Звезды все принадлежат богам

Луна (Luna) — это единственный естественный спутник Земли, который вращается вокруг нашей планеты. Она является пятым по величине спутником в Солнечной системе и светит отражённым солнечным светом.

Луна отвечает за наши эмоциональные реакции, инстинкты и чувства. Она показывает, как мы выражаем свои эмоции и как реагируем на эмоциональные ситуации.

Луна ассоциируется с подсознанием и внутренним миром. Она может указывать на скрытые желания, страхи и интуитивные ощущения.

Луна часто ассоциируется с женскими аспектами, такими как материнство, забота и воспитание. Она символизирует женскую энергию и интуицию.

***

— Да невозможно так играть! — восклицает Антонин, небрежно отбрасывая карты на стол. К концу игры ему скормили добрую половину колоды, снова оставив в дураках. — Научил на свою голову, — он хмурит брови, смотря, как Барти выкладывает последнюю карту с ехидной ухмылкой.       Рабастан движением кисти с увлечением собирает разбросанные карты вместе, выравнивая их постукиванием со всех сторон о стол, перетасовывая в воздухе. Наблюдая, как переливаются между собой рубашки, он одним глотком осушает рюмку янтарного огневиски, которую почти мгновенно наполняет заново домовой эльф. Жгучее тепло попадает в грудь и растекается по всему телу, мешается с кровью и плывет до самых пят, мураша кожу. Удивительно немного нужно для хорошего настроения.       Вечер обещает быть поистине прекрасным и полным умиротворения. Рудольфус откидывается на спинку дивана, с интересом рассматривая потолок. Осенний ветерок пробирается в открытые окна, обдавая мягкой прохладой расслабившихся мужчин, что наконец-то остались без надзора кудрявой бестии и могли позволить себе отдохнуть. Мысли текут в его голове плавно и размеренно, словно мелодия, создавая ту самую атмосферу, которая так необходима в это тяжелое время.       Треск сигареты Долохова, шумное и ритмичное дыхание больных легких Рабастана, постукивание ноги Барти о пол звучат в унисон, создавая звучную симфонию, что сейчас кажется правильной и даже нужной. Веки начали слипаться, перед глазами стали появляться разноцветные фигуры, которые словно убаюкивают его, плавно двигаясь.       Он чувствует запах озона в воздухе.       Сквозь силу разлепив веки, Рудольфус обводит взглядом все таких же безмятежных друзей. Лестрейндж чувствует мурашки на коже, смотрит на руку и видит наэлектризованные волоски. У него что-то сосет под ложечкой, он достает из ножен палочку и хмуро оглядывает помещение. — Ты чего вскочил-то? — Антонин тушит сигарету о хрустальную пепельницу, которая изначально была вазочкой для конфет, где уже скопилось достаточное количество бычков. — Не чувствуете?       И словно в демонстрации с потолка на них сыпется деревянное крошево, оседая на плечах и волосах. Спустя несколько секунд — уже щепки покрупнее, они падают с потолка с характерным звуком, ударяясь о покрытый пылью пол и разлетаясь осколками по сторонам.       Все четверо мужчин уже на ногах и с палочками в руках. Они недоуменно осматривают ожившее помещение.       Пол и стены содрогаются, словно лихорадочные. Половицы противно стонут под ногами. Полки накренились, издавая протяжный скрип. С них посыпались безделушки, кубки, книги. Все, что не было надежно закреплено, медленно, но верно начало менять свое положение, в конечном итоге, падая с грохотом. Каждая вещь, касаясь пола, разносила мелодию из стуков и треска. Хрустальная люстра над ними опасно покачнулась. Барти на всякий случай закрепил её на месте заклинанием, потому что та словно обещала сорваться с цепи и обрушиться прямо на них. — Рудольфус, что за херь?! — рявкнул Барти, отступая на несколько шагов. В его голосе сквозило не только раздражение, но и испуг, густо замешанный на адреналине. Глаза судорожно бегали по сторонам, выискивая источник хаоса, а пальцы нервно сжимали палочку. — Ты настолько облажался с защитой, что эта дыра разваливается в щепки? — Крауч нервно усмехнулся.       В военное время на этику всем плевать. Каждый день — как на пороховой бочке — придут ли авроры? поэтому и защитных чар на поместьях каждого Упивающегося едва ли не больше, чем в Хогвартсе.       Лестрейнджи никогда не «прятались» за масками и были самыми узнаваемыми, а потому и разыскиваемыми Упивающимися, а тут — такой подарочек. Если это действительно авроры, их всех повяжут и бросят в Азкабан, а там только самому Экриздису молиться.       И тут все затихает, а посреди гостиной с громким хлопком появляется… — Белль? — Рудольфус не рискует убирать палочку. Если честно, её он боится даже больше авроров.       Беллатрикс молчит. Она стоит на коленях, её волосы, и так всегда находящиеся в беспорядке, запутаны ещё сильнее. Кудрявые прядки, словно наэлектризованные, шевелятся на макушке. Чёрное платье местами прокопчённое, подранное, а по подбородку течет струйка крови. Все её тело бьёт тремор, она словно вибрирует. — Что делать будем? — Рабастан подходит к Рудольфусу чуть ли не на цыпочках, стараясь не издавать звуков. Его шёпот опаляет ухо. — Для начала понять в кого она там вцепилась, — Долохов подходит с другого боку, скрещивая руки на груди.       И правда — Белла держит на руках что-то завернутое в красную ткань, похожую на одеяльце. Она не качает сверток, а скорее трясет его в каком-то маниакальном ритме и мурлычет под нос незатейливую мелодию. Правда, слова ее из горла вырываются хрипом, звучаньем расстроенной гитарой.       Кажется, она совершенно не осознает происходящего вокруг, целиком и полностью поглощённая своей странной материнской заботой, проявившейся в столь болезненной форме.       Барти, крепко держа палочку в руке, делает медленные шаги к Лестрейндж, смотря на нее, как на бомбу замедленного действия. Взорвется обязательно, вопрос — когда?       Долохов пытается остановить его, хватает за рукав и тянет на себя, но тот лишь шикает и прикладывает указательный палец к губам. В воздухе висит напряжение, каждый вдох кажется слишком громким, каждое движение — слишком неаккуратным.       Он останавливается в шаге от нее. — Беллатрикс..? — шепчет он, но та не реагирует.       Крауч тянет к ней руку, и лишь тогда она замолкает и спустя пару секунд вскидывает голову.       Барти отдергивает ладонь и делает шаг назад, шумно выдохнув.       Беллатрикс натурально, зверино рычит, смотря исподлобья. В её взгляде читается неприкрытая ярость. Скалится и выглядит по-настоящему дико, а запах озона в воздухе опасно усиливается. Она отводит сверток с… ребенком, словно пытаясь защитить, спрятать.       Она выпучивает глаза и что-то шепчет, а Барти тут же оказывается скован тугими, невидимыми верёвками. Магия Беллатрикс плетёт вокруг него кокон, обездвиживая и лишая возможности сопротивляться. Лестрейндж, тяжело дыша, осматривает помещение, и застывает, наткнувшись на стоящих поодаль мужчин.       Что-то в её сознании дергается в узнавании, но она настойчиво игнорирует это. Оценив расстояние между ними и отметив его как относительно безопасное, она булькающе усмехается, бережно прижимает дитятко к груди и отползает назад.       Она просидит в комнате несколько месяцев, заперев дверь. Ни скребущий ту, точно щенок, Рудольфус, ни нервные стуки и крики Рабастана не заставят её выйти, покинуть защищённое место, поставить под угрозу жизнь её дитя.       Она сохранит. Защитит. Ничего важнее этих ярко-зелёных глаз для неё нет. Её смысл, надежда. Её жизнь и погибель. Она чувствует, что его теплое тело согревает ее ледяное нутро, как кожа словно плавится, когда её мальчик касается её.       Эльфы неотрывно следят за ними даже без приказа. Особенно чувствительные пускают слёзы и нервно грызут когти, заламывая уши. Они приходят ночью, когда Беллатрикс уже спит, чтобы поменять ребёнку подгузник, покормить и умыть.       Лестрейндж бездумно смотрит на его личико, вцепившись в мальчика, точно стервятник, не выпуская. Каждый раз, когда эти невинные, зелёные глазки, почему-то влажные, смотрят на нее, она чувствует, как сама улыбается — безумно, голодно.       Внутри что-то дрожит и трепыхается, но она упорно не даёт этому выползти, показать себя. Это чувство заставляет сжимать её ребенка сильнее, ползти руками к нежной шейке с желанием переломить, упереться кончиком палочки в нежную, детскую кожу, прерывать свою колыбельную на более ужасные, но не законченные, слова.