Рано или поздно это станет опасно

Мост «Немезиды» был пуст, за исключением массивной фигуры Повелителя Десептиконов, возвышавшейся перед главным экраном. Призыв Саундвейва прозвучал как холодный, безличный факт. И теперь Старскрим стоял у входа на мост, ощущая, как его внутренние системы наращивают обороты в тревожном ритме.       Он вошел. Его шаги эхом отдавались в металлическом полу. Мегатрон не оборачивался, а стоял позади, спиной к нему. — Вы звали меня, повелитель? — голос Старскрима прозвучал выше обычного, выдавая нервное напряжение.       Тишина в ответ тянулась невыносимо долго. Наконец Мегатрон медленно развернулся. В его оптиках не было ни ярости, ни привычного презрения. Лишь глубокая, всепоглощающая усталость. — Подойди, Старскрим. — Его голос был тихим, почти разговорным, и от этого по спине сикера пробежал ледяной ток. Это было неожиданно. Страшно. Старскрим сделал несколько неуверенных шагов вперед, остановившись на почтительной дистанции. — Я… я принес отчет о последних добытых шахтах и добытом энергоне, — залопотал он, пытаясь захватить инициативу, вернуться в привычные рамки командира и подчиненного.       Мегатрон медленно покачал головой, прерывая его. —Нет. Не сегодня. Отложи свои отчеты. — Он сделал паузу, изучая Старскрима так, будто видел его впервые. Или в последний. — Мне стало интересно. Пройдемся.       Он не стал ждать ответа, двинувшись к огромной арке, ведущей в обсервационную палубу — длинный, затемненный отсек с панорамным остеклением, выходящим в бездну космоса. Старскрим, ошеломленный, поплелся следом, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног, но он не понимал такого поведения своего лидера.       Они остановились перед черным полотном, усеянным звездами. Мегатрон сложил руки за спиной. — Скажи мне, Старскрим, — начал он с убийственной мягкостью. — Как ты думаешь, что является главной причиной того, что я до сих пор терплю твое… существование в моих рядах?       Старскрим замер. Его процессор лихорадочно проигрывал десятки возможных ответов — лесть, оправдания, клятвы верности. Все они казались вдруг до смешного бесполезными. — Мои… стратегические способности? Моя преданность десептиконов? — выдавил он наконец.       Мегатрон издал короткий, низкий звук, больше похожий на скрежет, чем на смех. —Нет. Не преданность. Её здесь нет. И не способности. Они… ограничены. — Он повернул голову, и его взгляд стал тяжелым, как свинец. — Я терпел тебя потому, что твои амбиции, как ни парадоксально, служили мне. Они держали в тонусе всех остальных. Они были постоянным напоминанием о том, что расслабляться нельзя. Ни мне, ни им. И как я тебе как-то сказал я позволял тебе строить свои козни лишь потому, что мне было интересно наблюдать за твоими провалами. Это было порой занятно и ты вызывал у меня хоть какие-то эмоции. Но ты видимо забыл, что... —Мегатрон сделал театральную паузу: — Ты для меня был не более чем инструмент.       Он сделал шаг ближе. Старскрим невольно отступил, почувствовав холод, исходящий от корпуса лидера. — Но знаешь, что происходит с инструментом, который перестает быть острым и начинает лишь царапать руку того, кто его держит?       Старскрим не нашел, что ответить. Ужас, холодный и плотный, сковывал его системы. — Его… меняют? — прошептал он. — Иногда, — Мегатрон кивнул, и в его оптиках что-то вспыхнуло. — А иногда его просто ломают. Чтобы он больше никому не мог служить. Даже в качестве дурного примера.       Он снова повернулся к звездам, словно потеряв к нему интерес. —На сегодня все. Можешь идти. Старскрим стоял, не в силах пошевелиться. Это был не выговор. Не наказание. Это было что-то новое. Что-то окончательное. И по мере того как он, запинаясь, пятился к выходу, до него медпенно доходил ужасающий смысл произошедшего. Это был не разговор. Это был диагноз. И приговор. И Мегатрон уже взялся за его рассмотрение.