Мы – живые

— А чтобы вы поняли, что я больше не ребенок, я вам вот, что скажу, – она проговаривает каждое слово медленно и жестко, – Когда мы встречались с Гуцулом, у нас все было. Ясно?    Он что-то переспрашивает – кажется, пытается уточнить, серьезно ли она говорит, но Лена уже не слушает. Она сама с силой захлопывает дверь перед его носом, прижимается к ней спиной и соскальзывает на пол, словно хочет этим движением сбросить с себя позор.   Что это вообще сейчас было? Бред. Наваждение какое-то. Хотела казаться взрослой, а повела себя, как тупая малолетка – кто еще будет так кричать о своем «опыте»? И зачем? Чтобы уколоть?  Да просто нет уже сил выносить этот его взгляд, который как бы говорит: «У нас такая сумасшедшая разница в возрасте, ты еще ребенок, Кулемина». Аж противно. Поэтому и сказала первое, что пришло в голову.   Надо догнать, объяснить, извиниться, но, наверное, он ушел уже далеко. Черт, ну почему у них все всегда вот так – глупо, с бессмысленным, никому не нужным надрывом.    Кулемина поднимается и подходит к окну. Фантастика, но он все еще там, у ее подъезда. Стоит, будто сам до конца не верит, что все это случилось. Даже бросает короткий взгляд на ее окно, но Ленку не замечает.    Из кармана джинсов она вытаскивает мобильный и нажимает повтор вызова, звонила ведь ему буквально полчаса назад – наплела глупую историю про ключи.    Девушка видит, как он пару секунд смотрит на экран телефона, а затем сбрасывает. Она набирает снова, но он поднимает ворот куртки и идет прочь, не оглядываясь. Хуже некуда – быть отвергнутой без слов, без объяснений, просто жестом. Лена смотрит ему вслед, пока он окончательно не растворяется в темноте панельных многоэтажек.     «Да, Кулемина, чтобы так глупо оттолкнуть близкого человека, – думает она, переодеваясь в домашнее, – нужно еще постараться».    Пожалуй, в глубине души Ленка знает, что излишне драматизирует, но сейчас мир видится ей исключительно в темных красках. Кажется – все, конец. Она все испортила, без шансов.   Она берет в руки гитару – теперь это единственное лекарство от душевных терзаний. Подумать только, Лена Кулемина – гроза районных турников и победительница школьных соревнований по всем видам спорта – роняет слезы на струны под собственные песни.    Может, и любовь к физруку тоже когда-нибудь пройдет?    Пройдет, конечно… Только вот Степнов никогда не был для нее простой подростковой влюбленностью. Он ее учитель, лучший друг, опора. Он всегда рядом, даже сегодня – услышал, что Ленке нужна помощь и прибежал по первому зову. Именно этого Кулемина и боится лишиться.    Наверное, сейчас он идет по темной улице и думает, как здорово было бы вычеркнуть ее из своей жизни, но вот только Ленка все равно никогда его не забудет, даже если это звучит как гребаный юношеский максимализм.    Девушка записывает текст и подбирает аккорды. Получается по-осеннему грустно – даром, что первый месяц весны подходит к концу. Завтра покажет девчонкам и, может, у всей этой истории будет хоть какой-то положительный исход.     Лена права – в этот момент Степнов действительно наворачивает одинокие круги по району. Холодный мартовский воздух помогает отвлечься, остудить горячее желание прямо сейчас пойти к Гуцулову и хорошенько треснуть его, раз с первого раза не понял. Хотя, конечно, Игорь ни в чем не виноват. Да и Кулемина тоже.    Когда становится ясно, что дальше идти уже некуда, он возвращается домой. В квартире совсем тихо, только на кухне гудит старенький холодильник. Виктор бросает ключи на тумбочку, скидывает куртку и кроссовки и садится на диван, так и не включая свет.    Уличный фонарь бьет прямо в окно и освещает лицо мужчины – на первый взгляд совершенно спокойное. Степнов достает мобильный и смотрит на два пропущенных, стискивает телефон в руке.    «Господи, Лена, что же ты творишь…».    Ее слова снова всплывают в голове эхом – жестокие, выверенные, как выстрелы или удары под дых. Не хочется верить, что это – правда. Но, если она соврала, то зачем? Хотела наказать, обидеть? За что?    Он встает, наливает себе воды, глотает жадно, как будто хочет в ней утопиться. Чувствует, как внутри начинает подниматься злость. Даже не на нее. На себя.   Знал ведь, что будет вот так. Что все это неправильно. И самое поганое, что виноват во всем только он – взрослый человек, который не должен был переходить эту гребаную грань. Надо было держать дистанцию. Оставаться, черт возьми, нормальным мужиком.  А он все запутал, испортил. Принес эти конфеты дурацкие, сказал, что нравится. Потом в любви признавался. Потом... Все запутал, короче. Сделал таким сложным, что уже не разобраться. Надо было продолжать дарить ей мячики и возить на соревнования.   Он закрывает глаза, прислоняется виском к кухонному шкафу, смотрит в окно. Может, эта ссора и к лучшему. Чем реже они будут видеться, тем скорее забудут друг друга. Как говорится, с глаз долой…    Жалко, что никакой конфликт не может заставить его перестать смотреть на нее в школьных коридорах. Весь следующий день Виктор натыкается на нее взглядом везде – от крыльца перед уроками до ранеточной репетиции после них.  День тянется вязко – один урок сменяет другой, он машинально ставит оценки в журнал, объясняет технику прыжков через козла, делает замечания тем, кто снова не принес форму. Но слова вылетают автоматически, как заранее записанный голос. Сегодня, кажется, удалось даже ни на кого не наорать – мыслями он совсем далеко.   Вид у Ленки откровенно затравленный, но она слишком гордая, чтобы отводить свои грустные зеленые глаза. Поэтому Степнов избегает их сам. Даже пишет Рассказову, чтобы подменил его на репетиции, и выходит из спортивного зала, когда девочки берут в руки гитары. Ошивается возле раздевалок.    — Девчонки, – из-за двери он слышит хриплый голос Кулеминой и внутренности стягиваются в тугой узел, – Я новую песню вчера написала. Хотите послушать?    Похоже, они совсем по-разному провели вчерашний вечер. Виктор не находил себе места, а Лена писала песенки. Интересно узнать, о чем?    Сначала хочется остаться за дверью и послушать отсюда, но это кажется каким-то глупым малодушием, и он заходит в зал. Прислоняется к дверному косяку и смотрит на девушку.    С закрытыми глазами она наигрывает печальный мотив и почему-то кажется еще моложе, несмотря на хриплый голос. Такая нежная, трогательная. Не думал, что Кулемина может быть такой уязвимой.    — «Одиноко бродит в этот час в ожидании самых первых фраз», – поет она, и мужчину пронзает какое-то смутное узнавание. Не может быть, чтобы эта песня была про него. Ему никто и никогда не писал песен. А уж Ленка бы точно не стала, и все-таки…    — «Я не забуду тебя, – на припеве она открывает глаза и тут же натыкается на Степнова, – Никогда».   Лена смотрит так пристально. Как будто знает все, что у него внутри, как будто хочет вытащить это наружу. Каждое слово наивной девичей песни отдается в сердце, заставляет… Боже, заставляет верить, что еще не все потеряно.  «Так нельзя, Вить», – упрямо убеждает он себя. Черт, ну, нельзя воспринимать песню школьницы как признание в любви. Даже, если до этого признавался ей сам. Нужно отвернуться, уйти, сделать хоть что-нибудь, чтобы она перестала смотреть вот так. Для начала – самому перестать смотреть.   — «Последние слова: прости, очень жаль», – заканчивает она. И это звучит так, как будто она тоже хочет сдаться.    Песня заканчивается, и Ранетки громко ей восторгаются. Липатова – местный музыкальный гений – уже начинает вносить правки в мелодию, и Виктору хочется закричать, чтобы она ничего не трогала.    Это же только их песня – его и этой сумасшедше красивой девушки, которая так и не отводит взгляд. Упрямо продолжает глядеть в упор, прожигая насквозь.   — Ооо, девочки, у вас новая песня? Я услышал только конец, но мне очень понравилось! – в зал наконец-то заходит Рассказов.     — Да, Игорь Ильич, это Лена написала. Очень красиво, правда? Давайте попробуем сыграть все вместе? Ленка, начинай, какие там первые слова? – тараторит Прокопьева.    — Ань, мне кажется, она больше под твой голос подходит, – только теперь она переводит взгляд на подруг, – Вот текст, давай ты будешь ее петь, хорошо?  Виктор недовольно хмурит брови, сжимает челюсти. Лена не хочет петь собственную песню, как будто отрекается от всего, что было сказано. И это наказание – страшнее любых слов. Нет, этого он не вывезет точно.    — Я пошел, зал потом закроете и ключи на вахту сдадите, – Степнов натурально спасается бегством и кажется, что все это понимают.    И как же Кулемину это злит! На секунду ей показалось, что, когда они смотрели друг на друга, – он понял все, что девушка хотела сказать этой песней. Что она устала. Что не хочет больше бегать друг от друга. Что ей очень жаль.    Но его очередной побег красноречиво ответил на все ее слова одной простой фразой: «иди к черту Кулемина, мне плевать на тебя и твои песенки». Хорошо, что можно убежать от этих мыслей в творчество.    Благодаря такому настрою репетиция проходит очень плодотворно – музыка сильно улучшена Наташкой, Аня немного шлифует рифмы, и все вместе разбирают песню на партии. Вот, так и надо. Все лучше, чем страдать и жевать сопли.    Домой они с Липатовой идут вместе – им в одну сторону.    — Лен, а можно спросить про песню? – аккуратно говорит Наташа, когда они оказываются практически у ее подъезда.  — Если тебе интересно, кому я ее написала, – сходу злится Лена, – Я не собираюсь об этом говорить.  — Да это и так понятно… Степнову, – точно, для всех их «роман» давно очевиден, – У вас с ним все плохо, да?    Плохо – не то слово. Но подходящее Кулемина не может найти даже для себя самой.    — А ты сама как думаешь? – злится она, – Видела же, что он сбежал. Вечно бежит, как трус…    — Бежит… – задумчиво протягивает Липатова, – Как-то это не похоже на Степнова, он точно не трус.    Ну, конечно, не трус. Вспомнить только, сколько раз он спасал Ленку – сначала на ринге, потом на том заводе. Просто Кулемина злится, а в таком состоянии легче всего обвинить его.    — Ты пробовала поговорить с ним нормально? – продолжает подруга, – Без всех этих ваших разборок и обвинений?  — Конечно пробовала, сто раз… – отвечает Лена. Знает, что врет.  — Значит, надо пробовать сто первый! – возмущенно говорит Липатова, – Пока вы живы, можно все исправить, Лен! Вот у меня такого шанса уже никогда не будет, и я об этом очень сильно жалею! – ее голос срывается на крик, и Кулеминой становится невыносимо стыдно. Понятно, что она говорит о Юре и абсолютно права.    — Просто подумай об этом, ладно? – примирительно добавляет Наташа перед тем, как зайти в подъезд.   И Лена действительно думает. У них ведь и правда не было ни одного спокойного разговора. Он пытался… Прошлой осенью у ее подъезда, совсем недавно – на кухне. Много раз Степнов пытался начать спокойный разговор, только вот тогда девушка была не готова и убегала от него сама.    Так почему же теперь винит его за то же самое? Тем более, что Лена все последние недели лезла к нему отнюдь не с разговорами – вешалась на шею, пыталась поцеловать, провоцировала идиотскими фразами про Гуцула.    Может, стоит хоть раз попробовать засунуть куда-нибудь подальше свою гордость и поговорить по-человечески? Да, с их характерами это будет сложно, но это не значит, что не стоит даже пытаться.    Но это все в теории, а на практике – каждое слово царапает, каждая попытка выглядит как слабость. И с ним так сложно – он то холодный, то теплый. Лена вспоминает его сегодняшний побег из зала и снова злится. Угораздило же связаться с таким сложным человеком. Ну почему он не может просто подойти к ней сам? Снова сказать что-нибудь вроде «люблю я тебя по-прежнему» и дело с концом.    Практически у самого своего подъезда она отрывает взгляд от заснеженной дорожки и сразу видит его. Ничего себе, как быстро материализовались ее мысли. Степнов стоит здесь, такой, каким она вчера видела его из окна – куртка расстегнута, руки в карманах, изо рта идет пар. Как будто никуда и не уходил.    Честное слово, сначала хочется развернуться и убежать – даже шаг замедляется, будто ноги вязнут в снегу. Вся уверенность куда-то теряется, хочется пройти мимо, просто сбежать. Ждал бы он ее у школы или на детской площадке напротив, этот вариант можно было бы рассмотреть… Но все-таки это ее дом. И другой дороги нет.    Просила, Кулемина, – получай. Понять бы теперь, что с этим делать.