Предзнаменование Злосчастья

– По традиции – первые дамы, – прогремел оглушительный женский голос. Ужас, который испытываешь во время жеребьёвки, не стоит выходного, который устраивают в дистрикте в этот день, учитывая, что Санеми всё равно пойдёт работать дополнительно и возьмёт ночные смены. От одного только слова Голодные игры у него стынет кровь в жилах. Жатва всегда была самым неприятным событием в году, не беря во внимание её следствие. Одного парня и девушку заберут для сражения на арене, где только один из двадцати четырех участников может вернуться. Санеми работал охранником в местной больнице, каждый день стоя возле одного и того же 229-го кабинета терапевта, иногда бродя вдоль коридора и проверяя палаты на буйство пациентов. Генья хотел устроиться к нему, но для начала ему нужно закончить школу, а уже потом думать о заработке. У них в Дистрикте было не так плохо, как в том же двенадцатом или одиннадцатом. Санеми оглядывается по сторонам, чтобы посмотреть на людей. Шинобу со своими приёмными сёстрами с неуместной улыбкой на лице успокаивает Аой, проводя рукой по её спине и что-то нежно приговаривая. Санеми задержал на ней взгляд, потом ещё раз и перевел его на парня с багровыми волосами, неловко разговаривающего с Канао. Этот мерзавец Камадо всегда его раздражал, но сейчас было не время выходить из себя. Генья рядом с ним теребит края рубашки и кусает до крови свои губы. – Трибутом из восьмого дистрикта будет... – Койнацу опустила руку в просторную глубокую чашу с именами и вытянула небольшую белую бумажку. – Кочо Шинобу. Санеми показалось, что в этот момент земля остановилась. Четыре года назад Канаэ Кочо вызвалась добровольцем вместо своей сестры, когда имя Шинобу прогремело в первый раз. Она прожила больше трёх дней без еды, каждый день борясь с другими трибутами, но погибла от ранения в грудь и разорванных лёгких. С того момента ничего не было как прежде. Он обещал ей защитить её младшую сестру. Санеми поднял голову и увидел, как Шинобу с убитым видом поднимается по лестнице и выходит на сцену. Её лицо почти не меняется, но он видит, как подрагивают её руки, а на лбу выступает пот. Санеми пронзает невыносимая ярость, и ему приходится приложить много усилий, чтобы не наброситься на миротворцев и не придушить их на месте. – Итак, теперь, – Койнацу возвращает внимание к себе, отвлекая людей от рыдающих трёх маленьких и на первый взгляд одинаковых девочек. – Мужчины, – она достаёт вторую бумажку и произносит имя. – Санеми Шинадзугава! Генья рядом с ним задыхается, не веря в услышанное. Нет. Всё не может быть настолько плохо. Санеми выталкивают люди из толпы, и он в шоковом состоянии поднимается к Шинобу и становится с ней рядом. Его младший брат переглядывается с приёмной сестрой вызванной девушки, пока их общий друг по имени Танджиро пытается помочь им прийти в себя. – Пожелайте удачи нашим трибутам! – наигранно весёлым голосом велит Койнацу. В ответ звучат слабые аплодисменты местных жителей, которые почти все знали Шинобу и Санеми. – Мы отправляемся через три минуты, у вас будет время попрощаться с близкими, – говорит их ментор, Химеджима Гемей. Гемей был слепым из-за лихорадки, которой переболел в детстве, но стал победителем 53-х Голодных игр, которые он прошёл ещё совсем молодым. Противник пытался перерезать ему горло железной проводкой с лезвиями, но Гемей удержал его руки, заработав большой шрам на лбу. Капитолий сошёл с ума, когда слепого выбрали на роль трибута, но с его победой рамки к отбору на Жатве упали ещё ниже. Шинобу кивает ему и с пустым лицом проходит в другую комнату. Санеми остаётся в этой.

***

Шинобу упирается руками в книжный стеллаж и испускает тяжёлый вздох. Когда ей было четырнадцать лет, Канаэ вызвалась добровольцем на Голодные игры 61 года. Шинобу даже не успела попрощаться с ней, так как Канаэ не оставила ей на это времени, заняв его наставлениями на будущее о том, как бы она хотела, чтобы Шинобу нашла себе настоящую любовь. Она всё говорила и говорила, а Шинобу слушала и не могла выдавить из себя ни слова. Когда Канаэ погибла на арене, всего через несколько часов кто-то устроил поджог в их доме. В комнате родителей. Конечно, в новостях передали, что это был несчастный случай – утечка газа, но каждому было очевидно, что это сделал Мудзан. Кибуцудзи, садист, которому приносят немыслимое наслаждение страдания других. Шинобу не погибла в тот день только по причине того, что она осталась рыдать недалеко в лесу из-за смерти сестры. Санеми был с ней в тот момент. Они не поддерживали друг друга, просто... просто были расстроены. Шинобу нашла Канао, пока тушила пожар в доме. Родители этой девочки сказали, что огонь перекинулся на часть дома, в которой проживала Канао, а значит, Шинобу виновата в этом и обязана понести ответственность. Таким способом они сбагрили свою дочь чужому человеку. Может, не совсем чужому – раньше Канаэ и Шинобу часто угощали девочку едой или гуляли вместе на улице, что видели её родители. Шинобу, которая только что потеряла своих родителей и сестру, приняла Канао к себе, не понимая почему. Может быть, она была разбита потерей, может быть, пожалела её, это не имело значения. За четыре года они сблизились и помогали друг другу при любой возможности. Шинобу начала учиться и работать в больнице педиатром, где познакомилась с Нахо, Киё и Суми – невероятно похожими друг на друга девочками. А чуть позже она встретила Аой. Во время Жатвы на 62-х Голодных играх, когда обоих очень молодых родителей девочки вызвали на арену. Шинобу всю ночь её утешала, пригласив в своё поместье, из которого Аой больше не пришлось уходить. – Это слишком несправедливо, – хриплым голосом произнесла Канао. Шинобу убрала руки со шкафа и подошла к девушке, обнимая её за плечи. Она четыре года потратила на то, чтобы помочь людям вокруг себя не развалиться на части. Она четыре года выжигала улыбку на своём лице, чтобы её сестры научились справляться с болью внутри них. Ей было плевать насколько это разрушает её саму – пока Канао и остальные справлялись. Они бы могли выдержать свою горечь, но горечь Шинобу никогда. Она сама то её еле выдерживала, что можно говорить про двенадцатилетних девочек. – Тебе нельзя отчаиваться. Ещё не время, – твёрдо сказала Шинобу. Шинобу не хочет думать про Санеми. Она научилась не думать про него и забывать в нужный момент. Даже сейчас она не представляет, как он сидит в комнате и прощается со своим братом, как говорит ему быть сильным, как обнимает его... – Тебя назвали! Там будет двадцать четыре человека! Многие из них всю жизнь готовятся к Голодным играм, я не могу не волноваться... – Я не прошу тебя не волноваться, – утешает её Шинобу. – Я прошу тебя не терять веру в меня. Аой, в отличие от Канао, не была её приёмной сестрой, удостоверенной документами, по этой причине её не пропустили. Шинобу хотелось увидеть её перед отправкой в Капитолий, но не удерживало вера в то, что она собирается вернуться. – Как я могу не терять веру?! – восклицает Канао, впервые показывая столько эмоций. – Сначала Канаэ, теперь ты... – Канаэ была слишком доброй девушкой для этих игр, – с болью объясняет Шинобу, обнимая девушку и прижимая крепче к себе. – Время вышло! – миротворец хватает Шинобу за плечи, до боли их сдавливая. – Выходи к чертям отсюда! – Канао, я собираюсь вернуться.

***

– Что ты планируешь делать? – нервно спрашивает Гэнъя, бродя из одного конца комнаты в другой. Санеми сам не знает ответа на этот вопрос. Он обещал Канаэ, что позаботится о Шинобу. Он пообещал ей это в тот день, когда наорал на миротворца, пытаясь получить возможность сказать пару слов на прощанье своей подруге. Он бы орал так и дальше, если бы Шинобу не прорвалась через своих родителей и не подошла к миротворцам со словами о том, что «Санеми их дальний родственник с отклонениями в развитии». Ох, как он тогда разозлился. Гнев прошёл в тот же момент, когда он понял, что благодаря этому его пустили в комнату, в которой он опять стоит прямо сейчас. Не изменилось ровным счётом ничего, кроме того, что Санеми больше не был заплаканным семнадцатилетним мальчишкой, а считал себя взрослым двадцатилетним мужчиной. Он бы пожертвовал собой ради Шинобу без задней мысли, если бы не его брат. Единственный человек из его семьи, который пережил Мудзана. Этот ублюдок пытался остановить гражданское восстание в восьмом дистрикте и ужесточил правила до той меры, которую никто соблюдать не смог. Семья Шинадзугава была самой бедной даже среди бедных, а Кибуцудзи ненавидит таких как они. – Я не знаю, – бормочет он, зарываясь руками в волосы и начиная тянуть их, пытаясь успокоить себя болью. – Я, блядь, не знаю. Генья смотрит на него с жалостью и болью. Впервые он видит такой взгляд у своего брата, и Санеми уже ненавидит его. – Ты можешь победить... Ты сильный и ловкий. Санеми ненавидит то, что слышит совершенно другие вещи. Генья должен понимать, что каждое слово имеет под собой двойное дно: Ты победишь = она умрёт. Я помогу ей = я пожертвую собой. Я буду стараться = я буду резать людей. Каждое. – Я не буду действовать против неё, – с твёрдостью в голосе произносит Санеми. Генья быстро кивает несколько раз, выкручивая пальцы в руке. – Но если с ней что-то случится, ты же будешь стараться до последнего? Что-то случится = Она умрёт. Санеми тяжело сидеть и сдерживать приступы тошноты, которые накрывают его каждые примерно несколько секунд диалога. Если бы рядом не было Геньи, его бы давно уже вырвало. Шинобу его лучшая подруга, которую он любит уже несколько лет на расстоянии, пускай она четыре года не обращает внимание на его существование. Он не собирался отказываться от неё из-за сложности жизни или угробленных мечтаний. Двадцать четыре трибута, два лучших друга и только один может выйти с Арены живым. – ДА КАКОГО ХЕРА?! – Санеми срывается с места и переворачивает стол. Может не значит произойдет. Генья вздрагивает, со страхом переводя взгляд то на миротворца, то на своего брата. Санеми не хочет вести себя так, возможно, в последний раз, когда он видит Генью. Срыв агрессии подавляется горечью в душе. Санеми прислоняется спиной к стене, утыкаясь взглядом в пол. Если бы Санеми родился на три месяца раньше, то перерос бы Голодные Игры. Сегодня 4 июля, а 29 ноября ему должно было исполниться 21 год, и он бы больше никогда не участвовал в Жатве. Только приходил бы переживать за Генью и других своих близких. Кочо повезло ещё больше – её день рождения был в самом начале года, в феврале. Но ей восемнадцать, а значит, дата рождения роли уже не играет. Санеми знаком с Шинобу с одиннадцати лет. Тогда им дали наказание в виде дежурства в школе, и, убирая классы после занятий, они встретили одного кретина, специально приходившего и портившего им порядок самыми глупыми способами: разливал воду из ведра, рассыпал мел и рвал бумажки. Когда Шинобу опередила его в желании наорать на парня и врезать метлой, тогда-то Санеми и понял, что им нужно держаться вместе. Её взрывной характер идеально сходился с его отбитым настроем к людям. Чуть позже Шинобу познакомила его с Канаэ – наверное, самым добрым человеком в мире, которого когда-либо встречал Санеми за всю свою жизнь – а Санеми представил им Генью. С тех пор так было всегда: Шинобу творила какие-нибудь глупости, а Санеми их поддерживал. Потому что рядом с ней было интересно, участвовать можно было вдвоём, а ругали только её. Это же Шинобу. Санеми в основном негласно выступал в роли страховки на случай, если девушка встрянет в неприятностях, из которых не сможет выбраться. Тогда Санеми в костюме рыцаря на белом коне прискачет ей помочь. Он помнил, как тело Канаэ доставили обратно в Дистрикт-8 в большой подарочной коробке, как делали со всеми погибшими трибутами. И только с того момента Шинобу полностью перестала разговаривать с Санеми. Он приходил к ней, а она быстро проверяла, нет ли у него ранений, и закрывала дверь. Он встречал её в городе, а она отводила глаза. – В таком случае, разумеется, я буду всеми силами цепляться за возможность победы, – тихо ответил Санеми, отводя глаза. – Но дело в том, что я не собираюсь позволять ей так просто сдохнуть на этой чертовой арене. Генья дрожащими руками вцепился в брата. – Генья, прошу, ты должен справиться со всем. Меня не будет рядом, но ты должен... Я... – Конечно, – пробурчал Генья ему в плечо. Тишина повисает в комнате, сгущаясь вокруг них и обволакивая словно зыбучие пески. Санеми мог бы задохнуться в них. – Время! – к ним врывается миротворец. Санеми уже представляет, как бьёт ему лицо, хватает Генью и Шинобу за руки и тащит подальше от миротворцев, от Капитолия, от Мудзана. – Ты должен победить, ты должен вернуться... – скулит Генья, крепко держа Санеми. – Я знаю, что я должен, – Санеми уже стоит в дверях, пытаясь запомнить своего брата. – Но я также должен помочь Шинобу.