Третья дорога

Первое весеннее солнышко ласково пригревало раскинувшийся в центре Мадинора королевский дворец. На покрытых изморосью каменных плитах двора образовались маленькие лужицы, в которых тут же принялись купаться и весело чирикать вездесущие воробьи. Радость от того, что долгая зима закончилась, и наконец-то скоро снова начнётся новая буйная весенняя кутерьма, казалось, висела в воздухе. Посреди высокого дворцового балкона появился граф Бернар Леджер. Фельдмаршал великой Кордеи тоже был рад весне. Разбирая бесконечные бумаги, он услышал звон тающих сосулек, накинул на парадный мундир тёплый меховой плащ и не спеша вышел из ставшего вдруг душным кабинета. Свежий лёгкий ветер растрепал его густые, всё ещё тёмные в основной массе кудри. Полтора года службы с момента восшествия на престол Шарля Первого принесли графу много орденов и воинской славы. Но и седины тоже добавили. Чем дольше длилось правление Мадино, тем паршивее было на душе у Бернара. Кровавая гражданская война, бесконечные казни недовольных и подавление бунтов… Сидя в одном из полуразрушенных замков Рантуи на краю мира и мечтая вернуться в родную Кордию к семье и детям, он хотел вовсе не этого. И Шарль… Бернар был глубоко привязан к нему. И не без причины. Мадино и его окружение — «королевский двор в ожидании», как они сами себя величали — приняли к себе никому ненужного изгнанника. Можно сказать, спасли от бесславной голодной смерти на чужбине. Тогда, почти четыре года назад, ещё во время правления Алегорда Кестера, Бернар, удостоенный орденов полковник, при всех отказался идти на Ривер под знаменами Норрьего. Пытался доказать членам военного совета, что это дело можно решить переговорами. Хотел вразумить самого молодого князя Ньетто отказаться от похода… Да куда там! Хавьер сильно изменился к тому времени. Будто перестал быть человеком и хотел только победы любой ценой. Разразился настоящий скандал. Кончилось всё тем, что Бернара объявили предателем и с лишением всех прав и титула выкинули из страны. В живых он остался только благодаря заслугам отца — графа одной из обширных провинций Кордии Фабьена. Кое-как Бернар добрался до первой попавшейся крепости в соседней Рантуе, а потом осел в ближайшем городке, перебиваясь случайными заработками. А через полгода почти нищенского прозябания там был торжественно приглашён ко двору «короля Кордии в ожидании». Юный Шарль произвёл на бывалого полковника благоприятное впечатление. Держался с достоинством. Гладко и связно излагал свои взгляды на будущее их родной страны. Даже показал длиннющий свиток, содержавший его родословную и подтверждавший право на престол. Бернар не стал ни тогда, ни сейчас вникать во все хитросплетения главных и побочных ветвей королевского древа. Ему нужна была надежда на возвращение домой. И он её получил. В окружении Мадино было не так много имевших действительный боевой опыт военных. Прошедший не одну кампанию сорокатрехлетний Бернар быстро стал одним из главных советников принца. Они начали много общаться и даже по-человечески сблизились. Со временем вместе с другими сподвижниками обосновались в одном из небольших замков возле границы Рантуи и Гардорры на отрогах Крайних гор. Часто фехтовали друг с другом, выезжали на охоту, даже, бывало, спорили о будущем долгими вечерами у камина. Шарль казался воплощением истинного короля: молодой, по-своему красивый, не по годам мудрый, в меру осторожный и наверняка справедливый… Такой не будет рубить головы направо и налево. Не будет заливать соседские земли кровью… Но, придя к власти, Шарль как будто стал другим человеком. И всё пошло совсем не так… Когда война за трон Кордии так неожиданно быстро и триумфально закончилась, Мадино совсем отошёл от дел, несмотря на то, что успел показать себя блестящим, даже можно сказать — гениальным полководцем… Все важные государственные решения принимали теперь другие, а сам новоявленный король лишь предавался любимым жестоким играм, неминуемо увлекая страну в бездонную пропасть… Тряхнув головой, Бернар поправил волосы, опёрся на перила балкона и, отбросив на время тяжёлые мысли, с удовольствием подставил лицо ласковым лучам первого по-весеннему тёплого солнца. Вдруг внимание графа привлёк какой-то шум внизу. Бернар неохотно открыл глаза и внимательно осмотрел двор. Там появились трое людей. Двое рослых гвардейцев вытащили из боковой калитки заключенного, проволокли его под руки через весь двор и бросили на землю перед каретной стоянкой. Человек неловко упал на колени, ещё больше гремя по камням сковавшими его руки и ноги тяжёлыми кандалами. Одет он был явно не по погоде. Босые грязные ноги выглядели так, словно узник никогда в жизни не носил обуви. Избитое, покрытое старыми и новыми ранами тело едва прикрывали ветхие штаны до колен и тёмная рваная рубаха. Неопределённого помойного цвета волосы были обкромсаны очень коротко, почти налысо, и торчали кое-где неровными клоками. Бернар вздохнул. «Ещё один бродяга. Но почему здесь, во дворце?» Он решил спуститься вниз, чтобы лично разобраться в этом странном деле. И вот покрытая ковром лестница главного входа во дворец осталась позади. Квадратные серые каменные плиты, промёрзшие до звона ещё с ночи, гулко отозвались под твёрдым шагом Бернара, гвардейцы вытянулись в струну и отсалютовали высокородному начальству. Заключённый ещё больше сжался в комок и заметно дрожал, то ли от страха, то ли от холода. — Что за шум вы тут устроили? Портите такое замечательное утро. Бернар старался говорить и выглядеть сурово, но прекрасно понимал: стражники знают о том, что это лишь маска. Уж кто-кто, а фельдмаршал зря никого не обидит. Об этом любила потолковать на досуге вся кордейская армия. — Не извольте беспокоиться, господин граф! Скоро приедет тюремная карета, и нас тут не будет. Извините за шум. Этот вот бездельник совсем не хочет шевелить ногами, пришлось тащить его по камням. Сказав это, стражник пнул заключённого в спину так, что тот упал на плиты лицом вниз, и прикрикнул: — Ты, бестолочь, поклонись господину фельдмаршалу! Выпороть бы тебя хорошенько за шум, что ты тут устроил. Да некогда уже. Ничего, новый хозяин этим займётся! Бернар неспешно обошёл узника и встал перед ним, приказав: — Поднимите-ка, ребята, этого красавца на ноги. Посмотрим, с кем вы тут развлекаетесь. Гвардейцы быстро подхватили узника под локти и встряхнули его над землёй. В их больших крепких руках истощённый человек казался совсем маленьким и хрупким. Он не подавал признаков жизни и не поднимал голову. — Что-то этот бродяга у вас совсем дохлый. Он хоть дышит? Бернар взял в руки ножны одного из стражей, самым кончиком подцепил подбородок пленника и поднял его на себя. Тот в ответ медленно полуоткрыл глаза. — Норрьего?! Разрази меня гром! Это что, Норрьего?! Не может быть! Я же сам видел, как ему отрубили голову! Выпалив это, опешивший Бернар отпустил ножны и сделал несколько шагов назад. Узник снова безвольно уронил голову и продолжил неподвижно висеть на руках стражи. Так близко бывшего любимца бывшего короля Кордии князя Ньетто, генерала Хавьера Норрьего Бернар не видел с тех пор, как привёл его на верёвке к воротам Триволи. Именно в этой тюремной крепости преступник и содержался вплоть до самого суда и казни. Норрьего был почти вдвое моложе Бернара и когда-то начинал карьеру под его командованием. Кто бы мог тогда подумать, глядя на не по годам серьёзного семнадцатилетнего парня с грустными зелеными глазами, который всей душой стремился хоть чем-то быть полезным старшим по службе и, несмотря на княжеское происхождение, легко сходился и разделял все тяготы походной жизни с низшими чинами, что буквально через пару лет он превратится в бездушное чудовище? По злой иронии судьбы, именно Бернар ходатайствовал о том, чтобы после первой проведённой вместе кампании наградить молодого Норрьего орденом и представить ко внеочередному чину. Тогда, в жестоких боях на границе с Джерзигой, Хавьер не только каким-то чудом вывел из-под смертельного огня вверенную ему роту, но и смог неожиданной дерзкой атакой в тыл противника спутать тому планы и, в конце концов, склонить чашу победы на сторону кордийцев. Рядовые после этого были готовы носить Норрьего на руках и идти за ним на край света. Да что там рядовые… Бернар и сам смотрел на юного героя с восторгом. И было за что. Тот не только принёс победу в одном из переломных сражений, но и спас своему командиру жизнь. Когда дело дошло до рукопашной всех со всеми, Хавьер возник рядом с Бернаром как из воздуха и отразил сразу серию направленных на главу армии Кордии ударов. А потом воткнул глубоко в землю упавшее было багряное знамя с гербом Кестеров и бился возле него до самого конца сражения. Получив после этого из рук короля орден и патент на новое звание, Норрьего на полгода уехал в Ньетто. Потом задержался там ещё на год. А потом пришли вести о том, что он стал князем. Бернар думал тогда, что Хавьер навсегда останется в Ньетто и уже никогда не вернётся на службу. И хорошо бы так и случилось. Но нет. Он вернулся. Король был так рад этому, что, несмотря на юный возраст Норрьего, сделал того полковником и поставил над гарнизонами восточных рубежей. Помнившие Хавьера вояки были рады этому. Пока не сходили с ним в несколько боёв. В армию вернулся другой человек. Вместо отзывчивого юноши — молодой молчаливый старик с безжалостным взглядом и куском железа вместо сердца. Норрьего по-прежнему приносил только победы. Но какой ценой? Если раньше, планируя вылазки, думал лишь о том, чтобы сберечь побольше людей, причём с обеих воюющих сторон, то сейчас… «Никого не мучать и не щадить». Вот с таким приказом шли в бой его войска. И неважно, если на пути оказывалось мирное население. Они тоже становились врагами, если хоть как-то мешали его планам… После высылки из Кордии, Бернар много слышал о Норрьего. О его зверствах на Ривере и в других местах. Когда им с Шарлем при поддержке князя Тарда удалось захватить Кестерию и закрепиться там, Норрьего повел оставшиеся верными ему войска на штурм столицы. Бернар, зная о воинских талантах «ньеттского палача», побаивался выходить ему навстречу, чтобы дать бой в чистом поле. Но Шарль убедил его и весь воинский совет, что победа возможна. Он лично разработал весьма хитроумный план, как обмануть Норрьего и заставить его вначале смешать боевые порядки и использовать все резервы, а потом разбить наголову. Предложенные Мадино решения были необычны для кордийский армии, а потому вызвали бурное обсуждение и даже неприятие. Но Шарль был очень убедителен. Он ответил на все вопросы генералов и смог склонить их на свою сторону. Бой состоялся в предместьях столицы и, ко всеобщему удивлению, прошёл именно так, как его спланировал Мадино. Казавшийся непобедимым Норрьего бился до последнего, но ничего не смог сделать. В конце концов, Бернар лично заставил его сдаться. Стоявший на груде убитых им противников Хавьер не был даже ранен. Увидев, что окружён, он с полным безразличием сломал о колено шпагу, вытянул вперёд руки и замер так. Бернару было не о чем с ним тогда говорить. Отдав приказ связать пленника и приготовить для него конвой, он покинул поле боя. Когда весть о победе и поимке Норрьего дошла до Шарля, тот распорядился отвести обезвреженного врага в Триволи, но так, чтобы это видела вся столица. Бернар выполнил. Потом был суд и казнь… «Сколько времени прошло с тех пор? Около полутора лет? Неужели Хавьер всё это время был жив и находился в тюрьме? Здесь во дворце? Да от парня же совсем ничего не осталось… Только глаза… Да и те — уже совсем не его…» Поучаствовать в судьбе пленённого Норрьего Бернар пытался много раз. Он часто думал о судьбе молодого генерала, о том, что могло так изменить его, о том, каким он был прежде… Постепенно граф пришёл к выводу, что казнь — это слишком суровый приговор для того, кто виноват лишь в том, что защищал родину как умел. Ведь не бегал же Норрьего с ножом по улицам, подстерегая случайных прохожих. Нет. Он воевал. Воевал и приносил победу за победой своему королю. А то, что не считал при этом, сколько положил людских жизней… Так не он первый. Много было в истории Кордии таких полководцев. Да и сейчас такие есть. Что ж теперь, всем головы рубить, что ли? Вполне достаточно лишения титула, заключения… Высылки из страны, в конце концов. Но готовившийся к коронации Шарль то отшучивался от этой темы, то переводил разговор в другое русло. Вскоре состоялся суд над бывшим «Мечом государя». И там Норрьего, неожиданно для всех, полностью признал все предъявленные ему обвинения. Приговор был однозначный — смерть через отсечение головы. И суд, и казнь, во избежание народных волнений в столице, было решено провести в соседнем с Триволи аббатстве. Зато они были открытыми. Присутствовали послы сопредельных государств и все желающие. Из тюрьмы к месту казни Норрьего провезли сквозь плотную толпу зевак под усиленным конвоем в железной клетке, стоящим на коленях с верёвкой на шее. Специально нанятые люди (как Бернар узнал об этом позже) громко ругали бывшего генерала последними словами и кидали ему в лицо всякой гнилью. Норрьего молчал, не шевелился, не опускал головы и смотрел перед собой безразличным, всеми узнаваемым взглядом. А на эшафот его вывели уже с повязкой на глазах. И постепенно, за прошедшие после этого полтора года, про последнего из рода князей Ньетто все просто забыли.

***

— Кто? Карега? — переспросил озадаченный стражник. — Нет. Не знаю такого… Нам ведь по именам не докладывают, ваше сиятельство! Для нас он — заключённый из подвала. Мы уж почитай чуть больше года его тут под дворцом на цепи держали. А там что у него было? Хлеб, вода, миска каши да клок соломы. Ну, и само собой — всё, что нужно для пыток. Так как он для увеселения его величества тут пребывал. Уж что только они с этим паршивцем тут не вытворяли! Иной раз такое и в голову не придёт! И всё сами, даже палача не звали. Бывало так, что думаем, всё — кончился наш бродяга, а он нет — шевелится потихоньку. Тогда их величество распорядится подлатать его, несколько дней не приходит, а уж опосля ещё шибче отыграется! Другой бы давно окочурился от жизни такой, а этого доходягу ровно держит здесь что-то, да помереть не даёт… Бернар изо всех сил постарался придать голосу твёрдость, а лицу — беззаботный вид и как мог небрежно спросил: — А почему он в таком виде? Где обувь? — Так ему не положено, ваше сиятельство, — тут же отчитался стражник. — Нам, когда его привезли год назад из Триволи, так и сказали: без обуви. И его величество потом такие же указания дал. Так что у нас всё строго по приказу. Комар носу не подточит! А рубаху со штанами, вот те меняли раз или два. Я уж и не помню. — Понятно… — протянул Бернар, старясь скрыть всё нарастающее возмущение. — И куда вы его сейчас хотите отправить? Обратно в тюрьму? — Никак нет, ваше сиятельство! Кому он там нужен? Не того полёта птица! Да и не доехать ему, даже до туда. Дуба даст по дороге. Вот какой за год здесь стал дохлый: кожа да кости! Даже сидеть сам не может. Мы его, ваше сиятельство, господин фельдмаршал, на площадь Лип сейчас доставим. Эта шваль будет теперь самого князя Тарда развлекать. Вот как. Их величество так приказали. Видимо, надоело ему самому об этого бродягу руки пачкать! А вот и карета. Прощайте, господин граф! Извините за шум! Прямо перед ними остановилась глухая тюремная карета без окон. Кучер ловко спрыгнул с козел и открыл тяжёлую дверцу. Стражники размахнулись и легко закинули свой груз на пол повозки, потом сами забрались внутрь. Ловким движением забросили толстую цепь от наручных кандалов узника на высоко вбитый в стенку напротив двери крюк так, что заключённый практически повис на нём, стоя на коленях между сидящими стражами. Затем они широким железным полукругом, закрепленным правее и ниже крюка, пристегнули пленника к стенке кареты на уровне груди. — Вот так и поедем. А то вдруг он на нас нападёт! Стражники поухмылялись в усы своей шутке, но открыто смеяться всё-таки не посмели. — Прощайте, господин фельдмаршал! С шумом захлопнулась дверца. На запятках было ещё двое охранников. И вот карета выехала за ворота и скрылась вдали. Бернар остался во дворе один. Он поёжился под тёплым меховым плащом и медленно пошёл внутрь дворца…