Низменность бытия

Дни начинают быстро холодать, хотя листва деревьев всё ещё яркая. Мадара даёт всё ещё строящейся деревне довольно очевидное название. Хашираме нравится. У него морщинки смеха и свет в глазах. Лёгкое напряжение никогда не покидает его плеч, но Мадара не против на самом деле. У самого вечно руки готовы к бою. Они пытаются, разве это не главное? — Знаешь, я хотел кое-что сказать, — прерывает воцарившуюся тишину Хаширама. Не отводя взгляда от залитых солнечным светом листьев, Агат хмыкает, давая понять, что слушает. — На счёт поста Хокаге, — говорит мужчина с заминкой. Агат чуть прикрывает веки и косо смотрит на Хашираму. — Я бы хотел отдать это место тебе, Мадара, — разговор принимает неожиданно откровенный поворот. Во всём виноваты полные надежды глаза Сенджу. Весь он, кажется, светится каким-то неземным сиянием. Агат недоверчиво фыркает. Что за… Это слишком некомфортно мило для Мадары и он решает разрушить эту нежную атмосферу, как можно скорее. — Нет, спасибо, сам носи эту уродскую шляпу, — издевательски отмахиваясь рукой, отвечает Агат. Лицо Хаширамы тут же мрачнеет. Ни следа от яркого, лучистого чувства, заставляющего его выглядеть очень соответствующим своему прозвищу божества. — Она не уродская, — спорит Хаширама, скрещивая руки на груди. Агат ухмыляется. — Такая уродская, что слово уродская придумали, когда посмотрели на неё. Возмущённый крик Хаширамы заставляет смеяться непривычно счастливо. Может быть, Мадара всё-таки привыкнет к миру и он перестанет казаться обманом и ловушкой. *** Агат тошнило от мира. Сводило с ума спокойствие вокруг, пока она сама застряла в войне. Диссонанс от несоответствия был похож на гендзюцу, которое невозможно развеять. На ложь, которую приходится терпеть и принимать. Но Агат тошнит и от войны. Это не та тошнота, как от болезни. Нет болей в животе, предупреждения в слюновыделении. Агат вся замирает, плечи деревенеют, мышцы черепа странно дёргаются, будто в попытке отвести уши назад. Мадара в этот момент больше похож на пойманное дикое животное. Слышны тихие, почти механические стоны и вскрики. Шаринган вертится в спокойной манере, пока во рту Мадары плещется кислота. Верх-вниз. Верх-вниз. Верх-вниз. Пространство вокруг нетронутое и уютное, красивое даже. Это выглядит так неестественно на фоне происходящего. Фигура Кенты ритмично вдавливает тело маленькой светловолосой девочки в чистый свеже-вымытый деревянный пол. Кто бы раньше сказал, что скрип половиц будет самым мерзким звуком на свете? Картина выжигается в голове Агат и рябит, накладываясь поверх всего, на что упадёт её взгляд. Она видна, когда он отводит взгляд на потолок, а потом на окно. Агат с поражением на лице сжимает свободную руку в кулак. Перчатка слегка скрипит. Недостаточно громко, чтобы отвлечь Кенту от его занятия. Мадара крутит в руке гунбай так, будто он ничего не весит, хотя разорвала пару связок. А потом ломает ребром веера позвоночник шиноби, прямо поперёк нарисованной Учивы. Крови поначалу не так уж много. Брызги по краям Гунбая с налипшими мелкими кусочками кости. В глазах девочки, лежащей под чудовищем ничего нет. Ни благодарности, ни боли, ни обиды. Ничего. Только слезы катятся по бледным щекам. Скрипа больше нет. Агат вжимает в руку девочки кунай, а потом отворачивается и почти бежит на выход. Мадара прав, мира не существует. Мадара ненавидит, когда он прав. Он ненавидит то, как убийства успокаивают тоску в костях, остужают кипящую кровь. Шаринган и тот кажется спокойным. Агат совсем не чувствует его резь под веками. С другой стороны, возможно, она просто настолько привыкла, что не замечает боль. Мадара один из лучших шиноби, сильнейший человек в клане и второй за его пределами. Уступает Хашираме только за счёт его исцеляющего фактора. Мадара почти изгой. Его боятся, как маньяка. Его осуждают, как предателя. О Мадаре говорят, что хотят, несмотря на то, что совсем его не знают. Так что какая разница, если жалкая куча скотского двора видит, как он плачет. Мадара существо войны. Был зачат на войне, был рождён во время войны, вырос на войне. Война почти что родитель Мадары и супруг. Он не знает жизни вне войны, он не умеет без неё жить, хотя ненавидит её всей оставшейся в душе человечностью. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Сверкающими капельками слезы падают прямо в лужу чьей-то крови. — Ненавижу быть правым. Никто не отвечает на слова Мадары. Может боятся, может стесняются, может… Просто не хотят. Изуна всё также приходит ночью, но Агат не заботится. Сладкий голос пролетает мимо ушей, а касания ледяных пальцев попросту не чувствуются. И Изуна злится. Его тягучий, колдовской тембр срывается на фальцет. Вместо нежных прикосновений пальцы цепляются за массу волос и дёргают, пока лица Мадары и Изуны не становятся друг против друга. И тогда Изуна рычит что-то невразумительное и гневное, брызжа слюной и смердя гнилостным запахом изо рта. Когда совсем нет сил Мадара просто смотрит. Смотрит в чёрную пустоту глазниц брата, не пытается вытереть лицо или не вдыхать воздух. Но иногда Агат набирается смелости и, отвернувшись, игнорирует Изуну. Не позволяет трупу себя развернуть, закрывает глаза и пытается думать о хороших вещах. О том, как солнце освещает кроны деревьев и волосы Хаширамы. Как чувствуется прохлада Нака после тренировок. Вкус грибного супа Каору-ба-чан. Как пищат новорождённые птенцы ястребов. Не сказать, что это заглушает визги Изуны. Посмотри, что ты натворил, Нии-сан! Посмотри! Посмотри на меня! ПОСМОТРИ! Совсем не заглушает, но помогает игнорировать. Посмотри! Посмотри, ведь ты можешь смотреть! Аники, посмотри!!! Мадара не смотрит.