Мы – живые

Когда она просыпается, в квартире еще темно. Вместо телефона на прикроватной тумбочке стоит стакан с водой, и именно это заставляет начать восстанавливать в голове события прошедшей ночи.    Голова болит не сильно, но это только пока действует алкогольная анестезия. Лена приподнимается, и в висках начинает неприятно стучать, к горлу подкатывает тошнота. Она делает глубокий вдох, выбирается из постели и ставит обе ноги на пол, чтобы заземлиться.    Рядом с кроватью стоит таз. Ее что, тошнило? Или Витя поставил на всякий случай? Ничерта не помнит, ладно. Все мысли потом – сейчас бы просто прийти в себя.    Пошатываясь, она доходит до ванной и умывается холодной водой, делает несколько глотков прямо из-под крана и смотрит в зеркало. Под глазами остатки туши, губы искусаны и припухли – в этом есть даже что-то трогательное. Гребаная королева драмы.    Вчерашняя одежда висит тут, на крючке для полотенец. Лена достает мобильный из кармана джинсов, садится на край ванной и со вздохом его включает. Поражают сразу две вещи: во-первых, сейчас семь утра; во-вторых, Степнов звонил двадцать девять раз. Еще есть пропущенные от Жени и Леры, смс от Васи… К черту, этим можно заняться позже.    Она двигается ближе к стиральной машинке, кладет на нее руки, а них – голову. Вчерашний вечер остался в памяти вспышками, никакой конкретики. Было много коктейлей, какие-то люди проносились мимо, Артемов почему-то кутал в свою куртку и крепко прижимал к себе.    А потом – хотя, возможно, это только приснилось – Витя гладил по голове и говорил, что все будет хорошо. На секунду становится до невозможного стыдно, но она вдруг чувствует запах сигарет от своих волос, и все эмоции мгновенно перекрываются тошнотой.      Кулемина забирается в душ, прислоняется к стене и долго стоит под потоками теплой воды. Стоять бы так всегда – чтобы никто не трогал, не задавал никаких вопросов. Витя ведь наверняка потребует объясниться… может, сбежать до того, как он проснется?   Лена заворачивается в полотенце и на цыпочках проходит обратно в комнату. Он спит на спине, закинув одну руку за голову, а вторую вытянув на ее половину кровати – будто даже во сне пытается нащупать и удержать. Она вытаскивает из шкафа теплый спортивный костюм.    Свет на кухне не включает. Делает горячий крепкий чай и забирается на диван с ногами. Пишет Васе: «Я дома, живая. Спасибо за все» и кладет телефон экраном вниз. Может, хотя бы пару кругов вокруг дома сделать? На свежем воздухе точно станет легче.    Она выходит в коридор и уже почти наклоняется, чтобы надеть кроссовки, когда замечает, что ее куртки на вешалке нет. Теперь понятно, почему Артемов дал ей свою.    — Собираешься куда-то? – голос Вити за спиной заставляет заметно вздрогнуть.    — Нет, – хрипло говорит Лена. – Я просто… вспомнила, что вернулась без куртки. Решила проверить.    Она не оборачивается – так и стоит лицом к двери, а Виктор не подходит ближе. Боковым зрением Кулемина видит, как он чешет затылок и, кажется, набирает в легкие воздух, чтобы что-то сказать, но девушка его опережает:  — Я лучше еще немного посплю.   Осторожно, стараясь его не задеть, она просачивается мимо, а Степнов только кивает ей вслед. Она ложится в постель, отворачивается к стене и действительно быстро засыпает – это отличная возможность сбежать, побыть в другой реальности, где нет ни мыслей, ни неприятных разговоров.   

***

  Ленка появляется на кухне только ближе к полудню, и сразу открывает шкафчик с таблетками, чтобы выпить ибупрофен. Он молча протягивает ей стакан воды, и девушка жадно выпивает его целиком.    — Я суп сварил, – тихо говорит Степнов. – Поешь, тебе будет полегче.    Не дожидаясь ответа, Виктор наливает полную тарелку горячего супа и ставит на стол перед Кулеминой. Она сидит, упрямо уставившись в свои коленки, и не поднимает глаз, когда он подходит ближе, но все-таки едва заметно кивает и берется за ложку.    — Спасибо. Очень вкусно.    Голос глухой и какой-то безжизненный, как будто далеко она и от этого супа, и от всей кухни, в которой он ждет разговора. Пока Лена ест, Степнов терпеливо молчит, но, как только она отодвигает тарелку от себя, произносит:  — Лен, давай поговорим.    Она молча встает и подходит к раковине, чтобы помыть посуду, и даже не смотрит в его сторону.    — Я в курсе про группу, и что ты на учебу не ходишь. Расскажи мне все, я помогу.    Тишину нарушает только мягкий шум электрического чайника.    — Лен? Если ты будешь молчать…   — Может, я молчу, потому что мне не нужна никакая помощь? – раздраженно бросает она, даже не оборачиваясь.    — Серьезно? – Виктор горько усмехается. – Ты на ногах вчера не стояла! Это из-за Виталика? Ты ведь знаешь, что для меня это ничего не значит, это всего лишь…     — Всего лишь твой брат, который сказал правду, – Лена снова обрывает его, не дав договорить.    Степнов вздыхает и трет лицо руками. Дурацкий диалог снова заходит не туда – какая разница, кто и что сказал, главное ведь, как все исправить. Чайник щелкает, и он встает, достает из шкафа два пакетика и раскидывает их по кружкам.    — Любые проблемы можно решить, – Виктор наливает кипяток и ставит чашки на стол. – Просто расскажи мне. Я помогу.   — Чем? – Кулемина, тихо стоявшая до этого у стены со скрещенными на груди руками, взрывается: – Набьешь морду продюсеру? Заставишь Ранеток снова со мной дружить? В училище будешь за ручку меня водить и уроки со мной делать?    Так вот, значит, как выглядит для нее его забота? Или это все последствия вчерашнего вечера?    — Ну зачем ты так? – изо всех сил старается говорить мягко. – Я ведь просто хочу…    — Помочь? Ага, знаю, – кивает она. – Ты у нас вообще очень добрый! Всем готов помочь! Кате, сыночку ее… несчастную Кулемину тоже решил пожалеть, да?    — А Катя-то здесь причем? – Виктор морщит лоб, усталый, сбитый с толку.    — Да при том! – снова вскидывается Лена. – Просто тебе есть, кому помогать.    Степнов чуть усмехается. На какую-то секунду становится даже легче – если она ревнует, это можно понять, и с этим можно работать. Он делает два шага вперед, подходит ближе, кладет руку на плечо.    — Ленка, я тебя люблю. И помочь тебе хочу, потому что люблю, потому что мы – семья. А с Катей… это только работа. Максимум – дружба.  — Да мне без разницы, – отвечает она стальным голосом. В глаза не смотрит, плечи напрягаются под его рукой. – Я просто хочу, чтобы от меня все отстали. Неужели так сложно?  Она резко выкручивается из его объятий и выходит, а Виктор остается стоять посреди кухни, как будто его резко выключили. Рука, только что лежавшая на ее плече, бессильно опускается вниз и сжимается в кулак. В квартире становится тихо – только гудит старенький холодильник и где-то в комнате шуршит Ленка.    Степнов выливает в раковину нетронутый чай, садится на край дивана и теребит в руках кухонное полотенце. Он думал об этом разговоре все утро – подбирал слова, хотел звучать убедительно, быть понимающим. Не сработало. Наоборот – от всех этих «правильных» слов у нее внутри будто только больше пустоты и отчужденности. И это, конечно, бесит.    Но хуже всего сейчас не злость, хуже всего – бессилие. Когда не можешь вытащить любимого человека из ямы не потому, что у тебя нет для этого инструментов, а просто… ну, она сама не хочет вылезать.    Лена выходит в коридор, и он тоже поднимается с дивана.    — Я пойду прогуляюсь, – спокойно объявляет она, заглядывая в кухню. – К деду схожу.    Витя уже знает ответ, но все равно спрашивает: — Мне с тобой?    — Нет, – голос твердый. – Только… Помоги достать весеннюю куртку.    Он лезет на верхнюю полку и вытаскивает куртку, которая кажется слишком легкой для начала марта, но все равно протягивает ее Кулеминой: — Замерзнешь же, Лен.    Девушка отводит взгляд, одевается молча.     — Лена… – зовет он, но она, не оглядываясь, перебивает: — Я ненадолго.   Как только дверь за ней закрывается, на него накатывает злость. Сначала просто как раздражение, непонимание – каша из разных мыслей, но к моменту, когда он доходит до комнаты, все это превращается в ярость. Острую, неконтролируемую, как удар ножом под ребро.    С досады он бьет в дверцу верхнего шкафчика. Она открывается, Степнов хватает ее и с силой захлопывает. А потом еще, и еще, и еще. Каждым хлопком пытается заглушить гул в голове, но он становится только громче.    Он закрывает ее в последний раз, шумно выдыхает и делает два шага назад. Смотрит в потолок. Складывает руки на затылке и зажмуривается, считает до десяти. Нихера не помогает.    Виктор работал с психотерапевтом больше полугода – учился контролировать агрессию, строил этот новый образ: уверенный, взрослый, спокойный. И вот сейчас, из-за Ленкиных закидонов, снова становится тем, кем так не хотел быть. Сегодня досталось несчастному шкафу, вчера чуть не подрался с братом, что дальше?    Совсем недавно казалось, что все под контролем – он сам, их отношения, работа в кафе и зале. А теперь Степнов злится. На нее – за то, что молчала, обманывала. Кулемина – и врет? Даже звучит невероятно, никогда такого не было. Если смогла скрывать такое, то что еще впереди?    Да и сам он хорош – как можно было ничего не замечать целый месяц? Наверное, просто привык доверять, не ждал подвоха. Ушел в новую работу с головой. Думал, что, раз не просит помощи, значит, нужно дать пространство и Лена разберется со всем сама, не маленькая ведь. Хотя… ей ведь всего девятнадцать лет, скоро – двадцать.   Это их первая ссора за много месяцев и, наверное, с учетом вчерашнего вечера в клубе, в ней больше виновата Кулемина. Тогда почему он чувствует себя таким… проигравшим?    Дверца с противным скрипом медленно открывается снова. Степнов закрывает ее и утыкается в собственное плечо, качает головой. Спокойный разговор не сработал. Хочется взять ее за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы очнулась и услышала, и снова стала самой собой.    На столе вибрирует телефон. Виктор хватает его, уверенный, что это Ленка, но нет – на экране светится «Игорь Рассказов».    — Вить, привет! Тебя ко скольким сегодня ждать? – он делает небольшую паузу. – Или ты забыл?    Степнов жмурится и давит пальцами на глаза. Тут и не такое забудешь, но звонок как раз вовремя – переключиться будет полезно.    — Обижаешь, Игорек! Конечно, помню, – преувеличенно бодро отвечает он. – Уже выхожу. Скоро буду.    С момента его увольнения они ни разу не виделись, только созванивались на Новый год, но дружеский контакт терять совсем не хочется. Договорились встретиться за шахматами на этих выходных еще пару недель назад. Софочка должна была уехать к родителям, встреча планировалась на двоих.    По дороге Степнов забегает в магазин за вафельным тортом – чтобы не с пустыми руками, и быстрым шагом доходит до квартиры Рассказова. Весеннее солнце топит сугробы и превращает их в грязную слякоть, которую приходится перепрыгивать. Может, и не замерзнет Кулемина в своей легкой куртке.   — Дружище! – Игорь пожимает его руку и слегка приобнимает. Улыбается своей привычной доброй улыбкой и поправляет очки. – Как я рад тебя видеть!    За прошедшие пару лет его квартира прилично изменилась – чувствуется, что теперь здесь живет семейная пара, а не одинокий учитель истории. Артефактов, привезенных из экспедиций, стало существенно меньше; на окнах появились сиреневые занавески, на диване – подушки к ним в тон.    — Уютненько, – Степнов кивает на скатерть с рюшечками, поверх которой стоит шахматная доска.    — А это… – смущенно тянет Игорь, – у Сони сейчас – как это называется? – период гнездования. Мы ждем ребенка.    Виктор искренне улыбается и хлопает друга по плечу: — Вот это новость! Поздравляю!    Они садятся за стол, Рассказов разливает чай. Болтают о том, как проходит беременность его жены – токсикоза почти не было, на последнем УЗИ сказали, что будет мальчик; о том, что Игорь снова собирается участвовать в конкурсе «учитель года» – на этот раз самостоятельно; о том, как перед новогодними каникулами Разина пыталась подставить кого-то из педагогов, а в итоге попалась сама, и ее снова уволили.    — Так что директор теперь Борзова. Новый физрук, конечно, ничего, но, я уверен, что, если ты попросишь, она…    — Нет, Игорек, спасибо, – Виктор откидывается на спинку стула. – Работа у меня есть, даже две.    — Одна понятно – в кафе, – кивает Рассказов. – А вторая?    — В спортивном зале. Веду секции по баскетболу, борьбе и общей физподготовке, – при воспоминании о работе на лице автоматически появляется улыбка. – Свободы намного больше… Владелица – подруга моего брата, ее мой моральный облик не заботит. Так что все путем, назад не собираюсь. Можешь успокоить нового физрука.    — Я ему передам, – Игорь посмеивается. – Кстати, насчет облика… Как вы с Леной, после всей этой истории с журналистами? Признаюсь, перед Новым годом я и сам отклонил от них пару звонков.    Виктор наклоняется, облокачивается о стол и пожимает плечами. Говорить об этом совсем не хочется, но все же, когда начинает, его уже не остановить:  — Да… – он машет рукой. – После праздников все вроде успокоилось, было нормально. А вчера оказалось, что у Ленки из-за этого в группе проблемы, и с продюсером, и на учебе.    — Оказалось? – хмурится друг. – А ты разве не был в курсе ее проблем?    Степнов кивает и стучит по столу шахматной фигуркой. Бинго, Рассказов. Правильный вопрос, как всегда.    — В том и дело, что не был, представляешь? – он поднимается со стула и начинает ходить по комнате. – Я совсем перестал ее понимать! Такое ощущение, что мы на разных языках говорим.   — Где-то я уже это слышал, – тихо говорит историк и поправляет очки. – В чем это выражается?    — Она говорила, что все в порядке, что помощь не нужна. Молчала, как партизан! Не доверяет она мне что ли?   — Ну-у-у! – Игорь ухмыляется и наклоняет голову. – Нашел, кого слушать! Соня вот тоже говорит, что сама может диван передвинуть. На пятом-то месяце!    Виктор замирает посреди комнаты и удивленно хмурится:  — Думаешь, надо вмешаться?    — Этого я не говорил. Просто не стоит пускать все на самотек.    Когда Степнов выходит из подъезда друга, на улице уже сгущаются сумерки. До шахмат дело так и не дошло – разговоры об отношениях и допустимом уровне помощи заняли все мысли, и остаток времени был потрачен на них. Прощаясь, договорились, что Виктор зайдет снова, чтобы поздравить Соню.    Он медленно идет в сторону дома, крутит в кармане ключ от машины и думает, что конкретно может сделать прямо сейчас. Говорить с Леной бессмысленно – если она уперлась, то уже не переубедишь, это он знает наверняка. Значит, нужно действовать самому.    На парковке рядом со своей машиной он останавливается и поднимает глаза на окна квартиры. Свет не горит – Лена еще не вернулась. Виктор достает телефон, листает контакты до буквы «З» и быстро, не давая себе шанса передумать, нажимает кнопку вызова.   

***

  Бесцельно наматывать круги по району надоедает слишком быстро, да и Степнов снова оказывается прав – в своей легонькой курточке она рискует получить воспаление легких. Хотя, может, это было бы неплохим исходом? «Басистка Ранеток преждевременно покинула этот мир, проиграв в схватке с простудой». Подруги будут рыдать на похоронах, Глеб принесет цветы – все осознают, как были неправы.    Тфу, Кулемина. Что за бред в голову лезет? Самой от себя противно. Нормальная же она девчонка – сильная, волевая, а разнылась в последнее время, как тряпка. Нужно собраться, просто взять себя в руки и все исправить.    Начать исправлять решает с покупки новой куртки в ближайшем торговом центре. В Zara как раз распродажа зимних вещей – очень удачно, учитывая, что за последние пару месяцев ее доходы прилично сократились. Лена уже стоит на кассе, когда все внутри холодеет: после ухода из группы она останется вообще без денег. Может, даже придется выйти на обычную работу. Интересно, куда ее возьмут? У нее ведь нет опыта, она не разбирается ни в чем, кроме музыки.    — Оплата картой или наличными? – спрашивает девушка в черном костюме.    — Картой, – кивает Кулемина и протягивает ее, почти не глядя.    Терминал пищит, на экране появляется надпись «оплата прошла», и продавец кладет чек в пакет с курткой. Она протягивает покупку, но вдруг щурится и на пару секунд замирает. Лена знает этот взгляд и прекрасно понимает, что будет дальше.    — Простите, – неуверенно тянет она. – А вы случайно не Лена из Ранеток?     — Ну да, – нехотя отвечает Кулемина. – Это я.    Девушке на вид не больше восемнадцати, наверное, подрабатывает на кассе по выходным. На бейджике выведено «Марина», щеки от волнения покрылись розовым румянцем.    — Офигеть! Мы с подругами были на вашем концерте в Олимпийском! А можно фото, пожалуйста? А то они мне не поверят.    Лена обреченно вздыхает и соглашается, девушка достает телефон и, перевернув его камерой к себе, делает несколько снимков.    — Спасибо! – сияет она, наконец протягивая бумажный пакет с курткой. – Вы моя самая любимая Ранетка, честное слово.    Кулемина сдержанно улыбается, благодарит и быстрым шагом выходит из магазина. Вот Марина удивится, когда увидит свою любимую Ранетку рядом с собой за кассой через несколько месяцев.    Так странно – в группе уже давно царит какой-то гребаный хаос, девчонки «дружат против нее», Глеб ищет замену, а для кого-то со стороны она все еще часть коллектива. А вдруг еще не все потеряно? Может, есть смысл попытаться поговорить, уладить все мирно, пойти на какие-нибудь уступки? В конце концов, они столько вместе прошли, нельзя же расставаться вот так?    На первом этаже торгового центра Лена срывает с новой куртки все бирки и закутывается в нее, а старую убирает в пакет. В продуктовом набирает сладкого к чаю – конфеты, печенье, медовик – все, что любит дед. Заранее она не предупреждала, но после всего этого накала страстей хочется просто посидеть вдвоем на родной кухне.    — Леночка, – Петр Никанорыч забавно всплескивает руками, – ты чего же не предупредила? И почему одна – без Виктора?    — Можем же мы с тобой и вдвоем чаю попить, дед? – Кулемина в шутку закатывает глаза.    Он по-доброму улыбается и идет ставить чайник, а Ленка моет руки и режет торт. Раскладывает его по беленьким тарелкам с цветочками. В детстве они казались такими большими, а сейчас – как блюдца.    — Работаешь сейчас над чем-нибудь? – спрашивает она.    — Да, начал на днях! Это будет книга о космическом зонде по имени Вояджер-1. Он существует на самом деле – американцы запустили его еще в семидесятых, но я немного… кхм, дополнил эту историю, – писатель счастливо улыбается, будто только и ждал этого вопроса. Он понижает голос и начинает рассказ: – Путь Вояджера пролегает мимо Сатурна и Юпитера, он присылает детальные фотографии их колец и спутников, а потом летит вперед, все сильнее удаляясь от родной Земли. Его камеры и антенны направлены на маленькую синюю точку, будто он все еще надеется поймать сигнал и получить новое задание, только вот никто его не слышит – он уже выполнил свою миссию, – дед прерывается, чтобы сделать несколько глотков чая, а Ленка чуть наклоняется вперед, чтобы услышать продолжение. – В какой-то момент, когда он уже вылетает далеко за пределы Солнечной Системы, Вояджер начинает понимать, что… скучает и очень хочет домой. Только представь: у робота просыпаются настоящие чувства! Но у него нет ни двигателя, ни компаса, никакой возможности свернуть со своего маршрута, он просто идет в бесконечность. Совсем один в бескрайнем космосе, потому что так его запрограммировали.    Петр Никанорыч драматично замолкает, и Кулемина уже хочет сказать, что история выходит какой-то слишком безнадежной, но он вдруг поднимает палец вверх и продолжает:  — Он посылает на Землю сигналы, и однажды, спустя много лет, один молодой ученый замечает в них нечто разумное – человеческие эмоции, печаль и тоску. Этот ученый и будет главным героем моей книги! Молодой и отчаянный, он начнет общаться с Вояджером, и сделает все, чтобы построить космический корабль и отправиться на его поиски!   Пораженная до глубины души Ленка трет плечо ладонью, прогоняя мурашки. Дед всегда был горазд на истории о космических приключениях, но эта почему-то особенно трогает.    — Ученый ведь найдет его, да? – спрашивает она, чуть хриплым от волнения голосом.    — Узнаешь, когда допишу, – смеется дед и почесывает бороду. – Не волнуйся, Ленка. Все закончится хорошо, обязательно. Это я тебе обещаю.    Кулемина опускает глаза. Кажется, что дед говорит вовсе не о книге, а о чем-то намного большем и важном – может, о жизни в целом.    — Хорошая история, дед, – Лена улыбается искренне и даже немного по-детски. – Расскажи еще что-нибудь.    Петр Никанорыч подливает чай в ее кружку, добавляет лимон и мяту, и Лене кажется, что она снова вернулась в то время, когда все было как-то проще, и никто не ждал от нее взрослых решений. Сердце щемит от этого уюта и простоты. Хочется сидеть так очень долго. Слушать про зонды, про галактики, про одинокие сигналы, и про то, как они, бывает, доходят даже спустя десятки лет.  

***

  К удивлению Степнова, Глеб отвечает после второго гудка и бросает быстрое «я до вечера в офисе, пригоняй – побеседуем». Да уж, его можно обвинить в чем угодно, но только не в тунеядстве – вечер субботы он мог бы провести на какой-нибудь модной тусовке, а сам сидит в офисе.    По дороге Виктор думает, что ничего толком и не знает об этом человеке. Он женат, у него есть дети? Как он стал продюсером? С кем работает кроме Ранеток? Кажется, Ленка говорила о чем-то подобном, но это было слишком давно, и он не особо вникал, так что теперь уже и не вспомнить.    Одно понятно точно – Звонецкий «заряженный» тип. Офис в центре Москвы; личный ассистент на ресепшене спрашивает, записывался ли Степнов; охранники провожают настороженным взглядом. Из кабинета доносится что-то смутно похожее на «Девочку-пай», но, когда он стучит в дверь, музыка стихает и Глеб кричит:  — Да входи уже!    Окно открыто нараспашку, на подоконнике стоит пепельница. Лицо Звонецкого красное. Он жестом указывает на стул, докуривает сигарету в несколько затяжек и рукой разгоняет легкие клубы дыма. Виктор оглядывается – на стенах пара гитар с автографами, альбомы в рамочках, какие-то награды. Наверное, посвященному в музыкальные дела, все это должно сказать об успешности хозяина кабинета, но ему самому – говорит только о попытке выпендриться.    — Выкладывай, – кидает Глеб, усаживаясь за стол. Если его и заинтересовал неожиданный звонок Степнова, то он этого ничем не выдает.    — Это правда, что ты хочешь выгнать Ленку из группы? – Виктор подается вперед и опирается о стол, хмурится. Не видит смысла тянуть с вопросом.    — Слухи, слухи… Быстро разлетаются в бабском коллективе, а? – ржет продюсер и крутит карандаш. – Скажем так: рассматриваю все варианты.    — Варианты! Не ты эту команду собрал – не тебе решать, кто в ней играть будет, ясно?    — А кто ее собрал – ты, что ли? – ухмыляется Глеб, потом делает паузу и быстро соображает: – Даже если ты… У меня с ними контракт, с каждой в отдельности. Могу расторгнуть, когда захочу. Твоя Ленка подписала! Какие ко мне вопросы?    Степнов проводит ладонью по волосам. Вот – главное отличие Звонецкого от всех тех, кого Виктор уважает и с кем готов работать. Он качает головой: — Говоришь так, будто они какие-то куклы! Они живые девчонки, у них чувства есть…    — И я должен их уважать, бла-бла-бла… – смеется продюсер. – Знаю, знаю. А че прикажешь делать, если их «чувства», – он показывает кавычки пальцами и достает из-под стола полупустую бутылку коньяка, – мешают работе? Скажи спасибо, что я с Кулеминой неустойку за проебаные контракты не требую. Готов отпустить с миром.   Глеб наливает коньяк прямо в кофейную кружку и вопросительно кивает на бутылку, предлагая Виктору присоединиться. Он отказывается и хочет ответить, но Звонецкий делает большой глоток и продолжает:  — Я год их бренд выстраивал, год! Целомудренные школьницы, свежая кровь, горячие девчонки. Малолетки в восторге, мужики в тайне хотят – красота же, такой образ был…    Виктор вскакивает на ноги так резко, что кресло на колесиках отъезжает назад и бьется о стену. Глеб ядовито ухмыляется: — Не кипятись ты – это ведь просто бизнес. Не я придумываю правила.   — Это не бизнес, – сквозь зубы отвечает Степнов. – Это люди! А ты их жизнями торгуешь, как будто у тебя на складе живой товар лежит.    — Да брось… – Звонецкий разваливается в большом кожаном кресле и закидывает ноги на стол. Благодаря алкоголю он настроен миролюбиво, и только поэтому тянет весь этот разговор. – Лена все это сама выбрала: и со мной работать, и рассказать о тебе. А теперь моя очередь выбирать. Ну, сам подумай, кто захочет учительскую подстилку? Без нее группа будет продаваться лучше…   Один взмах руки – и кружка с недопитым коньяком летит со стола. Керамика ударяется об пол и раскалывается пополам. Бумаги, на которых уже расплылись коричневые капли, летят следом и медленно разлетаются по кабинету. Мигом открывается дверь и в помещение забегает охранник. Он медленно переводит взгляд со Степнова, тяжело дышащего и сжимающего кулаки, на своего начальника, который продолжает сидеть в кресле.    — Максим, проводи нашего гостя. – холодно говорит Глеб. – Мы закончили.    Охранник тянет руку к плечу Виктора, но тот выворачивается и выходит сам. Дверь за спиной глухо закрывается. На ресепшене девушка что-то спрашивает, но он ее не слышит. Спускается по лестнице, чтобы не стоять в лифте.    На улице пасмурно и слякотно, прохладный ветер задувает под воротник. Он идет к машине, садится за руль, захлопывает дверь, но не заводит. Просто сидит.   Хотел ведь как лучше. Приехал спокойно поговорить, разобраться, показать, что рядом с Леной есть тот, кто может за нее постоять. А вышло как всегда. Может, поэтому она не хотела говорить? Знала, что он не сдержится, выйдет из себя, снова все испортит.   Он кладет руки на голову и сжимает виски. Если до этого разговора у Глеба были сомнения, то теперь он все решит окончательно и выгонит ее из группы, это уж точно.    С другой стороны – нужна ли Кулеминой группа, в которой ее не считают за человека? Для Степнова ответ очевиден – не нужна.    Вот бы донести до Ленки, что все это – чушь. Ранетки и Звонецкий не стоят ее переживаний, ей не место среди этих людей, это натуральный гадюшник. Говорить прямо – не вариант. Разозлится, что вмешался, закроется еще сильнее.   Он бросает последний взгляд на офис, выдыхает и включает зажигание. Да, не так он представлял себе начало этого года.