Перелом

Утренние лучи солнца пробивались сквозь тонкие светлые шторы в комнатушку на втором этаже небольшого трехэтажного здания. Ласковый летний ветер, врываясь в распахнутое настежь окно, небрежно развевал ткань в такт то более мощному, то более слабому порыву. Рука, стянутая бинтами, тянется к окну, с силой захлопывая его. Хватается за телефон, который заверещал одновременно с пробуждением своего хозяина. Начало нового, ничем не отличающегося от массы предыдущих, дня. Глаза открываются против воли. Слабая, ленивая оболочка, в простонародье называемая телом, неохотно поднимается с постели и на полусогнутых ногах, будто автоматически, движется в сторону ванной комнаты. Достигнув которой, хозяин бренной плоти смотрит в зеркало, ловя зрительный контакт с отражением, и улыбается тому приветственно. Но глаза двойника сквозят пустотой и холодом, а искусственная, выточенная до идеала за годы чертовой жизни улыбка искажает лицо, делая его лишь более уродливым. Осаму Дазай не всегда был таким. С одной стороны. С другой — всегда. Умывшись и приведя в порядок непослушные, каштановые волосы, сменил старые бинты новыми, уже привычно пряча уродливые шрамы и изъяны под марлевыми повязками. Еще некоторое время стоит на месте. Собирая крупицы сил, чтобы заставить себя в очередной раз выйти в мир и провести в нем еще один день. Лишь спустя несколько мысленных уговоров взять себя в руки, все же выпрямляется и, выключая свет, покидает пределы ванной, возвращаясь в пустую, серую, обставленную лишь самым необходимым комнату. Осаму, так уж вышло, снял квартиру-студию по велению Чуи, с которым в последнее время стал на удивление много пересекаться. Мелкий, где-то слишком раздражительный, где-то слишком шумный проныра стал слишком часто пытаться влиять на его жизнь в последнее время. Даже занавески выбрал Чуя. А в последний раз, когда заходил сюда, вовсе начал причитать, что Дазаю стоит купить более яркое постельное белье, потому что это, видите ли, не гармонирует с остальным интерьером, который, по его словам, тоже был отстойным… И самое хреновое, что помимо этого вопроса у него и впрямь совершенно не осталось забот… Долгое время у них было настолько много проблем, что Дазай позабыл, насколько скучной способна быть размеренная жизнь. Над небом Йокогамы уже давно не сгущались тучи, не летали неизвестные объекты, желающие уничтожить город. Спокойное, стабильное существование, которым все наслаждались. Достоевский мертв, враги разгромлены, опасность миновала. А в случае, если что и случится, то Ацуши, который теперь работал в паре с Акутагавой под присмотром Чуи, уже достаточно силен для того, чтобы не дать этому чертовому городу рассыпаться на кирпичики. Все. Мать его. Стабильно. И что теперь? Каковы перспективы? Умереть в одиночестве, потому что та милая официантка из кафе тебе не даст, даже если ты останешься единственным мужчиной на земле? Умереть какой-нибудь иной смертью, наложив на себя руки, все в том же одиночестве, потому что не то что официанточка, кажется, ни одна женщина не согласиться разделить с тобой столь чудный миг. Почему? Потому что женщины любят все усложнять. Им подавай цветы, рестораны, подарки, жизнь… И он бы, честное слово, все это дал! Да он бы такой любовью это чудное создание окружил! Что она забыла бы в этом мире обо всем, кроме него! Но ведь после всего этого та все равно не прыгнет с ним с крыши многоэтажки. Не ляжет под поезд утреннего метро. Не согласиться выстрелить ему в голову в тот момент, когда он выстрелит в голову ей. А к чему тогда это все? Впрочем, вопрос риторический. Ведь даже смерть уже не является целью как таковой. Потому что хотел бы он, черт возьми, действительно умереть, то уже сделал бы это тысячу раз, невзирая ни на какие обстоятельства. Он бы уже давно гнил в канаве, пока его тело разлагается под гнетом времени. О нем бы уже и не вспомнил никто, желай он действительно оставить этот бренный мир. Но он все еще здесь. Все еще жив, и старается найти в этом действии хоть какой-то смысл. И с каждым днем он бьется о стену понимания, что никакого смысла попусту нет. И с каждым днем чувствует, как ему становится все хуже. Как каждый подъем с постели дается ему все сложнее.

***

Выйдя из дома, Осаму поморщился. Солнечные лучи слепили глаза, а жар Йокогамского солнца обдавал кожу жгучим теплом. Светлые брюки и рубашка, которые прятали кожу от прямого попадания солнечных лучей, не помогали. На улице было чертовски душно. Опять хотелось умереть. Прямо сейчас расплавиться под навязчивым пеклом, позволив небесному светилу поглотить себя целиком. Какая, наверное, болезненная бы это была смерть: испечься заживо под влиянием горящего, бесконечно огромного шара. В отличие от Дазая, люди, окружавшие его теперь, когда он покинул стены дома, радовались летнему безоблачному дню. Вон девочка идет вместе с мамой по противоположной улице, цепляясь маленькой ручкой за аккуратные пальцы. Та смотрит на нее сверху вниз и улыбается ласково, что-то оживленно рассказывая. Интересно, какого это, быть родителем? Несколько раз Осаму представлял себе возможность обзавестись семьей, вот только каждый раз его в дрожь начинало бросать на этапе осмысления первых же трудностей. Дети, как принято говорить, дар человеческий. Некоторые даже находят в этом смысл всей своей жизни. Но смог бы в ребенке найти смысл он сам? Смогло бы это дать ему необходимый стимул, чтобы жить дальше? В этом Осаму чертовски сильно сомневался. Ведь эти создания, только недавно пришедшие в мир, светлые и чистые, достойны иметь рядом с собой хороших, ответственных и добрых родителей. Вряд ли ребенку бы понравилось доставать своего отца из петли пятничным вечером, когда, придя после уроков домой, тот увидел бы очередную попытку своего отца сбежать подальше от всех этих мирских забот. В общем, идея отпадает. Можно было бы пойти по пути дядюшки Шисуо, который уже открывал свою кофейню, мимо которой Дазай проходил прямо сейчас. Приветственно помахав знакомому, мужчина средних лет, как обычно, перекинулся с детективом парочкой дежурных фраз и поспешил скрыться за дверьми заведения подальше от жара, которым пылал раскаленный асфальт. У Шисуо нет ни жены, ни детей. Он зарабатывает на жизнь тем, что любит, и, кажется, никогда не начинает утро без улыбки на лице. Дазая, возможно, что-то такое устроило бы. Вот только пройдет лет десять… как лично он будет себя ощущать в этом одиночестве, приправленным редкими посетителями заведения? Тут ведь дело не в том, чем ты занимаешься, а скорее в том, кто ты есть. Осаму пошел по пути трудоголика, пусть и трудиться совершенно не любил. Он занимался скорее тем, что у него хорошо получалось, где мог задействовать все свои аналитические и мыслительные способности. Это он умел. И поэтому он находился там, где находился. Из этого следует третий вариант. Уйти с головой в работу. Вот как раз мимо проходит мужчина в деловом, строгом костюме. Смотрит на часы, после чего вновь упирается взглядом в дорогу и ускоряет шаг. Видно, опаздывает. Несколько других, похожих на него людей, шли с разных сторон переулка, каждый спешил очутиться в своем офисе с кофемашиной и кондиционером, дабы впустую потратить еще один день. — Осаму! Так вот, дело тут, опять же, в тебе самом. Каждому человеку нравится что-то определенное и подходит что-то свое. — Дазай, ало, просыпаемся! Кто-то выбирает семью, кто-то карьеру, кто-то славу, кто-то что-нибудь еще. Другие же пытаются это все объединить, но вот только людей, у которых получится, — единицы. — Будешь игнорировать меня, я тебя собью! Но счастливы ли эти люди на самом деле? Что их все-таки заставляет подниматься с утра с постели и выходить из дома? Откуда они берут этот ресурс? — Дазай, ты совсем дебил? — громкий звук гудка автомобиля заставляет Осаму остановиться и поднять голову на причину столь резкого и неприятного шума. Перед ним стоит автомобиль спортивной марки черного цвета. Окна затонированы, поэтому владельца он не видит, но зато голос узнает моментально. — Эй, коротышка, ты чего подкрадываешься? Пассажирскую дверь окутывает красное свечение и прямо перед Дазаем та открывается, позволяя ему увидеть причину своего утреннего негодования и того, кто влез в поток его глубоких мыслей проклятым гудком. Накахара Чуя. На нем сегодня светлая, расстегнутая на шее рубашка и темные, строгие брюки. На голове уже знакомая шляпка, на шее черный чокер, а на длинных тонких пальцах — перчатки. — Садись — подвезу. Чего с тобой сегодня? Ты чуть на красный свет не пошел… — Дазай поднимает глаза на светофор с той стороны дороги и печально вздыхает оттого, что Чуя его просто не сбил. Но от предложения не отказывается, садится рядом и захлопывает за собой дверь. Слишком жарко, чтобы строить из себя недотрогу. — Утро совсем не задалось? — Не сказал бы, — вяло отвечает Осаму, пристегивая ремень безопасности и поворачивая голову в сторону окна. Пейзаж медленно пришел в движение, стоило машине тронуться с места, — мне просто скучно. — Как всегда, — усмехается Чуя, пробираясь на своем авто мимо магазинчиков и переулков, покидая уютный район, расположившийся недалеко от центра Йокогамы. — Как всегда? — переспрашивает Дазай, бросая взгляд на мафиози, ненадолго зависнув в чужом образе взглядом. Что-то сегодня с Чуей не так. Его осанка прямая, руль он расслабленно удерживает одной рукой, второй облокотившись на бортик открытого окна, подпирая голову. Усмехается, но ничего не отвечает, внимательно следя за дорогой. В его автомобиле пахнет терпким, горьким одеколоном. Кондиционер обдает кожу прохладой, позволяя наконец скрыться от летнего зноя. В автомобиле уютно, но Дазай никогда не признается об этом вслух. Как не признается и в том, что сегодня Накахара выглядит слишком привлекательно. Не знай он, насколько Чуя до хрена в последнее время работает, точно решил бы, что тот собирается на свидание. — Куда так вырядился-то? — Дазай решает не утратить возможности не столько подколоть мафиози, сколько узнать, чем тот решил заняться сегодняшним днем. Обычно Чуя выглядит более небрежно. Несмотря на прирожденное чувство стиля и умение сочетать вещи, опять же, сегодня в нем что-то особенное. Вот только что именно, Осаму не понимал. — Ты же опять весь день за бумажками просидишь. — Вырядился? — Чуя вновь усмехается, ненадолго уводя взгляд от дороги. — Да никуда. Но в одном ты не прав. Сегодня мне в кои-то веки подкинули дельце, а значит, сегодня я смогу наконец размять косточки вне офиса. — Дельце? — Дазай на секунду даже оживился, однако Чуя, уведя взгляд обратно на дорогу, лишь вздохнул, подсказывая, что ничего интересного не предвидится. — Ничего особенного. Мои мышки сообщили, что какая-то группировка занимается незаконной продажей оружия на нашей территории. Мори-сан попросил доходчиво объяснить, что так лучше не делать. Поэтому считай, что я еду просто поговорить. — Не то чтобы я горел сильным желанием работать, но если тебе понадобится помощь, то звони. Разговариваешь ты так себе, знаешь ли. — Завались, шпала, — отрезает Чуя, кивая куда-то в сторону колен Осаму. — Достань мне сигарету. От твоего присутствия там не будет никакого толку. Осаму приподнимается, открывает бардачок, и, найдя там пачку сигарет, открывает ее, протягивает бывшему напарнику. Ненадолго оторвав руку от руля, Накахара вынимает из пачки сигарету вместе с зажигалкой. — Совсем заняться нечем, что ли? Детективам работу не подкидывают? — прикурив, Чуя вернул руку на руль. Затянулся, расслабленно выпустив едкий, горький дым в сторону открытого окна, заставляя Дазая задуматься о том, когда Чуя все-таки стал таким. Он не изменился в привычном понимании этого слова, совсем нет. Просто в сравнении с тем Чуей, которого он знал и который сейчас сидел рядом, это было два, таких похожих, но одновременно разных человека. В его движениях появилась зрелость и мужественность. Он уже не так остро реагировал на подколы в свою сторону, не взрывался с пол-оборота. Эта рыжая истеричка оставалась все такой же грубой, импульсивной и эмоциональной, но теперь в какой-то иной стадии. Он уже не был мальчишкой, которого задевал ряд привычных фраз. Это был один из лидеров, на которого ровнялась Портовая мафия. Мастер, знаток своего дела, за которым шли люди. Самые отпетые отбросы, бандиты и головорезы боялись ему в глаза смотреть, разговаривали с ним услужливо. Дазай собирал о бывшем напарнике много сплетен от Ацуши, который уже давненько слишком тесно общался с Акутагавой. Которых в свою очередь, Накахара тренировал, стараясь воссоздать дуэт, который некогда будоражил сознание всей Йокогамы. Двойной черный… Как же давно это было… — Не-а, — спустя секунд тридцать тянет Осаму, облокачиваясь на спинку сиденья и бросая взгляд обратно на окно, — заняться совсем нечем. — У меня планируются выходные на днях. Можем сгонять, присмотреть новый цвет для стен в твоем доме. Я недавно начал лучше вникать в дизайн интерьера и, мне кажется, что тебе подойдут спокойные, но чуть более светлые оттенки. — Почему бы тебе просто не переехать ко мне и не сделать все самому? — А что, ты приглашаешь? Вот даже сейчас. Вот оно. Чуя так не разговаривает. Он взрывается, бесится, но ни в коем случае не заставляет своими фразами тебя пожалеть о том, что ты вообще свой рот открыл. Я изучаю дизайн интерьера и заодно обзавелся личным коучем, который сказал, что нужно быть выше того, чтобы реагировать на Осаму Дазая? Или как это еще объясняется? — Я шучу, не парься. Сам сгниешь в своей берлоге. — Неужели думаешь, я и вправду пустил бы тебя? — Да мне даром твое приглашение не сдалось. Поверь, если захочу, то приеду без него. — Тебя солнце так сильно нагрело, что ли? — Да закройся ты уже, придурок. Сам же говоришь, что заняться нечем. Чуя цокает, после чего скидывает окурок в окно, а радио делает громче. Дазай следит за каждым его действием и отчего-то усмехается в ответ этой реакции. Нельзя сказать, что, то, каким Осаму видел Чую, не нравилось ему. В этом было что-то притягательное, но одновременно с тем — пугающее. Раньше Чуя пусть и не так часто появлялся в его жизни, но каждый раз его было очень много. А вот сейчас его не хватало даже тогда, когда он находится рядом. Такой вот парадокс, именуемый Накахарой Чуей.

***

— Бывай, — выкрикивает мафиози, закуривая очередную сигарету, и, зажимая ее в зубах, провожает бывшего напарника долгим, проницательным взглядом. Осаму чувствует его затылком, оттого останавливается у входа в Агентство и, повернувшись к машине лицом, машет рукой. Заведя мотор, Чуя с красивым, характерным для его автомобиля, ревом уносится прочь. Осаму делать ничего не остается. Приходится подняться на второй этаж углового здания, прошмыгнуть в нужную дверь и объяснять коллегам, что опоздал он не потому, что так захотел, а потому что на то имелись серьезные, уважительные причины. — Чего ты разорался, Куникида? — парирует Осаму очередное замечание, отодвигая стул и садясь за рабочий стол. — Будто у нас работы навалом. — Даже если ее немного, это не значит, что мы можем позволить себе на нее не приходить! — Так я же пришел, если ты не видишь. — Куникида, да отстань ты уже от него. Не видишь, устал человек, — лишь одна Акико понимала его. Подойдя к месту споров, девушка опустила две чашки с кофе на стол, заняв места напротив Дазая. — Да и заняться ведь нам правда нечем. Подперев руками подбородок, девушка скучающе обвела взглядом мужчин и опустила глаза на стол, где лежала небольшая стопка документов. Ее волосы слегка отросли, с годами черты лица стали более утонченными и женственными. Ее стиль стал строже, но одновременно с этим выглядеть девушка стала крайне дорого. За ней то и дело ухлестывали кто ни попадя, а она лишь носом воротила, считая, что карьера должна быть превыше дел любовных. К слову, об этом… — Куникида, тебе уже тридцать лет скоро, а ты совершенно не меняешься. Исходя из твоих записей, разве ты не должен был уже жениться и заниматься своим семейным гнездышком, а не Агентство кошмарить? — интересуется Дазай, облокачиваясь на спинку стула и беря в руки любезно предоставленную Акико, чашку кофе. — Часики-то тикают, дружище. — Не так легко найти женщину, которая соответствует моим требованиям, Дазай. Но я рассматриваю варианты. На этой неделе у меня запланировано три свидания, на прошлой неделе их было четыре, — слова Куникиды звучат расчетливо и холодно, что заставляет уголки губ Дазая потянуться вверх, а Акико и вовсе рассмеяться в ответ на слова друга. Ее смех, звонкий и заразительный, разбавляет гнетущую атмосферу жизни. — Ты так говоришь, будто овощи на базаре выбираешь, — произносит девушка сквозь смех. — Женщины, они же любят романтику, ухаживания, поступки. А не собеседования на первом свидании проходить. Ты так никого себе не найдешь. — Как только я буду уверен, что женщина мне подходит, поверь, все остальное приложится. И не тебе мне предъявлять. Сама до сих пор одинока. Ты рожать во сколько планируешь? В сорок? — Ты лучше о матке своей воображаемой, несуществующей жены переживай, а не о моей, — продолжает раззадоривать Йосано, — со своей я сама разберусь. — К слову, о переживаниях, — в ответ на слова девушки Куникида лишь закатывает глаза, после чего меняет тактику и теперь, видимо, решает докопаться до Осаму, который смешливо наблюдал за разгорающимся спором, — Дазай, ты тоже планируешь умереть в одиночестве? — Я просто планирую умереть, Куникида. Но это ненамного легче, чем тебе найти женщину, которая соответствовала бы всем твоим критериям. — Умереть все-таки будет попроще, — пожимает плечами Акико, переводя на Куникиду смешливый взгляд. Но тот все же решив, что он выше этого, поправляет очки и берется за бумажки на своем столе, создавая умелую видимость того, что с головой погрузился в работу. Акико переглядывается с Дазаем, в ее глазах все еще виден задор. Из-за чего тот на секунду забывает о тяжести своего бытия в этом бренном мире. Эти разговоры по утрам придают ему немного жизни. Такие непринужденные и нормальные. Словно все они — обычные люди, живущие свою лучшую жизнь. Кто-то говорит, что в таких мелочах и кроется смысл жизни. Умение радоваться происходящему, умение находить хорошее там, где его, казалось бы, нет вовсе. Навык, присущий только блаженным. Дазай подобное мышление никогда не мог понять. Ведь моменты могут развлечь, подарить покой от собственных мыслей, но никак не породить смысл. Кроется который в совершенно других вещах. Вот взять присутствующих. Куникида придумал для себя цель — найти идеальную жену. Неизвестно, возможно ли это, но, наверное, это дарит ему надежду, дарит мечту. Он любит свою работу, любит читать книги перед сном и выпивать с утра стакан теплой воды с лимоном. Все приоритеты стоят на своих местах, его жизнь структурирована. Акико же находит себя в заработке денег. Чем она там занимается — никому не известно, но помимо работы в Агентстве у девушки за плечами имеется уже несколько стартапов. Она носит на запястье браслет с кулончиком, приносящим удачу, бегает по утрам и любит смотреть фильмы ужасов перед сном. Ее жизнь насыщена и наполнена тем, что делает ее счастливой. — К слову, скоро Кека вернется к нам, — вдруг произносит Акико, смотря на экран своего телефона. Видимо, ей только что написала Изуми с радостными новостями. — Так быстро выходит из декрета? — Говорит, что ей скучно дома. А Кое-сан с радостью позанимается ее сыном, пока она на работе. Кека же нашла себя в семье и материнстве. Мужчина, с которым она познакомилась несколько лет назад, сумел стать для девушки надежной опорой. Он подарил любовь, которой она была обделена. Такую любовь, что она не задумываясь захотела давать ее дальше, родив на свет сына. И пусть домашний быт, вполне очевидно, был девушке в тягость, она продолжала готовить отвратительную еду, пока ее муж продолжал говорить, что готовит она лучше, чем кто бы то ни было. Она любит свою работу, свою семью и своих друзей. Люди — смысл ее бытия. — Кое-сан? — усмехается Дазай, с интересом смотря на девушку. — А что, получше нянечки не нашлось? — И что же с ней не так? — Посмотри на Чую — плод ее великого воспитания. — Стильный, перспективный, находящийся на руководящей должности, красавчик? Ты про него говоришь? — не сдерживая смешка произносит Акико, внимательно смотря в глаза Дазая. — Или мы не о нем? Осаму вздыхает, но браться за переубеждение девушки не спешит, ведь и оспаривать тут нечего. Чуя, пожалуй, самый главный парадокс его понимания жизни. У него нет как таковых целей, нет желаний, но он кажется Осаму намного живее, чем кто-либо еще. Кажется, что его смысл жизни — это просто жить. Так наивно и совершенно не по-взрослому, но черт возьми, как же это вдохновляет. — Я все равно думаю, что оставлять ребенка с Кое так себе затейка, — пожал плечами Дазай. — Но, с другой стороны, не всем же быть хорошими родителями. Девушка смеется, еще некоторое время поддерживая разговор ни о чем, дабы скоротать рабочее время. Куникида же так и ушел с головой в работу, взявшись за заполнение каких-то важных отчетов, оставленных еще вчера Фукудзавой. Отвлекался редко, да и то, только чтобы предложить поработать Дазаю, или выпить очередную чашку уже остывшего кофе, которая благодаря Йосано, периодически появлялась перед ним на столе. Все по заученному сценарию, как и каждый день. Работа, перерыв на обед, недолгий сон в перерыве, снова работа и самое ужасное — возвращение домой. Место, где ты вынужденно остаешься наедине с самим собой, где от удручающих мыслей тебя не отвлекает смех Акико, духота Куникиды, истории Ранпо, который приходит в офис после обеда, делясь очередным раскрытием какого-то убийства. Болтовня Ацуши, пререкания Чуи… Тебе приходиться оставаться наедине с тем, чего ты искренне боишься: самим собой. И в этот момент идея прихватить рыжего коротышку, съездить в строительный магазин, купить чертову краску и поехать к нему домой — перекрасить стены, уже не звучит, как плохая идея. Но духу написать первым не хватает. Неизвестно почему. Просто не хочется показать свою уязвимость, не хочется, чтобы Накахара носился с ним из жалости к его состоянию, которое, Осаму уверен, Чуя видит насквозь. Все это пугало не меньше возвращения домой с пустыми, серыми стенами и совершенно неподходящим к интерьеру постельным бельем. Он не сможет играть в эту игру, где вынужденно будет притворяться нормальным, чтобы никто и ничего не заподозрил. Только не в стенах его квартиры и только не перед Чуей. Пусть уж лучше его бывший напарник будет думать, что ему, Осаму, плевать на него. Как ему плевать на все, что касалось тем, которые были Накахаре близки. Так их связь разорвется быстрее, и Дазай сможет отстраниться от человека, который слишком хорошо понимает, что твориться в его душе. Так будет проще абсолютно всем. — Ты уже закончил? — в промежуток мыслей встревает голос. Дазай отворачивается от окна, за которым все еще светило уже не столь высокое солнце, а небо окрашивалось оранжевым цветом предстоящего заката. — Все уже разошлись по домам. В офисе и впрямь было пусто. Он машинально попрощался со всеми, кто постепенно покидал кабинет, дабы поскорее заняться своими личными делами. Только вот у него дел никаких не было. Оттого он и засиживался дольше остальных, рассказывая байки о том, что ему надо все же заполнить какой-то отчетик, кого-то подождать или у него с кем-то там назначена встреча. Его личная ложь, направленная на то, чтобы показать людям, что он тоже живет. Перед ним, напротив письменного стола, стоял Ацуши. За те годы, что они знакомы, Тигр заметно изменился. Его плечи стали шире, взгляд уверенней, голос не спотыкался о каждое сказанное слово. Перед Дазаем стоял повзрослевший, уверенный в себе человек. Сильный, стойкий, переживший немало дерьма, которое и сделало его тем, кем он сейчас является. — Да, сейчас буду выдвигаться, — протягивает Осаму, но вставать не спешит. Он опускает руки на стол, скрещивая пальцы и поднимает взгляд на Накаджиму. — Ну что, как прошла тренировка? В Портовой мафии все стабильно? — Да, все в порядке, — короткий ответ сопровождается вопросительным взглядом, — или тебя интересует что-то конкретное? — Вовсе нет, — поймали, — ну, вернее, не совсем. Я слышал, что Чую сегодня отправляют на задание. — Да, это правда. Ничего особенного, просто… — Надо поговорить с поставщиками оружия, знаю, — перебивает Дазай, слегка расстраиваясь, что слова Ацуши никак не отличались от информации, полученной от Чуи утром. — Так и… в чем дело? — Ни в чем, Накаджима, — не может дать ни одной причины, чтобы отправиться туда и приглядеть за старым напарником, который один! Ацуши вполне мог бы что-то выдумать! — Все отлично. Бездарь. — Переживаешь за него? — Дазай уже вышел из-за стола, смирившись со слабоумием своего бывшего подчиненного и собирался покинуть это место, как ему в спину прозвучал вопрос. Осаму остановился и полубоком повернулся к задавшему его, мысленно одергивая себя от того, чтобы вслух не высказать Ацуши, какой же он чертов предатель. Переживать за Чую… звучит нелепо. На данный момент Накахара является одним из сильнейших людей, которых знает мир. Его способность невероятна, разрушительна, всепоглощающа. Он столько пережил, заставив свое тело стать практически неуязвимым, что его уже ничем не проймешь. Так же с годами Чуя стал больше думать, из-за чего владение боем и способностью вышли на какой-то совершенно новый уровень. Переживать за него невозможно. Ведь Накахара Чуя непобедим. Даже без использования порчи с ним справится далеко не каждый эспер. — У меня дурное предчувствие. — Осаму отвечает первое, что приходит в голову, но звучит глупо. Рыжая напасть, если захочет, всю Йокогаму за несколько минут с лица Земли сотрет. В таком, как Чуя, не усомнишься. С ним ничего неспособно произойти. — Там действительно пустяковое дело, — что и подтверждает последующий ответ Ацуши. Все думают о Чуе точно так же, как думает о нем сам Дазай. — Да знаю я, — просто он хотел найти повод поехать вместе с Чуей. Как в старые добрые времена, по которым, теперь, в апатии, он начинал слегка тосковать. — Что ж, в таком случае я тоже пойду. Акутагава предложил сходить в кафе, перекусить, надо только кое с чем тут еще разобраться. Запарил нас сегодня твой напарник… — Ацуши еще немного постоял, после чего занял освободившееся место возле окна. Открыл шуфлятку с документами, принявшись что-то искать, переключив внимание с Дазая на бумаги. Тот еще с секунду, другую, на месте постоял, смакуя услышанную фразу. — Мы не напарники, — чужие слова заставляют Дазая коротко усмехнуться. Если честно, то он даже завидовал Чуе, чья жизнь продолжает идти вперед, несмотря на то что сам Осаму остался позади. Наверное, это одна из причин, по которой Накахара к нему все время пристает со своими дурацкими идеями, насквозь пропитавшийся жалостью к бездарной половинке некогда существующего дуэта. — Приятного аппетита. Акутагаве передавай привет. Жалость… Это чувство Дазай испытывал к себе уже долгое время и был уверен, что только оно способно заставить людей тянуться к нему. От правды тут было немного, но Осаму уперто продолжал верить в свою незначительность и мелочность. Он не мог проявить себя, как раньше. Не мог показать, чего стоит. Не мог найти причину, по которой должен существовать дальше, но отчего-то так старательно цеплялся за эту дурацкую жизнь, каждый день находя тот или иной повод отложить смерть на потом. Каждый день новая причина. И поиск этих причин уже изрядно утомлял уставшее, измученное рефлексией сознание. *** Каждый день проходит по одному и тому же сценарию. Пробуждение, работа, дорога домой с остановкой в ближайшем кафе на легкий перекус, сон и опять по кругу. Невероятное однообразие, пожирающее изнутри. Ничего не радует, ничего не хочется. Когда это все уже закончится? Проходя по оживленной улице, Дазай старался держаться в тени домов, чтобы беспощадное солнце не обжигало кожу бесчеловечным зноем. Даже оно не радовало, как не радовало и голубое, безоблачное небо над головой. В сознание врезалось воспоминание, как однажды он сидел в каком-то баре и напившись, начал изливать душу случайному бармену. Тот порекомендовал ему обратиться к психотерапевту… А ведь в тот момент своей жизни Осаму прочитал столько литературы, что мог бы и сам написать диссертацию по психологии. Сам уже не вспомнит почему, но он очень кропотливо старался найти причину своего состояния, но ни один из диагнозов, как ему казалось, под его случай не подходил. Какой-нибудь выряженный в дорогущий костюм кретин скажет, что у него депрессия. Потому что других слов эти люди не знают. Не понимают, что проблема может крыться куда глубже того, что написано в их дурацких учебниках. Что человеческая душа, к сожалению, намного глубже, чем они думают. И максимум, что они могут сделать, так это войти в нее по щиколотку, так, намочить ножки. Но будут делать вид, что с головой окунулись в твои переживания, травмы и проблемы. Они не понимают, что антидепрессанты не помогают, что напичкать лекарствами — не решение, а поговорить — не спасение. Они знают много умных слов, но Дазай тоже их знает. Думают, что понимают людей, но Дазай понимает их в тысячу раз лучше. Они прячут свое невежество за образованием, но оно не помогает им осознать истинную природу человека. Оттого все, что они делают, ему совершенно не подходит как решение. Хоть и, честное слово, детектив был бы счастлив, реши какой-нибудь из этих дядек или тетенек его проблемы. Дай они ему волшебную таблетку, что заставила бы его радоваться утреннему дождю, снежному зимнему дню или белым облакам на бесконечном небосводе. Но увы. Несколько психологов, которых он выбрал для этой важной миссии и которым дал в свое время шанс, выгнали его уже через минут тридцать, навсегда закрыв вход на их бесполезные практики. Придя домой, Дазай наспех разделся, сходил в душ, переоделся в домашнюю одежду, состоящую из серых спортивных штанов и белой майки, и прошел на кухню, которая располагалась в том же самом помещении, где находилась и основная комната. Достал из морозильника крупный лед, из бара в одном из шкафчиков — виски. Соединил это все в бокале, который предварительно подержал в холодильнике и, уставившись на окно, сделал несколько крупных глотков. Единственное, что помогало ему расслабиться после столь тяжелого дня. Он старался много не пить, хоть в последнее время и подмечал, что бокальчик или два уже пропускает не раз в неделю, а каждые два или три дня. Нечто подобное может в скором времени стать для него проблемой, но, пока не стало, он позволял себе прощать не самую полезную привычку. Пройдя в центр комнаты, Дазай опустил бокал с остатками спиртного на небольшой журнальный столик. А сам улегся на диванчик, расположившийся в центре комнаты, напротив телевизора. Весь его досуг — телефон. Увлечения отсутствуют. Однако прежде, чем зайти в интернет и потратить остаток дня на просмотр видеороликов, Дазай ненадолго залип в список своих контактов, останавливая большой палец напротив номера Чуи Накахары. Мнется некоторое время прежде, чем отложить телефон в сторону. Укладывается на спину и накрывает уставшие темно-карие глаза предплечьем. Какой в этом всем смысл? Чуя — не таблетка от одиночества. Не игрушка, способная развлечь. Это человек, причем, единственный, кто удерживает Дазая в этой реальности. Ведь только Чуя за него переживает. Но несмотря на это Дазай все равно отталкивает его каждый раз, боясь, что все зайдет слишком далеко. Когда он вообще начал задумываться о чувствах бывшего напарника? И когда он стал так много времени занимать в голове? Когда-то у Дазая не было столько ресурса думать о подобных вещах, жизнь казалась ему разнообразной, наполненной, цельной. И пусть тогда он так не считал, но теперь, когда делать было действительно нечего, он понял, насколько сильно ошибался в свое время. И понял, что стоило проблемам мира отойти на второй план, как первое, что откликалась в сознании, это его чертов, бывший, напарник. Как всем удается сохранить себя в этом бесконечном потоке рутины? Как люди находят смысл, чтобы жить? В чем этот смысл вообще заключается? Похожие вопросы еще некоторое время крутились в голове детектива, пока сон, подкравшийся исподтишка, не сморил его. Сон — единственное хорошее, что происходило в его жизни сейчас. Никакой тоски, никакой боли, никакого одиночества. Лишь временное, но такое приятное затмение.

***

Вечер плавно сменила ночь. Дневной зной постепенно уходил, оставляя лишь влажность, тяжело повисшую в воздухе, и вязкую духоту. Шумная, раздражающая мелодия звонка телефона не умолкала уже минут пятнадцать, навязчиво пульсируя в сознании спящего. Сквозь сон Осаму не сразу понял, что до него пытаются дозвониться, каждый раз сбрасывая, как ему казалось, надоедливый будильник. Который продолжал безостановочно взывать к чужому разуму, вынуждая все-таки разлепить заспанные глаза. В комнате было темно, на часах почти полночь. На ярком экране виднеется имя. Мори-сан. — Что случилось? — вяло отзывается детектив, отвечая на звонок. Голос совсем сонный, чересчур хриплый, уставший. Но это не смущает звонящего, он лишь молчит несколько секунд, после чего все же решается подать голос: — Дазай, ты дома? — Да, Мори-сан, зачем звоните мне в такое время? — Послушай, — человек по ту сторону трубки снова замолкает, из-за чего Осаму чувствует неприятное напряжение, что щупальцами выползает из устройства и обволакивает тонкими черными нитями. Он никогда не слышал, чтобы босс мафии разговаривал с интонацией подобно этой. — Я думаю, что мне стоит лично тебе об этом сказать… Что не так, непонятно. Но понятно, что что-то не так. Осаму слегка приподнимается, после чего выпрямляется и садится, облокачиваясь спиной на твердую поверхность спинки дивана. Мори-сан всегда разговаривает одинаково. По тому, как он говорит, никто и ни за что не поймет, что творится в больном сознании босса Портовой мафии. Обычно все происходит именно так, однако сейчас Дазай слышит в голосе на той стороне скрежет металла, хруст разбитого стекла, что-то такое, что заставляет осознать моментально — случилось что-то серьезное. — Чуя мертв. И вот заветные слова вклиниваются в сознание вместе с осколками, на которые моментально разбивается его мир. Дазай слышит, что ему говорят, но не понимает сказанного. Его тело замирает, он не может произнести ни слова еще несколько долгих секунд. Пока губы не начинают шевелиться непроизвольно, нарушая повисшую паузу: — Вы шутите? — Дазай не верит сказанному. Его пальцы сжимают телефон мертвой хваткой, удерживают с такой силой, что костяшки на пальцах белеют. — Это никакие не шутки, Дазай, — голос Мори становится грубее, Осаму не может прочитать его реакцию, оттого замолкает, лишь слегка приоткрыв рот в немом шоке. — Похороны послезавтра, я позже сообщу тебе время… Рука падает на диван. Из динамика все еще доносится голос, но Дазай уже не слышит, что ему говорят. Лишь тихое бурчание чужих слов отдаленно проникает в мозг вместе со звоном, который обволакивает черепную коробку, взывая к физической боли в висках. Его дыхание тяжелеет, он не может моргнуть. Подобно речной рыбке, которую выбросили на берег, он совершенно забыл, как дышать. Как он умер? Что случилось? Столько вопросов терялось в сознании, не позволяя мозгу зацепиться ни за одну из них. Он бы умер прямо сейчас. Пусть его разорвет на сотни мясных обрывков. Пусть он прямо сейчас исчезнет. Но пусть Чуя вернется. Пусть это все будет ложью. Он не может умереть. Он ведь не может просто взять и…

***

Как он уснул, Дазай не помнит. Он не помнит, что перелег на кровать. Не помнит, что переодевался и включал будильник. Он открывает глаза, чувствуя, как теплый ветер проникает в комнату сквозь открытое окно. Поднимает глаза, наблюдая, как на фоне неба движутся светлые шторы. Как солнечные лучи проникают в дом, сигнализируя о начале нового дня. Бинты помялись, спать совсем не хочется. Сразу после пробуждения он слышит звон будильника. Как он вообще мог уснуть? Чуя… Воспоминания врезаются в голову клином, из-за чего живот моментально сводит в спазмах, а тело начинает непроизвольно дрожать. Тошнит, хочется кричать, хочется, чтобы все происходящее было неправдой. Он поднимается на ноги, смотрит на время. Восемь часов, тринадцать минут. Обычно в это время он встает на работу. Как же странно… Он не должен был заснуть, после тех новостей, что вчера получил. Он даже не узнал, что произошло. Ноги подкосились и Дазай осторожно сел на край кровати, запуская руки в волосы. Взгляд уставился в пол. Хотелось взять телефон и позвонить Мори, но тело сводило в мелких судорогах, из-за чего он не мог даже подняться. Эта новость ощущалась больно, тяжело. Ощущение, будто изнутри вырвали часть тебя, скомкали, растоптали и то, что осталось, засунули обратно. Оставляя это что-то гнить внутри, пожирая внутренние органы. Это чувство было ему так знакомо. Он уже испытывал нечто подобное, когда умер его старый друг. И честное слово, меньше всего на этом свете он хотел испытать нечто подобное снова. На глаза только сейчас начинают наворачиваться слезы. Дазай не верит в происходящее, но не находит ни одной чертовой причины сомневаться. Чуя… Дазай никогда не задумывался о дне, когда получит эту новость. Он был уверен, что покинет этот мир куда раньше, оттого даже не задумывался о том, что все может произойти с точностью наоборот. Чуя ведь был сильным, стойким, внутри него горела жизнь, его глаза всегда смотрели на мир с принятием всех его пороков и недостатков, принимая каждый безоговорочно. Чуя всегда любил жить, это было его главным достоинством и недостатком. Они через столько вместе прошли, столько пережили, несмотря ни на что, всегда оставаясь рядом, будто бы какая-то неведомая людям сила тянула их друг к другу. Такие разные, противоположные, они всегда были вместе, если один находился в опасности. Эта чертова судьба абсолютно всегда подстраивала все так, чтобы один не позволял второму погибнуть! Так почему же на этот раз все было иначе? Почему он не поехал с ним? Почему ему ничто не подсказало, что он должен! Почему в этот раз не получилось и умер именно Чуя? А что теперь… делать? Из вакуума этой бесконечной, распространяющейся по всему телу, боли, не выводит даже стук, доносящийся в дверь и все еще звенящий на всю квартиру телефон. Дазай слышит эти звуки, но даже не думает пойти, и открыть дверь или отключить телефон. Он не хочет видеть совершенно никого, оттого решает сделать вид, что его нет дома. Но стук продолжает тарабанить по двери и его вискам. Как же это злит, раздражает, бесит. Кто бы это ни был, пусть он уйдет. Потому что Дазаю надо подумать. Ему надо понять, что здесь происходит и набраться сил позвонить своему бывшему боссу. Ему надо знать все, в малейших деталях, чтобы понимать, по чьей вине его бывший напарник погиб. Это было необходимо сделать в первую очередь. Потому что если он не узнает, то сойдет с ума. Если еще не сошел… Дазай поднимается на ноги неохотно, тяжело. Но он ни секунды больше не способен терпеть этот шум! Отключает телефон, после чего идет в сторону входной двери. Пришедшему крайне не повезло, ведь Дазай не готов ни с кем церемониться. Тем более, что из вариантов, кто мог к нему пожаловать, были только худшие из них. Ведь кто бы ни пришел, этот человек явно приперся проверить его состояние. Потому что весть о кончине Накахары Чуи, подобно вихрю, разлетелась по городу молниеносно. И каждая собака, безусловно, захотела бы узнать, как Осаму себя после полученных новостей чувствует. А чувствует он себя хреново. Опустив ладонь на дверную ручку, детектив с силой надавил на нее, распахивая входную дверь с такой силой, что человек по ту сторону вынужденно отходит, дабы не столкнуться с появившейся преградой. Сознание Дазая мутное, пальцы дрожат. Однако стоит лампочке в коридоре загореться из-за шевеления двери, как зрачки смотрящего сужаются, глаза распахиваются в ужасе. Осколки, коими было усыпано все пространство его души, звякнули металлическим звоном, объединяясь и вынуждая сознание замкнуться окончательно. Он действительно сошел с ума. И прямо сейчас доказательство этого стояло на пороге его квартиры. Смотрело синими глазами в его собственные. — Чуя? — на пороге перед ним стоял мафиози. Отчего-то его выражение лица показалось Дазаю взволнованным, однако причину этого самого волнения прочитать он попусту не смог. Опуская глаза на рыжую макушку, со слегка приоткрытым от удивления ртом, изучая каждый его волосок, каждую блеклую веснушку на светлом лице, он не верил. Неужели Мори-сан его обманул? Или произошла какая-то путаница? Над ним посмеялись? Нет. Слишком жестко для розыгрыша. — Где тебя носит? — спрашивает Чуя настолько знакомым и родным голосом, что плечи Дазая вздрагивают, а тело напрягается так, будто он смотрит не на живого человека, а на настоящего мертвеца. Чуя видит это, оттого немного мнется прежде, чем зайти в квартиру. Однако стоит ему сделать шаг вперед, как Осаму делает шаг назад. — Что с тобой? Приведение увидел? Заданный вопрос заставляет губы дрогнуть в нервной улыбке. — Ты жив, — произносит он, не спуская глаз с собеседника, — но как? Чуя ненадолго замолкает, его брови хмурятся. Он выглядит в точности так же, как и вчера. Он смотрит на Дазая, как ему показалось, как на идиота, но отчего-то не спешит нарушить тишину. Но и Дазай не смеет говорить. Честно говоря, он даже не знает, что может сказать в этой ситуации. — Как я… что? Как я живой? — поэтому мафиози вступает первым, пряча руки в карманы брюк. Вздергивает голову, изучая лицо детектива, смотрит на того озадаченно, с интересом. — Чуя, ты… — что тут, черт возьми, происходит? — разве ты не был вчера на задании? — Нет, — отвечает тот сразу же, одновременно с чем в комнату проникает сильный порыв ветра, обдувая затылок и заставляя волну мурашек пройтись по коже. — Правда сегодня у меня планируется одно. Какие-то идиоты решили взяться за продажу оружия на территории, что принадлежит Портовой мафии… — Чуя, какое сегодня число? — Девятое июля. От чужих слов становится не по себе. Дазай отворачивается и наспех идет к кровати, а затем берет в руки телефон. Сверяет даты и понимает, что Накахара прав. Черт возьми. — Как такое возможно? — только и слетает с его губ. Он поворачивается лицом к Чуе, что неспешна подошел к нему со спины, предварительно оставив обувь у порога. — Дазай, с тобой все хорошо? — нет. Не хорошо, Чуя. Он не знает, что отвечать, не понимает, что происходит. Ведь если верить собственным глазам, то сегодня тот самый день, что был вчера. Осаму отходит, подойдя к окну. Отодвигает штору и смотрит на улицу, где видит мать, идущую за руку с дочерью, дядюшку Шисуо, открывающего магазин и несколько офисных работников, что идут по разным сторонам небольшого переулка. Все повторяется. Будто бы вчерашнего дня и не было вовсе. Это дежавю? Он вчера выпил больше, чем планировал? Не имеет значения. Дазай поворачивается к своему гостю лицом, прочно цепляясь взглядом в чужой. Чуя слегка наклоняют голову и смотрит на Осаму с таким удивлением, что тот сразу же понимает, насколько тупо он сейчас выглядет. Но чтобы не случилось, только что у него появился шанс. Шанс спасти его. Даже если ему показалось, даже если все это происки его больного мозга, даже если он окончательно спятил и сейчас выглядит как ненормальный… Ему совершенно плевать. И если понадобится связать Чую, то он это сделает. Если понадобиться связать его и приковать к батареи, лишь бы он не смог использовать способность, то он сделает и это. Вещий сон, скачок во времени, неважно что это.

Но Чуя, мать его, должен сегодня выжить.