Рано или поздно это станет опасно

      Мегатрон после этого направился к себе, дверь в его личные покои закрылась, блокируя внешний мир, где оставаясь наедине с собой он мог обдумать и принять решение и по большей части он к себе никого сюда не пускал, кроме разве что Саундвейва, к которому он обращался, но сейчас он хотел остаться один. Никто не знал, о чем думал он когда остаётся наедине с собой и это было для него хорошо. Они видят в нём только лидера десептиконов, но не видят дальше этого. Тишина в комнате была оглушительной. Он не видел перед собой Старскрима как трусливого предателя, а того, кто таким стал от войны и потерь, когда он помнил его молодого, безрассудного и яростного сикера, с которым он познакомился ещё до вражды с Оптимусом. Он в целом похож на него в том, что он тоже вызывал у него огромное разочарование. Он учил Старскрима тысячами лет и за это время он познавал его, а в начале это было особенно интересно.              Из этих лет он знал каждый изгиб его крыльев, каждую нотку в его голосе — от подобострастного визга до полного ненависти шипения. Старскрим всё это время воевал с ним на одной стороне вопреки всем сложностям. Он был к нему привязан как к той самой сломанной вещи, с которой связано так много воспоминаний. Не так, как это бывает у автоботов, нет... По своему. По-десепиконски. — Что с тобой случилось? — Мысль пронеслась сама собой. — «Когда амбиции съели твой разум, оставив лишь жалкую, алчную оболочку и тень того, кем ты для меня был?» Он хотел направить его на их дело быть стоящим наставником для своего ученика. Он поворачивал его в обратную сторону, когда Старскрим тыкался мордой в тупик, словно маленький, слепой спарк, но тот, не понимая своей глупости продолжал тыкаться в тот тупик. Он ощущал часто свою огромную силу, но ощущал и нечто ещё... То, цену чего они с Оптимусом хорошо понимали. Ответственность. Он с того момента первой их встречи ощущал ответственность за Старскрима и желание не только его подчинить. Подчинение старшим это необходимая жертва для того, чтобы быть под их покровительством. Власть будоражила его, но когда он понимал, что Искры его соратников, а особенно Старскрима и Саундвейва в его руках, это заставляет его собственную наполняться ощущением тяжести от осознания своей полной власти, с которой приходит полная ответственность. Но он знал, что это слабость. Именно она позволяла Старскриму снова и снова преступать чёрту. Потому что он в глубине надеялся... На что? Что тот одумается? Вернётся к тому сикеру, каким был когда-то? Это была иллюзия и мечта и он всегда это знал. Это глупо, опасно и ничем хорошим не закончится. Хотя он никогда не говорил об этом Старскриму, но он думал, что он сам догадается. Они с ним прошли слишком многое и слишком далеко зашли, чтобы от этого отказаться и Мегатрон заметил, что он погрузился в свои воспоминания: как он встретил его в первый раз, смотрящего на него с восхищенным и наивным взглядом, как он назначил его своим заместителем, каждое их задание, каждый его успех и провал, когда он еле-еле плёлся потрёпанный, когда он пытался предать его, а в ответ ему доставалось. Он это делал потому что зол, но лишь на то, что Старскрим его только разочаровывает. Хотя никто кроме разве что Оптимуса не вызывал у него стольких эмоций. Хотя Шоквейв говорит что это слабость, но пусть думает так. Он будет считать по-своему. Шоквейв бы наверняка сравнил его с неудачным экспериментом, а Нокаут — с болезнью и зависимостью. — Что с тобой делать? — вопрос прозвучал не вслух, а в его процессоре. Он был обращён не к тому, кого он когда-то считал... Нечто большим. — Почему это так сложно? — спросил он себя. Я убивал кучи других автоботов и предателей десептикоов, не менее достойных стратегически, не моргнув оптикой.              И тут он с отвращением и облегчением озвучил ту истину, которую никогда не озвучил бы вслух и при ком-то: Старскрим, кроме Саундвейва был константой. Он оставался с ним надоедливым, опасным, но постоянным и таким... знакомым? Он привык его видеть рядом с собой и они стали частью одного пазла. Без одной жалкой такой детальки пазл будет выглядеть менее целостно. Перед ним стоял выбор не стратегический, а выбор моральный. Мегатрон мысленно перебирал варианты. — Казнить? Поступить так, как требует стратегия и логика власти, но стереть одну константу? Это будет означать уничтожить часть собственной истории. Убить того, кто с ним был столько времени. Это оставило бы после себя тишину, к которой он, как он с удивлением осознавал был не готов. Унизительное наказание? Избить? Он к тому привык и это его не удивит. Лишить титула, оружия, низвести в класс прислуг, наравне с вехиконами? Но Старскрим не сломался бы и стал ещё злее. Изгнать? Вышвырнуть с Немезиды? Но это не решение, это отсрочка. Он либо попадётся автоботам и униженный, сдаст их базу врагу. Да и он почему-то не хотел, чтобы автоботы с ним что-то сделали. Разум говорил одно: «он — пробоина в корпусе корабля. Он, проблема, которую надо решить, иначе мы все утонем». «Он никогда не изменится и его следующее предательство будет последним для тебя лично». «Его смерть станет сигналом для всех: никто не неприкасаем. Никакие прошлые заслуги не спасут от возмездия.» Это был единственный верный и логичный путь повелителя десептиконов.              Но память и Искра шептали другое. Напоминая о том сикере, кто сражался с ним в первых битвах против автоботов и о том, как он раненый, прикрывал его тыл. Он выпрямился и его выражение снова стало непроницаемым. «Привязанность это слабость, а слабость это смерть» Он не мог себе позволить такую роскошь. Эта слабость была недостойна его. Эта... ностальгия по тому, что было утрачено безвозвратно. Также как и Саундвейв, он тот, кого он ценит больше остальной массы. Но если Саундвейв с ним равен по опыту и годам, он может за себя постоять и во всем разобраться и быть уверенным, то Старскрим именно что неравен ему. И по возрасту и по опыту и по положению. Он не учил его тысячами лет, а встретился в бою и он тот, кто мог с ним сражаться на равных. — Я отношусь к Старскриму как... — Он не договорил, потому что не хотел произносить это слово. Решение на было принято. Он пережил множество боёв, но самый сложный бой был впереди и это бой с самим собой.