Мы – живые

Через неделю Степнов выходит из школы с трудовой книжкой в руках. Все произошло как-то совсем быстро: Разина подсуетилась и даже уже нашла нового учителя физкультуры. Предложила не устраивать истерик и написать «по собственному», а он сразу согласился. Избежать пререканий стоило хотя бы ради ее взгляда в этот момент – она-то готовилась к конфликту.    Наверное, Марк попросил бы сейчас описать, что он по этому поводу чувствует, ведь школа была важной частью его жизни, а теперь этот этап завершился, и это, пожалуй, должно вызывать бурю эмоций, но… Виктор спокоен. Есть печаль, есть тревога за будущее, но есть и облегчение.    Какой бы холерой ни была новая директриса, она приняла за него решение, которое давно уже зрело, так что ей можно даже «спасибо» сказать.   Степнов в последний раз оглядывается на бирюзовое здание, поднимает ворот куртки повыше и шагает в кафе. Получается, там теперь единственное место его работы? Как же странно. Хотя, пожалуй, не будь его – он бы не так спокойно относился к потере места учителя.    — Здорово! – за стойкой его встречает Гуцулов. – Ты сегодня как-то рано.    — Да… Не важно, – машет рукой Витя. – Лучше скажи, почему вы до сих пор зал не украсили?    — Так тебя ждали! Сейчас же сделаем что-то не так, и ты первый орать будешь.    Игорь говорит с привычной саркастической усмешкой, но в чем-то он прав – Степнов привык все контролировать. Поэтому он сам приносит из подсобки коробку с украшениями и раздает задания Гущиной и Зеленовой, которые работают тут официантками.    Они принимаются за работу нехотя, ворчат и сомневаются, что это кому-нибудь нужно. Полина вообще поднимает прошлогоднюю мишуру двумя пальцами, как будто от нее можно чем-нибудь заразиться.    — Отставить жалобы! – строго говорит он, а потом широко улыбается и продолжает уже мягче: – Ладно вам, девчонки! Сейчас все здесь нарядим – такая красота будет! Народ порадуется.    — Полиночка, ты ведь сама хотела праздника, – подхватывает Игорь.    Девушки цокают, поджимают губы, но все же работают чуть активнее. Начинают с разбора коробок. Зеленова достает электрическую гирлянду, и та внезапно вспыхивает огнями – Полина в испуге отпрыгивает: — А-а, это она сама? — Нет, конечно, это я, – фыркает Игорь и кивает на розетку.   Скоро в кафе уже стоит елка – чуть кривая, с торчащими ветками, но все равно уютная. Барная стойка украшена светящейся гирляндой, которая лениво мигает. В углу на подоконнике кто-то неловко поставил елочки из бумаги, одна уже свалилась, и Степнов автоматически ее поднимает. Ажиотажа вокруг этого праздника он, конечно, не разделяет, но во всех остальных заведениях уже давно царит новогодняя атмосфера, значит, и им нужно соответствовать.    — Какие планы на Новый Год? – интересуется Гуцулов. – Шинский разрешил нам отметить в кафе. Не хотите присоединиться?    Дело близится к обеду, и сотрудники из соседних офисных зданий заполняют весь зал. Полина с Надей уходят их обслуживать, а они разливают напитки за стойкой.    — Спасибо, конечно, – ухмыляется Степнов. – Но мы поедем к отцу, с Ленкой и ее дедом.    — Гуцульчик, я устала!  Зеленова по-детски кривит губы и кидает поднос на барную стойку. Игорь принимается ее успокаивать – говорит, что скоро обед закончится, и она сможет отдохнуть. Сюсюкается с ней, как с маленькой девочкой.    Странная они все-таки парочка, хотя и прошли через столько трудностей. В их истории была и разлука, и потеря ребенка, и конфликты с семьей, но они со всем справились и остались вместе – это достойно уважения. В общем-то только поэтому Степнов и простил Гуцулову ту некрасивую историю с Новиковой.    Лерка живет в Петербурге уже второй год, и Виктор видит, как его Лене не хватает подруги. Да он и сам привык к ее остроумным колкостям и неожиданной поддержке, но, как ни крути, уехать для нее было верным решением.    Поток гостей иссякает, и все наконец могут выдохнуть. Игорь протирает барную стойку, девочки уходят обедать, а Степнов открывает план мероприятий на ближайший месяц. До конца декабря столько концертов и корпоративов, что работой он точно будет обеспечен и без школы.    Над дверью звякает колокольчик, и Виктор автоматически поднимает взгляд. У входа, отряхивая от снега рукав, стоит человек, которого тут точно никто не ждал, – его старший брат Виталик.    Кажется, он стал еще крупнее, чем месяц назад, когда Степнов видел его в последний раз, но все такой же солидный – пиджак, брюки со стрелками и кожаный портфель всегда при нем. Он оглядывает кафе критическим взглядом, как будто собирается написать на него рецензию, и подходит к барной стойке.    — Какими судьбами? – улыбается Витя и протягивает брату руку.    — Проезжал мимо, – отвечает тот. – Решил заглянуть… на огонек.    Как раз в этот момент гирлянда над стойкой начинает мигать особенно активно, грозя вызвать у кого-нибудь из посетителей приступ эпилепсии. Степнов наклоняется к переключателю, чтобы сменить настройки.    — Да, интересная у тебя работа, – хохочет Виталик, тяжело поднимаясь на высокий барный стул.    — Кофе будешь? – хмуро бросает Виктор. – Или ты голодный?    Брат соглашается только на кофе, и Степнов отворачивается к кофемашине. Слышит, как мужчина барабанит пальцами по поверхности стола и представляет, с какой усмешкой он сейчас озирается по сторонам. Во всем этом визите чувствуется что-то неправильное, искусственное. Виталик ни разу не заезжал к нему просто так. Обычно они видятся несколько раз в году по праздникам, поэтому его появление в кафе настораживает.    — Держи, – он ставит перед братом чашку. – Только осторожно – он горячий.    Виталий делает пару глотков и удивленно поднимает брови:  — Вкусно! Не ожидал, что ты так умеешь.    — Я тут уже год работаю, – хмыкает Степнов. – За год и обезьяна научится делать кофе.    Мужчина напротив сначала смеется, а потом протягивает что-то неопределенное, вроде «мда-а-а» и откашливается.  — Вот именно, Виктор. А ты вообще-то учитель. Не забыл? Или связался с девушкой помладше и сам впал в детство?    Наверное, это самый подходящий момент, чтобы сообщить брату о своем увольнении, но говорить об этом совсем не хочется. Сейчас начнет сыпать фразами, что «бармен – это не профессия», «не для этого ты оканчивал институт» и тогда разговора о будущем не избежать.    Виталик, конечно, делает это из заботы, но Степнов не просил вмешиваться. Тем более, ему не стоило приплетать сюда Ленку – у них-то с Машей разница в возрасте ничуть не меньше.    — Девушка помладше сегодня дает концерт в Олимпийском, – как бы между делом говорит он и смотрит на часы. – Скоро поеду. Не хочешь присоединиться?    — Олимпийский… Не хило, – протягивает Виталий и почесывает подбородок. – Но я, пожалуй, пас. Поеду к семье.    Какое-то время они еще болтают о его жене и детях, здоровье отца и экспедиции, в которую собирается Владлен после новогодних праздников, а потом брат слезает со стула и надевает пальто. Застегивает, как всегда, аккуратно, до последней пуговицы. Выглядит каким-то прилизанным. Напоследок жмут руки, и он уходит, оставляя только запах дорогого одеколона и неясное раздражение.    Казалось бы, разговор был почти мирным – ни ссор, ни громких слов, даже сарказм шел вполсилы. Но ощущение, будто старший брат пытался щелкнуть его по носу, не исчезает.   Он садится на высокий табурет и разминает пальцы. Виталик, как всегда, действовал бескровно, без драмы, даже почти ласково. Так что нельзя придраться ни к одной его фразе. Фирменный стиль, к которому Степнов привык с детства.     Самое обидное, что он ни в чем не соврал. Степнов смотрит на себя в отражении витрины – тридцатилетний бармен. Без карьеры, без понятного будущего. Ленка выступает на огромных сценах, а он таскает коробки и следит, чтобы гирлянда мигала в нужном режиме. Конечно, если смотреть на это глазами Виталика – выглядит не лучшим образом.    Хотя и их с Кулеминой отношения со стороны тоже казались чем-то неправильным, особенно в самом начале. А теперь они семья, и все, даже старший брат, должны с этим считаться. Осталось только рассказать ей об увольнении, но это, конечно, уже после концерта.   

***

  В гримерке шумно, пахнет лаком для волос и еще чем-то синтетическим. Мимо постоянно снуют незнакомые люди – то ли гримеры, то ли работники сцены. Глеб, продюсер Ранеток, наверное, в тысячный раз предлагает выпить шампанского, чтобы расслабиться, но Ленка снова упрямо качает головой. Другие девчонки оказываются более сговорчивыми – не пьет только Анька, у всех остальных в руке по бокалу.   Насколько же спокойнее было с Кириллом – его интересовала музыка и творчество, залы были поменьше, люди вокруг попроще. Но Кирилл не собрал бы Олимпийский, и не выбил бы для них тур по Европе прошлым летом. Поэтому Лена не жалуется.    Они разошлись по-доброму – в какой-то момент он сам признал, что не тянет масштаб группы, и предложил им поработать с Глебом Звонецким. У него намного больше опыта и связей. Уже на первой встрече он пообещал, что сделает из Ранеток звезд, но при этом будет уважать их учебу. Контракт подписали без раздумий.   Глеб, как обычно, крутится рядом, в своей кожаной куртке с дурацкими накладными карманами. Все в его образе напоминает либо бандита из девяностых, либо того, кто очень хочет им казаться. Он зализывает волосы назад, засовывает руки в свои странные карманы и постоянно шутит.    Иногда шутит грубо, не к месту, так, что хочется принять душ, но при этом всегда честно отстаивает интересы группы перед организаторами, рвет контракты, если условия им не подходят, и таскает Ранеток по лучшим площадкам. Глеб может быть неприятным в быту, но искренне заботится о своих подопечных, и девчонки это ценят.    Продюсер снова останавливается возле Лены, одним глотком осушает свой бокал, будто это минералка, и склоняется к девушке: — Ленка, ну че ты, как в музее: вся такая серьезная, аж смотреть страшно. Расслабься, выпей. Или тебе тебе твой папик не разрешает?    Он смеется – громко, заливисто, с наигранным удовольствием, будто сказал что-то невероятно остроумное. Девчонки переглядываются. Наташка нервно хихикает, Анька закатывает глаза, а Кулемина буквально задыхается от возмущения.    Прежде, чем она успевает что-то сказать, в разговор вмешивается Вася, который до этого тихо шептался с Ритой, своей девушкой.    — Слушай, Глеб, а может, хватит шутить, как будто ты в мужской бане? – говорит он, не повышая голоса, но интонация резкая. – Ты взрослый человек, вроде бы.   — Чего ты, я ж пошутил, – бормочет Звонецкий и смеется так неловко, что его становится почти жалко. – Лен, ну ты же понимаешь, да? Это просто юмор.   Лена поднимает голову и смотрит на него спокойно, почти вежливо: — Конечно, понимаю, – говорит она. – Только при «папике» моем так не шути. Не поймет.    По гримерке прокатывается шепот смеха. Вася кивает и снова обнимает свою девушку, а Ленка бросает ему благодарный взгляд. Все-таки с появлением Риты он очень изменился – стал серьезнее и, конечно, перестал навязывать свое общество.    — Ленк, пойдем покурим? – бросает Алехина и уже поднимается с места.    Кулемина не курит, но выйти на тихую улицу вместе с подругой она рада, поэтому идет следом. Они недолго петляют по узеньким коридорам Олимпийского и оказываются у черного входа.    — Да-а-а, Лен, Олимпийский – это мечта, – закуривая говорит Женька. – Даже плоские шутки Глеба не бесят.    — Согласна, – смеется Лена. – Только… Жень, ты вообще веришь, что мы здесь?    Рыжая качает головой и выпускает дым:  — Пока не особо. Может, поверю, когда на сцену выйдем.    — Ох, не знаю, – говорит Кулемина, кутаясь в пуховик. – По моим ощущениям, это обычный концерт, как когда-то в школе.   — Это потому, что внутри мы до сих пор остались теми девчонками, которые забирались в студию через окошко, – улыбается Женя.    Наверное, так всегда и бывает: самые важные моменты проходят тихо, почти буднично. Без фанфар в голове, без ясного осознания масштаба. Ты просто делаешь свою работу, волнуешься, вытираешь ладошки, и только когда-нибудь потом понимаешь, что это был тот самый день.    — Привет артисткам! – говорит знакомый голос.    К черному входу подходит Степнов с букетом в руках, Лена, конечно, делает шаг навстречу и встает на носочки, чтобы поцеловать его в щеку. Хорошо, что здесь, у служебного входа, можно целоваться сколько хочешь, и не бояться нарваться на журналистов. Алехина приветственно машет ему рукой.    — Ну и чего ты вышла без шапки? – ворчит он, целуя ее в макушку. – Еще и волосы куревом пропахли.   — Да мы быстренько, – улыбается девушка. – Тебя нормально пропустили?    Виктор кивает. Ему, конечно, не особенно нравится их продюсер, но, что касается рабочих моментов – не придерешься. Вот и сейчас, подал списки посетителей на охрану, и Степнов спокойно прошел к служебным помещениям.    — Видели бы вы, девчонки, сколько там собралось народу перед входом, – говорит он. – Очередь километра на полтора.    Лена и Женя переглядываются. После такой информации волнение усиливается, к тому же, до выхода остается меньше получаса. Все вместе они возвращаются в гримерку, и остаток времени Кулемина проводит в объятиях Виктора – это помогает расслабиться намного лучше любого шампанского.    — Ну что, Ранетки! Ни пуха… – наконец говорит Глеб, и концерт начинается. Все, кто до этого сидел вместе с девочками в гримерке, выстраиваются закулисами. Степнов тоже наблюдает отсюда.    Масштаб концерта поражает. Все начинается с Прокопьевой, которая сидит за клавишными и играет очень спокойную мелодию, в которой он узнает вступление к песне «Не забуду», с которой у них с Ленкой все началось. Как же его тогда злило, что эту песню будет петь не она, а Аня! Сейчас даже смешно.    Вскоре загораются софиты и на сцене появляются остальные Ранетки, и зал взрывается аплодисментами. От восторга фанаты кричат, прыгают, забираются друг другу на плечи. Алехина прыгает по сцене – просит поднимать руки выше и прыгать активнее, девчонки играют несколько веселых песен.    — Друзья, давайте поднимем телефоны, все, что светится – так будет красивее, на самом деле, – говорит Ленка, садится на высокий стул и берет в руки гитару, – Давайте поднимем все, что горит… Все знают песню «Я уйду»? – спрашивает она и зрители согласно кричат, – Ну, тогда давайте петь вместе!    Публика ее не подводит – все поют вместе с Кулеминой. «Как же она выросла», – думает Степнов. Не только буквально – не в сантиметрах, смене прически или гардероба, а в чем-то куда более важном. Когда он впервые дал ей в руки гитару, она выглядела неловкой и неуклюжей, а сейчас – настоящая. Его Ленка. Которой он страшно гордится.   Он знает наизусть каждую ее песню, слышал эти слова десятки раз, и все равно замирает. Слышит только ее хриплый голос – точно такой же, как когда она, не выспавшись, говорит ему «доброе утро», шепчет о любви перед сном или спрашивает, что приготовить на ужин.   В середине второго куплета Ленка на миг поворачивает голову, и ее глаза задерживаются в темноте кулис. Она не улыбается, но взгляд говорит больше, чем все слова. Степнов понимает, что из-за ярких софитов Лена его не видит, просто знает, что он здесь, чувствует его поддержку.    Концерт заканчивается оглушительно. Последней поют «Мы Ранетки». Девчонки прыгают, размахивают руками, прощаются с залом. Толпа ревет так, что кажется, стены старого концертного зала дрожат. Настоящий гул восторга. Он слышал, как ревут фанаты на футбольном стадионе, но это – другое. Тут каждый звук кажется каким-то личным.    После сцены Лена попадает прямиком в его руки, прижимается всем телом. Дышит тяжело, как после забега, а сердце бьется так часто, что он чувствует его своей грудью. — Ты такая умничка, Ленка, – шепчет он, обхватывая ладонью ее затылок. – Я так тобой горжусь, так люблю, ты самая красивая.  Кулемина молчит. Просто еще несколько минут продолжает стоять, уткнувшись носом в его грудь – приходит в себя.    Потом они снова оказываются в гримерке, где девчонки обмениваются восторгами, Глеб разливает всем шампанское – на этот раз соглашается даже Лена. Он поднимает тост за самый большой концерт, пророчит еще много таких выступлений. Кто-то достает камеру, чтобы сделать фото на память, и Степнов тут же отходит к стене. Без него в кадре меньше поводов для обсуждений, меньше рисков. Он понимает, уже привык.   — Давай сбежим? – тихо предлагает Лена и кивает в сторону двери.    Виктор широко улыбается и кивает – знает, ей тоже сейчас хочется тишины. Он бы пошел и на их праздничную тусовку, но вечер дома привлекает куда больше. К тому же, ему все еще нужно сообщить Кулеминой новости об увольнении.    Они толком ни с кем не прощаются – в помещении слишком шумно, а перекрикивать народ и привлекать к себе внимание совсем не хочется. Уже у выхода Лена ловит взгляд Женьки и едва заметно ей подмигивает, а подруга лишь с улыбкой поджимает губы и качает головой.   

***

  Машина Степнова останавливается у их подъезда уже около полуночи. Он аккуратно касается Ленкиного плеча, а потом проводит пальцами по ее щеке. Девушка смешно сопит, прижавшись виском к двери, ворочается, кажется, даже просит дать ей еще пять минут.    — Ленок, тебя на руках что ли домой занести? – смеется Виктор. – А со всеми этими цветами что делать?   Он оглядывается на заднее сидение – там несколько букетов и подарки от поклонников. Наклоняется к Кулеминой и еще пару минут просто перебирает ее волосы, пока она не просыпается.    — Прости, это все шампанское, – Лена трет глаза и смущенно улыбается.    — Или два часа концерта, – откликается он.    Дома она сразу идет в душ – смывать с себя сцену, а Виктор делает чай. На кухне пахнет мандаринами, он не включает основной свет, только светильник, который висит на стене. Так уютнее. Достает кружки, кипятит воду – простые уютные движения, это особенно ценно после шума толпы и ярких прожекторов.    Кулемина появляется спустя пятнадцать минут – в его футболке, без косметики и с пучком на голове.    — Спасибо, – шепчет она и опускается на диванчик. Усталая, но счастливая. Кажется, после душа даже немного взбодрилась.    — Меня уволили из школы, – просто произносит Степнов, даже подумать не успевает.    Лена замирает, а потом отодвигает от себя чашку. — В смысле? Когда? Почему ты сразу не сказал?   — Сегодня утром. Разина подсуетилась, – отвечает он и видит, как девушка тянется к его руке.    — Так, – быстро говорит Ленка, – Савченко скоро вернется и тебя возьмут обратно. Или ты найдешь другую школу, мы можем переехать в другой район…    — Лен, погоди, – он сжимает ее ладонь. – Я думаю, это к лучшему.    Видит, как Кулемина непонимающе хлопает глазами, словно хочет сморгнуть эту непонятную картинку. Он всегда был учителем. Сколько она его знала – всегда. Для него это было важно, настолько, что еще пару лет назад он был готов отказаться от их отношений ради работы в школе. Для нее это почти так же, как если бы она сама решила бросить музыку или группу.    — Я не знаю, хочу ли возвращаться в школу, Лен… – Степнов трет лицо рукой. – Как будто это уже прошлое, понимаешь?    Девушка долго молчит, потом делает глубокий вдох и качает головой:  — Если честно, нет.    — Да я и сам не понимаю. Знаю только, что, когда Разина предложила уйти, я испытал облегчение. И вообще, парень-бармен даже больше подходит для девушки твоего возраста, чем учитель... Хотя мы это и не афишируем, – усмехается он и пожимает плечами, – Наверное, мне просто нужно время, чтобы с этим разобраться.   Лена тепло улыбается и встает со своего дивана. Она крепко обнимает Виктора за плечи, а он усаживает ее к себе на колени, утыкается в плечо. Кулемина приятно водит ногтями по спине и затылку, это успокаивает.    — Мы разберемся с этим вместе, – твердо говорит девушка и в подтверждение своих слов целует его в губы.    Поцелуй получается дольше, чем они оба планировали. Он как-то сам собой перетекает в другой – уже чуть менее утешительный и чуть более упрямый, настойчивый. Степнов улыбается, когда их лбы соприкасаются.   — Хочешь поддержать безработного прямо сейчас? – шепчет он.   — Угу, – отвечает она, уже залезая ему под футболку. – С этого и начнем.   Он смеется, но тут же встает, подхватывает ее на руки и уносит в спальню, стараясь не задеть дверной косяк. Дальше разговоры уже не нужны. Степнов не знает, что будет делать со своей жизнью и работой дальше, но точно знает – с кем.