Мы – живые

— Вить, у тебя тут зубная паста, – Кулемина смеется и интенсивно трет его щеку. – И куртку застегни – там дубак.     Степнов закатывает глаза и притягивает Ленку к себе – жалко, объемный пуховик мешает прочувствовать все линии ее тела. Впрочем, он неплохо исследовал их утром, так что грех жаловаться. Двери лифта открываются с громким шумом, но Лена и Виктор не торопятся выходить – сначала нужно завершить поцелуй.    — Мы сейчас опоздаем, – шепчет она, не особенно отстраняясь.   — Точно, – он ставит руку между закрывающимися дверьми, – пятиклашки мне этого не простят.    Лена права – на улице действительно очень холодно. Начало декабря выдалось снежным, хочется, чтобы и Новый год был таким. Двор настолько белый, что слепит глаза, морозный воздух колет нос и щеки. Кулемина останавливается у подъезда и поправляет сначала его шарф, затем свой.    — Ленка, мне тридцать лет, – ворчит Виктор. – Не маленький уже.   — А с чьей щеки я пасту вытирала? – смеется девушка.    — А кто просит обрезать корочки с бутербродов, которые я складываю с собой? – парирует он.    Под ногами приятно скрипит снег. Степнов крепко держит за руку и провожает до метро, нежно целует на прощание. Идеальное утро – спокойное, светлое и без ссор. Впрочем, теперь это их стандарт.    На эскалаторе Лена надевает наушники и чувствует, как по спине бегут мурашки, а лицо расплывается в улыбке – играет песня Наташкиного папы. Когда-то они с Витей танцевали под нее на концерте. Тогда они были просто учителем и ученицей, никто не знал об их отношениях, и один этот танец уже был риском. Сейчас все иначе, хотя привычка держать чувства подальше от чужих глаз так и не исчезла. Приятные воспоминания.   — Извините, – по плечу ее хлопает девчонка лет шестнадцати, – А вы случайно не Лена из группы Ранетки?    Кулемина вынимает наушник из уха, улыбается и кивает. Смущается. Это далеко не первый раз, когда ее узнают поклонники, но привыкнуть к такому трудно. Благо, в основном это происходит корректно – без преследований и прочих вмешательств в личную жизнь. А вот журналисты – совсем другое дело. Тем более, что официально они с Витей о своих отношениях пока не объявили.   Девушка просит автограф, и Ленка с удовольствием подписывает ее школьный дневник. Интересно, не найдется ли у нее в школе какой-нибудь Борзовой, которая будет ругаться за порчу ценного документа? Тихонько смеется этой мысли. Забавно: школа закончилась уже полтора года назад, а воспоминания о криках завуча все еще живы.    Лена возвращает наушник и снова погружается в музыку. Давно не слышала эту песню. В прошлый раз, наверное, год назад, когда Степнов привез ее домой из первого тура. Тогда тоже был декабрь, только вот снега совсем не было. Она также ездила на метро, жила в той же квартире, слушала ту же песню, только вот внутри все было совсем по-другому. Тяжелее, тревожнее.    Они вернулись друг к другу после нескольких месяцев ссор, обид и молчания, после той ночи в отеле и бесконечных разговоров, после теплых объятий, которые снова сделали их близкими. У них не было никакого плана действий, только бесконечная любовь и уверенность, что, если они приложат достаточно усилий, то обязательно со всем разберутся. Получилось не сразу. Пришлось даже взять несколько совместных консультаций у Марка – психолога Виктора, но в итоге все как-то уладилось.    Весь год они вместе писали новые правила отношений – не за один вечер на двойном листочке, а ежедневно, через ошибки, ссоры и болезненные признания. Пытались понять друг друга, подстраивали графики, ругались и мирились. И спустя время их усилия были вознаграждены – они пришли к чему-то совсем не идеальному, но настоящему и стабильному. Теперь и ссорятся реже, и смеются чаще, проводят вместе выходные и вечера, дважды в неделю навещают деда. В общем, все, как у обычных людей.    На выходе из метро Кулемина снова находит в плейлисте эту песню и включает ее еще раз. Хочется сохранить утро в памяти, чтобы в какой-нибудь трудный день достать его из головы и напомнить себе: даже если сейчас тяжело, все идет именно так, как нужно.   День в училище начинается с открытой лекции с известным сонграйтером, поэтому обещает быть очень интересным. Женщина, которую пригласил Романовский, пишет песни для самых популярных исполнителей, и послушать ее собирается весь поток. Все рассаживаются в большой аудитории, Ранетки полным составом занимают места во втором ряду.    Лена успевает только выдохнуть и достать из сумки блокнот и ручку, а в аудиторию уже заходит молодая девушка в пальто и с рюкзаком на плече. У нее длинные черные волосы, в носу сразу несколько колечек пирсинга, на шее висят большие наушники. Она смотрит так, будто выступает перед студентами каждый день, и знает всех поименно. По залу проходит удивленный шепот – все ожидали увидеть кого-то другого.    — Доброе утро, – мягко, но уверенно говорит она. – Меня зовут Вика Чернова, я проведу для вас мастер-класс по написанию песен. Сама я пишу лет с шестнадцати, и многие мои работы вы точно слышали.    Она называет несколько композиций, и кто-то восхищенно присвистывает. Да, эти песни действительно знают все – их постоянно крутят по радио и музыкальным каналам. Только вот это не попса с веселенькой музычкой и дурацкими рифмами, а вещи, которые остаются с тобой надолго.   — Я не принесла вам методичек. Ничего не буду говорить о том, как строить гармонию и считать ударения – этому вас научат преподаватели. Сегодня мы поговорим о том, что хороший трек должен цеплять. А цепляет только личное, – Вика делает паузу и оглядывает студентов. – Все, что не основано на боли, любви или страхе – живет не дольше пары месяцев.   Кулемина отодвигает от себя блокнот и просто слушает. Не хочется даже записывать – перепишет потом у Женьки. Вика рассказывает об образном мышлении, о том, как замечать разные мелочи и потом их использовать. О том, что нельзя написать хорошую песню, если боишься открыть свой самый главный страх. Лена чувствует: вот оно. Именно так она и пишет, просто не знала, как описать это словами.   — Кто-нибудь уже пробовал писать песни? – спрашивает Вика. Многие, включая Лену и остальных Ранеток, поднимают руки. – А кто не боится показать их сейчас? – добавляет она.   Рук становится значительно меньше, даже Аня с Наташей почему-то оказываются к такому не готовы. Кулемина поднимает взгляд и даже как-то удивляется тому, что ее рука все еще упрямо тянется вверх.    — Вы ведь группа «Ранетки», да? – улыбается Чернова, обращая на них внимание. – С удовольствием послушаю одну из вас. Как тебя зовут?    — Лена Кулемина, – отвечает она и уже поднимается с места. В аудитории, как назло, становится поразительно тихо.   — Так, а почему никто не хлопает? – возмущается Вика. – Поддержите свою одногруппницу.    Под громкие аплодисменты Ленка спускается по ступенькам и садится за фортепиано. Вроде бы выступала перед аудиторией куда больше, а все равно ужасно волнуется – аж ладошки вспотели, приходится вытереть их о коленки. Только сейчас она понимает, что вообще не думала о том, что будет играть, но в голове всплывает песня с калужского концерта. Она так и не стала хитом, даже не была нормально записана, но показать почему-то хочется именно ее.    Девушка наигрывает несколько аккордов, чтобы дать пальцам привыкнуть к инструменту, а потом начинает петь и мгновенно погружается в атмосферу того тура – тяжелое молчание, нехватка воздуха, а потом тетрадка с письмами и его глаза в маленьком концертном зале. Давно не вспоминала, наверное, виной всему утренняя ностальгия.    Когда она заканчивает, студенты снова принимаются хлопать. Недолго и нестройно, не так, как это бывает на выступлениях Ранеток. Скорее просто как поощрение за смелость.   — Вот, – тепло улыбается Вика, – это именно то, о чем я говорила. Конечно, не идеально – я бы доработала и музыку, и стихи, – Лена согласно кивает. – Но ты рассказала историю, в которую лично я поверила.     Лена кивает и возвращается на свое место. Пальцы еще дрожат, но на сердце уже спокойнее. Она ловит на себе взгляд Женьки, та поднимает большой палец вверх. Вскоре лекция заканчивается, и Кулемина уже собирается уходить, но Чернова окликает ее по имени.     — Лена, задержись, пожалуйста, – просит она. – Мне очень понравилось, как ты спела. У тебя есть демо-записи?    — Есть, но немного и они сырые… – смущается Кулемина.    — Вот моя электронная почта, – девушка протягивает бумажку с адресом, – напиши, если захочешь поделиться. И не тормози! – подмигивает она. – Ты звучишь, как музыкант, который может пойти намного дальше.    Вика накидывает на плечи пальто, берет рюкзак и прощается. Выходит как-то быстро, почти по-мужски, а Ленка с бумажкой в руке еще несколько минут стоит посреди полупустой аудитории. Приятно, что Чернова говорила о ее песне серьезно – не как подруга или влюбленный парень, а как человек, который в этом разбирается. И может, перемены, о которых она думала сегодня в метро – это не конечный пункт, а только начало?   Дальше день идет куда более привычно. Еще три пары, репетиция, разбор новой Наташкиной песни, а потом – дорога до кафе, где Степнов так и работает по вечерам.   

***

  Его сегодняшний рабочий день начинается, как обычно, в школе – четыре урока, спортзал, беготня с журналом. Шестиклассник, который залез на самый верх шведской стенки, а потом боялся спуститься. Только перед большой переменой случается что-то необычное – всех учителей просят собраться на разговор. Внезапный педсовет вообще не входит в планы Степнова, но в учительскую он все же спускается.    — Не знаешь, по какому поводу нас собрали? – Рассказов протягивает ему руку, а стоящая рядом с ним Софочка приветливо улыбается.    — Ни малейшего, Игорек, – говорит Виктор. – Ну, Савченко дождемся и узнаем.    — Ой, а Николая Павловича не будет! Вы что, не слышали? Он попал в больницу! – в их разговор внезапно вмешивается Светочка.    Насколько же она взволнована этой новостью, что решилась заговорить с Виктором? Она уже года полтора не обращалась к нему прямо – с того дня, когда он за локоть вывел ее из кабинета директора и послал в библиотеку. Женщина, наверное, тоже это понимает, поэтому спешит отвести взгляд.    Да уж, бедный Николай Палыч. Он, конечно, моложе Ленкиного деда, но здоровье у него тоже не железное. Странно, что бесконечные переживания не подкосили его намного раньше. Зато теперь понятно, почему их всех собрали – сейчас объявят, что его будет заменять Борзова, и можно будет спокойно вернуться в спортзал.    — Дорогие коллеги! – в кабинет заходит Разина. В костюме, на каблуках. Еще больше «при параде», чем обычно. – Я очень благодарю вас за то, что вы нашли время и пришли сюда. Думаю, все уже слышали, что Николай Павлович Савченко попал в больницу и не вернется в школу… – она зачем-то делает театральную паузу, – какое-то время. Рада сообщить, что с сегодняшнего дня я назначена исполняющим обязанности директора.    Все собравшиеся тут же переводят взгляд на Борзову, но она лишь слегка пожимает плечами. Очевидно – это не ее выбор. Калерия Викторовна еще долго говорит что-то о дисциплине среди учителей, об опозданиях и успеваемости, но Виктор не слушает – от обилия канцелярщины в ее словах мозг уже давно отключился.    Степнов обращает внимание только на последнюю ее фразу:  — Кроме того, вынуждена сказать, что я крайне обеспокоена аморальным поведением некоторых из наших учителей. И этим вопросом я планирую заняться в первую очередь.    И фраза, и долгий взгляд, брошенный вслед, – конечно, адресованы ему. Разина весь год точила зуб на него и Рассказова, и теперь не упустит шанса расквитаться. У Игорька старый грех – в свое время он приложил руку к ее первому увольнению. А Виктора она, кажется, не любит из принципа: слишком дружен с историком, живет с бывшей ученицей, не проявляет почтения, пару раз срывался на крик.   Он возвращается к этой мысли позже, уже в кафе, сидя за стойкой с чашкой крепкого кофе. Здесь все привычное, обжитое. Бросает взгляд на планшет с графиками смен, краем уха слышит, как Наденька советует гостям попробовать суп, и ловит себя на мысли, что когда-то это было просто временным укрытием – способом занять голову, сбежать от тишины пустой квартиры. А теперь – полноценная работа. Он по-прежнему делает напитки, но также составляет графики, решает вопросы с поставками, помогает организовывать концерты – по сути, давно уже не просто бармен.   А школа... когда-то она была всем: стабильностью, миссией, делом, от которого горели глаза. Но чем дольше он там остается, тем яснее понимает, что достиг потолка. Впереди – только новые козлы, очередные районные соревнования, смена поколений учеников. И ничего больше.   Виктор смотрит на Ленку – молодую, яркую, влюбленную в свое дело – и вспоминает, что и сам когда-то был таким. Еще пару лет назад устраивал эстафеты, тянул учителей на пробежки, зажигался от каждой удачной тренировки. Но все это в прошлом. После неудачи в кино школа казалась безопасной гаванью, а сейчас хочется чего-то другого. Поэтому слова Разиной... да, неприятно. Но точно не трагедия.     Степнов слышит, как звенит колокольчик на двери, и уже через минуту в зал заходит Ленка, такая красивая, румяная с мороза. Она счастливо улыбается и перегибается через стойку, чтобы быстро его поцеловать. Кулемина заходит в кафе часто – каждый раз, когда ее занятия заканчиваются раньше, чем его смена.    — Накормишь? Бутербродов на весь день не хватило, я жутко голодная.   Виктор усаживает ее за ближайший столик, приносит суп, хлеб и чай и садится рядом. Хоть какие-то бонусы от того, что в кафе сегодня практически пусто.    — Рассказывай, как прошел твой день? – говорит Лена.    — Да… Нормально, – он откидывается на спинку стула и любуется девушкой, которая жадно ест суп. – Савченко только в больницу попал, теперь Разина директор.    Она поднимает глаза и смотрит встревоженно. Понимает, что это может означать.    — Прорвемся, не переживай, – отмахивается Виктор. – Пока что она просто злобно смотрит. Расскажи лучше, как твой мастер-класс?    Говорить о потенциальном увольнении пока не хочется – Лена всегда воспринимает такие вещи на свой счет. Лучше смотреть, как загораются ее глаза при воспоминании об утренней лекции.    — Отлично! – улыбается она. – Его вела Виктория Чернова, она пишет песни для очень известных артистов, – Степнов кивает, хотя имя ему ни о чем не говорит. – В конце она спросила, есть ли у кого-нибудь свои песни, и я спела… ту, с калужского концерта, ты помнишь?    — Конечно, помню, – он мягко проводит рукой по ее спине и ухмыляется: – Одна из тех песен, которые «слишком личные, чтобы петь их в группе», да?    Эта тема поднимается у них не впервые. Был период, когда Степнову казалось, что Лена прячет такие песни от публики и подруг, потому что стесняется его, своих чувств, их отношений. Это ранило, злило. Ему хотелось простого и понятного признания: чтобы никто не додумывал, кому адресованы её тексты, чтобы не приходилось снова скрывать, что они вместе. Но для Кулеминой это было совсем не так – просто у Ранеток есть свой стиль, и ее музыка в него не вписывается, а выпускать треки отдельно она пока не готова. Она объяснила это Вите, и он перестал давить, но каждый раз, когда Лена решалась их кому-нибудь показать, ощущался как маленькая победа. — Кстати об этом, – Кулемина доедает суп и отодвигает тарелку от себя, – Чернова дала мне свою почту и попросила скинуть демки. Сказала, что ей понравилась песня, и я могу пойти дальше.    — Тоже мне новость, Ленка, – хмыкает Виктор и притягивает девушку к себе, чтобы обнять. – Я это всегда знал.    Она благодарно прижимается к нему, утыкается носом в грудь, обхватывает спину руками, а он целует ее в макушку. От таких простых и уютных прикосновений становится особенно тепло.    — Споешь мне эту песню дома? – шепчет Степнов, и Лена согласно кивает.    — Конечно, – говорит она. – Только нам бы к деду зайти – мы у него с начала недели не были.    — Дай мне минут двадцать, – он уже уносит посуду на кухню.    С сегодняшними немногочисленными гостями Надя справится и сама, поэтому Виктор может уйти пораньше. Она, конечно, поворчит для порядка, но работу свою сделает – в этом можно не сомневаться.   Степнов быстро прикидывает завтрашние дела: связаться с группой, которая будет играть здесь в пятницу, заказать кофе – он почти закончился, найти где-нибудь нормальные новогодние украшения. Остальное решится по ходу.    На улице морозно. Воздух свежий и прозрачный, как стекло. Фонари подсвечивают медленно падающие снежинки, и кажется, будто они не опускаются на землю, а поднимаются куда-то вверх. Лена берет Витю под руку и прижимается к плечу – дорожка скользкая, да и просто хочется тепла.   Он ведет ее медленно, осторожно. И рядом с ним, как всегда, спокойно, будто, пока он рядом, ничего плохого случиться не может.   Дед встречает их горячим чаем с печеньем, рассказами о новой книге и очередной Мариночке из Союза писателей. Лена только улыбается – за этот месяц это уже третья возлюбленная старого фантаста, и тревожиться по этому поводу она давно перестала.   — Ох, Ленка, – протягивает он, почесывая бороду, – скажи мне, отчего у тебя так глаза горят? Не влюбилась ли, Виктор?   — Я вообще-то каждый день влюбляюсь, – шутит Лена и толкает Степнова локтем в бок.   — Это все училище, Петр Никанорыч. – улыбается Витя. – У них сегодня был мастер-класс по написанию песен, и Ленку там очень хвалили, – в голосе столько любви и гордости, что хочется посвятить ему пару песен прямо сейчас.   — Молодец, внучка. Талантливая – вся в деда! – подмигивает тот.   Они пьют чай и еще немного болтают, Лена показывает фотографии младшего брата, которые мама прислала утром. В какой-то момент дед зевает, кивает в сторону часов и говорит, что пойдет полистать книжку перед сном. Он уходит в свою комнату, а Лена и Виктор неторопливо собираются.    Домой идут медленно, снова петляя между заснеженными домами. В окнах уже горит свет, снег хрустит под ногами. Степнов обнимает Ленку за плечи.   — Все как-то хорошо, – тихо говорит она. – Прям не хочется, чтобы что-то менялось.   — А если меняться будет к лучшему? – осторожно спрашивает он, придерживая ее за локоть на обледеневшем повороте.   — Тогда можно. Но только если ты будешь рядом.   — Ленка, – усмехается он, – я всегда рядом.   Иногда Степнов ловит себя на странной мысли: неужели это правда его жизнь? Он идет рядом с девушкой, в которую когда-то влюбился так, как влюбляются только подростки – до глупости, до потери самоконтроля. В руке пакет с борщом от ее деда, за плечами день, в котором не было ни одной мрачной мысли. А впереди – вечер, где она споет только для него, сядет рядом, уткнется носом в его грудь, и скажет, что любит.   И в такие моменты становится неважно, что будет завтра. Какая работа, какие перемены, сколько новых проблем впереди. Главное – они вместе. И больше, кажется, действительно ничего не нужно.