицо и счастливые глаза.       Чонгук сделал то, что было для него даже важнее, чем просто забрать омегу и сделать своим. Чонгук сумел сделать его счастливым, он ощущает всё то, что полыхает внутри Чимина. Всю любовь, что он выпускает в мир и задыхается ею.       — Это-то понятно! — хохочет Чимин, щипая его за щёку. — Кое-что более осязаемое.       — Хорошо. Давай, дари, — скалится Чонгук, опустив Чимина на ноги, но не выпуская из объятий.       Чимин, всё же выкрутившись из хватки альфы, обхватывает его за руку и отводит в сторону. Взволнованно выдохнув, ныряет ладонью за пазуху, чтобы выудить оттуда нечто, зажав в кулаке. Он, вздёрнув взгляд на Чонгука, с интересом наблюдающего за каждым движением, протягивает ладонь, раскрыв её.       На руке оказывается браслет из небольших бусин, явно сделанных вручную, на каждой разукрашенной бусине покоится изображение волка, луны и солнца, листьев и огня. Чонгук затаивается и бережно подхватывает браслет, вертит его в пальцах, упиваясь тем, как кропотливо, с каким терпением выполнена работа. Чимин, молчаливо забрав украшение, завязывает шнурки на чонгуковом запястье, задержав, кажется, дыхание от волнения. Он смотрит лишь на длинные узловатые пальцы альфы, мягко проходясь по ним собственными, когда завязывает шнурок.       — Спасибо, — вкрадчиво шепчет Чонгук, вокруг них перестаёт существовать всё: исчезают звуки, волки, всё целиком, оставляя лишь контакт двух пар глаз. — Это самый замечательный подарок.       Чимин зардевается и что-то смущённо ворчит, отводя взгляд, но Чонгук, подцепив его подбородок пальцами, обращает на себя внимание, с обожанием рассматривая лицо омеги. А после с нежностью целует его губы. Чимин, обвив пояс Чонгука руками, подаётся навстречу, с чувством отвечая на ласку.       Праздник яркими вспышками охватывает их и танцами, и вином, но Чонгук замечает нетерпеливость Чимина, его украдкой брошенные жаркие взгляды, его глубокие трепетные касания к нему. И, улучив момент, альфа переплетает их пальцы, чтобы увести прочь, пока остальные поглощены празднованием. Они двумя призраками ускользают из общинного дома, под ногами хрустит снег, пока добираются до своего вима, и Чимин звонко смеётся, когда Чонгук потирает его зябнущие плечи, ведь омега оставил жилетку в буйстве празднующих волков.       В их шатре темно, очаг приглушённо исторгает теплые волны, но гораздо горячее воздух становится меж ними, как только альфа и омега остаются наедине. Чонгук покрывает лицо Чимина поцелуями, а тот оглаживает плечи, стискивая их пальцами. Ласка омеги осыпается на жилистую шею альфы, он жмётся к нему доверчиво, обнимает, нараспашку оставив душу, проводит пальцами по предплечью и запястью, теперь увитому его собственным подарком.       Чимин смотрит чуть снизу очарованно-влюблённо, приоткрывает губы, будто что-то хочет сказать, но лишь улыбается. Чонгук целует его нос, его скулы, щёки и уши, желая впитать каждым миллиметром кожи, втянуть неповторимый свежий запах, обхватить его целиком и поселить в своём огромном волчьем сердце.       Дрожаще вздохнув, Чимин толкает Чонгука на шкуры, и тот подчиняется. С него торопливыми стеснительными движениями стягивают рубаху, Чимин на четвереньках ползёт к альфе. Едва дыша и краснея, наверное, всем телом, когда осыпает дрожащими поцелуями пухлых губ ключицы и плечи Чонгука. Тот оглаживает заднюю сторону шеи и ухмыляется, не в силах прекратить им любоваться. Чимин кусается, довольно больно, но это лишь подкидывает дров в огонь разума Чонгука, и тот жарко выдыхает, стоит омежьим зубам сомкнуться на его смуглой коже, в груди горит, а живот сводит подкрадывающимся желанием.       — Мой демон, — шепчет Чимин, одновременно с нежностью оглаживая его живот, всё ещё робко, но очевидно жарко, в то же время колко кусая его твёрдую грудь. — Мой альфа…       — Лишь твой, — выдыхает ему в ответ Чонгук, обхватывая ладони Чимина и покрывая пальцы воздушными поцелуями.       Чимин оставляет на его коже дорожку следов, скроющихся утром из-за регенерации, но омегу мало это волнует — он плавно спускается укусами и мокрыми поцелуями к низу живота и смущённо застывает. Но после, будто победив себя самого, тянет пояс чонгуковых штанов. Альфа задыхается, возбуждение тяжелеет комом в его теле, вынуждая оттопыривать ткань брюк, и не проходит незамеченным то, как Чимин, истомно вздохнув, стискивает собственные бёдра. Он касается горячим взглядом альфы, и тот приподнимает таз, позволяя себе быть ведомым, если этого желает его Соечка. Чимин сглатывает слюну, смотря на налитый член Чонгука, показывающий всю степень желания.       Склонившись, он, по всей видимости, решает окончательно свести альфу с ума: полными губами чутко покрывает до одури чувствительную плоть лаской, обжигает всполохами суматошного прерывистого дыхания, прежде чем лизнуть самый кончик. Чонгук, одурманенный его внезапной настойчивостью, откидывает голову назад, его живот, напряжённый донельзя, дрожит от желания, а Чимин вдруг, обжигая его контрастом, остро кусает внуреннюю сторону бедра, вынуждая Чонгука зашипеть, после чего шипение перерастает в низкий стон.       — Издеваешься, — низко, грудным голосом смеётся Чонгук, а после ахает, когда Чимин обхватывает головку его члена мягкими губами.       Чонгук почти звереет. Он уже готов прижать Чимина к шкурам, содрать с него одежду, оставляя абсолютно нагим, и заставлять его отрывисто, умоляюще стонать от каждого своего касания. Но вместо этого Чимин поражает альфу, доводя до грани безумия. Его губы скользят по плоти, язык огибает выступающие венки. Пусть он не может взять Чонгука целиком в рот от неопытности, пусть задевает чувствительную кожу зубами, но это самая лучшая для Чонгука ласка, его желание, его чувства, подталкивающие к этому, — ценнее многого.       Чонгук стонет, позволяя кусать, облизывать себя, и дуреет, хватая руки Чимина, чтобы прикусывать пальцы. Он хочет, хочет до падающих комет с неба, задыхается, бормочет просьбы Чимину, а после и вовсе силком сажает его на себя сверху. Дёргано стягивает с омеги рубаху, ощущая, как намокли его штаны на ягодицах, кусает в ответ на дразнящие ласки припухшие чиминовы губы и порыкивает в его рот, распахивающийся от того, как альфа сжимает упругие ягодицы. Они кусают друг друга, тут же зализывая укусы, шумно дышат, захлёбываясь обилием эмоций, переплетают пальцы и трутся телами.       Чонгук избавляет Чимина от последней преграды, отбросив штаны подальше, трепетно оглаживает влажные ягодицы и мягкие бёдра, сажая на себя удобнее. Омега запрокидывает голову, позволяя исцеловывать и покусывать изгиб шеи, где в будущем на его коже будет запечатлена метка Чонгука, а через мгновение тягуче и громко стонет, не сдержавшись, когда пальцы альфы вторгаются в него. Он цепляется за вожака, кусает плечи, щёки и губы, двигаясь навстречу пальцам, и это сводит Чонгука с ума.       Широко проводя языком по соску Чимина, Чонгук больше не в силах держаться: ему мало, он так голоден до своей Соечки, что не насытится и за всю жизнь, а тихий шёпот ласковых слов, промолвленных омежьим голосом, создаёт нехватку воздуха и сдавливает грудь.       Чимин хнычет, стоит Чонгуку притиснуть головку к его анусу, и едва ли сам не насаживается на плоть, помня, что с ним ранее творил альфа, бросая в шквал удовольствия и дурмана. Чонгук едва дышит, сквозь его губы то и дело вырываются нетерпеливые низкие стоны, когда возбуждение входит в Чимина целиком. Перед взором — лишь он, и Чонгук упивается раскрасневшимся чиминовым ликом, целует в подбородок, когда рот омеги распахивается от ощущения заполненности. Чимин сжимает его изнутри стенками, и Чонгук весь взвинчивается от напряжённого удовольствия, стоит омеге самому двинуть бёдрами и простонать.       Плавные движения тела сплетаются с негромкими, но постепенно всё же нарастающими стонами обоих. Обхватив Чимина за узкий пояс, альфа упивается его поцелуями, позволяя приподниматься на дрожащих коленях и опускаться вновь, когда член проникает в него с влажным липким звуком. Пальцы Чимина впиваются в волосы альфы, сжимают их в кулаке, пока шершавые ладони последнего трепещуще оглаживают взмокшую спину.       Чимин ускоряется сам — у него сегодня крайне мало терпения. Он, сжимаясь вокруг Чонгука, обхватывая его за шею руками, рвано движется, то позволяя плоти войти как можно глубже, то почти вынуждая головку выскользнуть из узкого плена. Распахивает от удовольствия губы, закатывает бесконечно красивые глаза. Чонгук не знает, может ли влюбляться в него ещё больше, и с каждым стоном всё же оказывается покорён ещё пуще, а сердце почти глухо затихает от едва слышимых выдохов омеги.       Обхватив Чимина за ягодицы, наконец берёт дело в свои руки, доводя того до отрывистых всхлипываний, беспомощных постанываний и мольбы непонятно о чём. Вспыхнув удовольствием вслед за не выдержавшим альфой, Чимин дрожаще расслабляется в его руках.       Они лежат на шкурах, переплетя конечности, пальцы и сердца, Чимин сонно смотрит в глаза альфе, пока усталость не сморяет его. И тогда, смежив веки и вздохнув, Чонгук утыкается носом в его лоб, чтобы замереть в сонливой дремоте.       И Чонгуку снится плач-трава, и это тревожит, потому что ива и луна должны глубоко спать. Он хмурится даже во сне, хотя не может ничего понять и уловить.