Forbidden Temptation

Риндо всегда казалось, что его брат не такой, как все. Он видел это с самого детства — ещё со времён игр в песочнице — уже тогда Ран был другим. Ему не нравились обычные детские забавы: прятки казались скучными, загадки — неинтересными, а та же песочница и вовсе вызывала раздражение. Впрочем, как и многие люди вокруг. Даже будучи мальчишкой, он уже умел смотреть на людей свысока — пусть и не в буквальном смысле, но одного только взгляда его фиалковых глаз хватало, чтобы надоедливая ребятня разбегалась в стороны. Это умение он пронёс через годы, став юношей. Риндо же, на перевес, всегда смотрел с восхищением и тихим восторгом — но не на мир вокруг, а на него. Он помнит тот момент особенно чётко: один из бывших главарей Роппонги захлёбывается в собственной крови, а Ран — с ослепительной улыбкой — продолжает наносить удары. Риндо тогда казалось, что эта ночь не закончится никогда, потому что он не видел ничего красивее, чем лицо старшего брата, залитое кровью и вспыхивающее в свете полицейских мигалок. Эта мысль не казалась странной. Как и то, что Хайтани всегда замечал малейшие детали. Он знал, что Ран любит кофе — без молока, но с одной ложкой сахара. Что в драках старший любит дразнить и насмехаться, но если разговор затягивается дольше, чем нужно, — раздражался. А это почти всегда заканчивалось переломами у оппонентов. Что в одежде он следует своему особому вкусу: мог надеть дешёвые брюки и дорогущий плащ от Saint Laurent — но терпеть не мог зелёный цвет и атласную ткань. Его любимое время года — зима. И пах он так же: морозным воздухом и первым снегом; затянутым небом и хрустящими сугробами. Риндо же был воплощением весны — той самой, что ещё не проснулась окончательно, но уже принесла долгожданное тепло и свет. Той самой, что идёт сразу после зимы. Он никогда не задумывался об этом всерьёз — они ведь братья, всю жизнь рядом — неудивительно, что знают друг друга до мелочей. Вот только Риндо ошибался. И понял это слишком поздно. Когда Рану было семнадцать, у него появилась девушка. Не мимолётная пассия из клуба — нет — это были настоящие, серьёзные отношения. Он носил её сумку, провожал до дома, звонил, если на районе становилось опасно, и просил не выходить. Ран заботился о ней. А Риндо впервые ощутил дикое желание раскрошить ей череп. Он видел её только издалека, ни разу не разговаривал — но ненавидел всеми фибрами души. Казалось, она скребёт по его мозгу своими длинными ногтями каждый раз, когда появляется в поле зрения. Каждый раз, когда Ран упоминает её имя. Каждый раз, когда приторные духи этой девчонки перебивают запах его зимы. Поначалу Риндо не понимал, в чём дело. У Рана уже бывали женщины, но ни одну из них он не впускал в их жизнь: не приводил домой, не предлагал чаю, не улыбался при них. Неужели теперь всё по-настоящему? А даже если и да — то что с того? Люди строят семьи, быт, рожают детей, в этом ведь нет ничего плохого. Он пытался отгонять эти мысли, а если не получалось — то старался хотя бы игнорировать, как назойливых мух. Но разум упрямо шептал одно и то же слово: «Предатель» Эта мысль разбивала его юношеское сознание на осколки, которые так и норовили уколоть побольнее. Предатель? Причём тут это? Ран — его брат, он ведь не может его предать? Они связаны кровью, одним путём, одной жизнью. Вот оно… Жизнь. Ран ведь не бросит его ради девчонки? Не решит начать всё заново — вдали от Роппонги, от крови, от него? Завяжет с криминалом, съедет в другой район — если не город. Там будет чистый лист с любимой девушкой, а Риндо останется здесь — один, на том самом пепелище за которое они так отважно боролись. Не прошло и недели после этих мыслей, как несчастная пассия оказалась в отделении неотложной помощи. Кто-то толкнул её под машину. Какая жалость. И как назло — на том перекрёстке не оказалось ни одной камеры. Так же, как не осталось шансов у местных шлюх отобрать у Хайтани их право быть вдвоём. Риндо всегда был тише в их дуэте. Больше думал, чем говорил, и умел докопаться до сути. Ему понадобилось шесть минут, чтобы продумать план. Два дня — чтобы осуществить. И ещё месяц — чтобы осознать: это была не боязнь потерять брата. Это была ревность. Сколько времени уйдёт, чтобы до конца осознать и принять эту мысль — неизвестно. Чувство чуждое, пугающее, доселе неизведанное. Неужели всё это время он не просто восхищался, а… влюблялся? Да бред. Такого не может быть. Не может ведь?.. Стоя перед зеркалом, он не узнавал собственного отражения. В глазах смешались шок и неверие своим же доводам, а внутри души — если она и была — проходился ураган. Это его брат всегда был особенным, не таким, как все. А он — Риндо — самый обычный. Так как же в его, судя по всему, воспалённой психике зародилось такое извращённое чувство? Неужели это — нормально? Что, все влюбляются в родственников? Да нет блять, это чушь собачья. Он умывается ледяной водой, кожу натирает так словно снять с себя хочет, надеясь отрезвиться, и выходит из ванной. Вот только столкнуться с ним лицом к лицу прямо сейчас — оказывается труднее, чем он мог ожидать. Ран, как всегда, спокоен. Слишком спокоен. Такой родной запах снега тут же окутывает с ног до головы, вызывая мурашки. Только глаза сверкают чем-то странным — хищным, тягучим, манящим, как взгляд змеи перед броском. Риндо опускает глаза и неловко отходит в сторону, освобождая проход. Но даже когда дверь за братом закрывается, он продолжает ощущать этот взгляд на себе — будто невидимые пальцы держат его за горло, ласково так, но пугающе. Он даже не догадывается, что Ран знает его слишком хорошо. Знает все невербальные сигналы, все мысли, все движения. — Она умерла, — говорит он за завтраком. Так спокойно, будто обсуждает погоду. Риндо молчит, взгляда не поднимая. А Ран — словно змей-искуситель — не отводит своего. Он знает, что сейчас чувствует брат. Он знает всё.