Мёртвые ветра

Солнечное море искрится от ярких лучей небесного шара, волны спокойно плещут, не мешая кораблям двигаться на север, к землям Элзира. Погода предвещает удачу и победу. Император Нейдертаир смотрел за горизонт, только вперёд. Назад смотреть непозволительно и тошно. Непозволительно для императора, ведущего людей в бой своими амбициями и желаниями. Уже четыре года он планировал эту войну. Князь Юмицин идеально попал под руку. Ещё и земли обещал, которые Нейдертаир и так уже почти считал своими. Прямо как любимого наложника Рири. Тоже почти. Пора бы к нему... император скучал, если не видел хоть час. А когда они не в родной пустыне, он скучал каждую секунду. Каково же будет в Элзире? А после уже этой долгожданной войны? Нейдертаир вошел в каюту. Взглядом нашёл своего любимого наложника. Тот был в привычных белых одеждах, без злата, только голову прикрывала лёгкая ткань с цепочками из жемчужных бус. Любит же он красоту. Потому что сам невозможно красивый. Особенно без всей этой косметики. Нейдертаир обожал видеть своего наложника настоящим. Таким, какой он только для него одного. Да, император был ревнив. Очень. Как ревнует путник пустыню за то, что в её песках покоятся тысячи костей. Путник не один у этой пустыни. Путник принадлежит пустыне. А вот пустыня не принадлежит никому. Император же желал владеть своей пустыней. — Мой любимый, прекрасный Рири. Золотой мой... — Господи-ин, — тянет наложник, развалившись в постели. Между ними было лёгкое напряжение. Рири это подметил. В последние дни Нейдертаир не часто тянется к нему. Но Верири связывал это с происходящими событиями. Он и сам был весь в душевных переживаниях из-за Элзира, войны, новых встреч и только предстоящих. — Что с твоим настроением, мой император? Переживаешь? Печалит покидать родной дом? Нейдертаир улыбнулся, с жаром оглядывая изгибы тела наложника. Рири с ним уже четыре года. Много для них обоих. Но в то же время недостаточно. Слишком мало. Слишком. — Нет, Рири, к войне я готов уже несколько лет. Я в предвкушении, жду свои прекрасные земли Элзира. Но вот меня терзает одно... ветра нашептали, что в Йихитрисе к тебе в покои приходил элзириец. Тот самый, с которым ты вздумал водить дружбу. Мне ревновать? — Ревность не нужна. Ты знаешь это, господин Нейдертаир. — Знаю, золото моё, Рири. Так что он у тебя делал? Расскажи. — Я просто поговорил с ним. Кое-что рассказал и показал. Нейдертаир сощурился, растягивая губы в улыбку. Напряженную от злости и расстройства улыбку. Как смел его наложник что-то показывать кому-то?? — Показал? Что ты такое показал?! Показал тело моего наложника, Рири? Мы договорились, что его вижу только я один. Верири не нервничал от повышенного тона императора. Он его не боялся и не должен был. — ...летела, бежала, ползла и плыла, сожжённая птица одна. В душе огонь, на сердце беда, и память не оставила сна. А она хотела забыть. И она мечтала забыть... Нейдертаир выдохнул, поуспокоившись. — Вехел. Наложник поднялся с постели и шагнул к императору, не опуская головы. Его светлые элзирийские глаза смотрели с вызовом. — Я показал ему не тело твоего наложника, Нейдертаир, а то, что осталось от преступления десятилетней давности. Я проверял насколько сильна вера этого человека в истинную царскую кровь. Мне нужно было знать, поверит-ли простой народ, такой, как он. Нейдертаир прижал к себе своего Рири, обхватывая за пояс. Ладони наложника уперлись в голый торс. Голову он не опускал. Император долго смотрел ему в глаза, затем хмыкнул, мягко подталкивая к постели. Вехел поддался, не противясь игре. Император уложил его на спину, поцеловал. В лоб. В щёку. Не в губы. Пальцы плавно блуждали по белым одеждам. Не под ними. — И что же, царевич, насколько сильна его вера? — Сильна. Когда я заявлю о себе, он поддержит меня. Значит, и другие поддержат, народ Элзира поддержит. Господа Элзира узнают моё лицо, когда сотру с него лишнее. — Ревную, царевич. Я думал, что моей помощи тебе будет достаточно. А ты показываешь себя какому-то мальчишке! Я ревную! Ты же мой наложник, разве нет?? — Я должен был это сделать. И мне ещё не раз придётся снять перчатки и кофты. Союзники в Элзире мне нужны уже сейчас. Этот князь Диомид... придётся разобраться и с ним. — Убить? Лучше скажи, что убить, не хочу, чтобы ты раздевался перед каким-то князем. — Эй, за кого ты меня принимаешь? — улыбнулся Рири императору, — Нет. И не убить. Когда мы подойдём к столице, я заявлю о себе. Диомиду придётся оставить свои притязания на трон. А Лединар... моя цель — узнать, как поведет себя он. Рыцарь. Мой «верный» рыцарь. Рыцарь с клеймом. Если это клеймо у него в руках... хочу увидеть, как оно погрузится в его тело. Как кровь прольётся под его ногами. Император нежно погладил пальцем чистое, без косметики, лицо. Между бровями, по носу, губам. Хмурость Вехелю совсем не шла. Он рожден улыбаться, радоваться и радовать. Жаль, судьба с ним обошлась жестоко. Но совсем не жаль, что эта же судьба их свела вместе. — Мой кровожадный царевич... Вехел поймал руку императора, переплел пальцы и опустил ниже, на свой живот, укрытый одеждами. — Моё тело говорит о кровожадности больше, чем я могу сказать за всю свою жизнь. — Любимый мой... твоё тело живо, это уже прекрасно. — Ней. — Что, царевич? Не спорь. Дай мне хотя-бы поговорить о твоём теле, если я не могу его касаться. Царевич вздохнул, упираясь взглядом в потолок. Вечно этот младший император такой... влюблённый. Ему бы писать стихи о любви и почитании любовников, а не воевать. — Эх, царевич. У меня чувство, что скоро ты исчезнешь из моей жизни. Я слишком привык к тебе. — Мы ещё не в столице. Даже не рядом. — Но мы уже на водах Элзира. Что ты чувствуешь? Скучал по дому? — Я ещё не дома, — улыбнулся царевич. — И пустыня стала мне домом. — Если бы это было так, Вехел, ты бы остался в пустыне. Ну да ладно. Всё таки я должен выполнить свою часть нашего уговора. Ты ведь свою выполнял исправно. Верири улыбнулся, не укорачиваясь от поцелуя. Он нашёл момент шепнуть колкость императору в губы. — Ты не взял с собой ни одного другого наложника, Ней. Хочешь попробовать элзирийский шлюх? — Жестокий! Ты прекрасно знаешь, кого бы я хотел попробовать. — И всё же... я ведь говорил, что не обижусь, если ты... — Я всё знаю. Ещё бы ты обижался, царевич. Пустыня моя Вехел, окажи милость, хоть целуй меня почаще на землях Элзира, если нам правда суждено расстаться после всего, друг мой. — Я буду, друг мой. — Пустыня... а губы твои Гаана. Позволь мне напиться, наложник, священства в мёртвых песках. — Напиши уже стихи, Ней... — Оо, я напишу.