Мы – живые

— Ты взяла паспорта? – спрашивает Степнов, стряхивая снег с лобового стекла специальной щеткой.    — Взяла, – улыбается Лена. – И зарядки, и теплые вещи. Поехали уже! Я прочитала на сайте, что у них есть маленький зоопарк. Сегодня в двенадцать будут кормить енотов, я хочу успеть.    Она садится на переднее сидение и пристегивается ремнем. Виктор чуть усмехается и качает головой – приятно, когда Кулемина улыбается и рвется в бой. Даже если это бой за то, чтобы увидеть, как обедают еноты.    Когда он залезает в машину, Ленка уже вставляет в магнитолу какой-то диск и крутит колесико громкости. Значит, говорить не планирует – по крайней мере не по дороге. Это почему-то успокаивает, снимает легкую тревогу, которая поселилась в голове вчера вечером, сразу после ее предложения провести выходные на базе отдыха.    Честно – первым порывом было ответить «нет». Вспомнить о делах на работе, о сменах, обещанных Гуцулову, предположить, что номер нужно было бронировать заранее, а на эти выходные все уже занято. В общем, сказать все, что угодно сейчас, чтобы не нужно было ничего говорить потом.    Но Лена была так близко, а в ее глазах сиял давно забытый огонек, и Степнову на секунду показалось, что прошедшие недели ему привиделись. Что он снова надумал лишнего, как бывало раньше. В общем, Виктор не смог отказать такой Ленке. Даже перенес пару тренировок с утра понедельника.    За ужином они не говорили ни о чем серьезном. Она сказала, что обедала с Алехиной и Артемовым после репетиции. Кажется, хотела добавить о них что-то еще, но махнула рукой и шепнула, что это «не важно».    Он тоже начал рассказывать про свой день, о том, как Разумов забил семь раз подряд – сначала дальние броски, затем дважды с дуги, а потом быстро прошел под кольцо после перехвата. Неожиданно ловко для его-то габаритов! Ленка кивала и даже хихикала. Было приятно вспомнить, что она тоже разбирается в баскетболе, и ей не нужно разжевывать детали.    Потом он вспомнил, как после игры зашел в тренерскую… но тоже бросил усталое «не важно». Интересно, сколько «неважных» историй накопилось у каждого из них за время молчания?    Кулемина тихонько подпевает какой-то песне, расстегивает куртку. Виктор выключает обогрев сидений и печку – в машине и правда становится душновато. Сверяется с навигатором: еще пару часов и будут на месте.    Мыслями он снова возвращается к вчерашнему вечеру – к той истории из зала, о которой умолчал. Там, конечно, ничего серьезного, но все равно засело в голове и не отпускает.   Блестящей игрой Разумова хотелось поделиться сразу. У парнишки ведь и правда телосложение совсем не баскетбольное, но своим упорством он уже дал фору всем товарищам по команде.    — …а потом он берет и забрасывает в кольцо, – рассказывал Виктор Кате, не скрывая восторга. – Перехват, два шага – и все, мяч в кольце. Умудрился проскочить между Низамовыми, как… Кать, ты вообще слушаешь?    Она сидела над ворохом бумаг и даже не подняла глаз, когда Степнов зашел в тренерскую. Такая болтушка – и ни разу не перебила его, не удивилась, не рассказала ничего в ответ?    — М? – услышав свое имя, Катя все-таки на него посмотрела. – А, да, это… Низамов молодец.    — Разумов, – поправил Виктор.    — А… ну да, – вздохнула она. – Прости, Вить. Я зашиваюсь. До конца марта нужно сдать в отчет в налоговую, а я ничего не понимаю. В прошлом году этим занимался мой бывший… Я пытаюсь подставить в его отчет цифры этого года, но ничего не сходится!    Пару секунд он непонимающе хлопал глазами, а потом спросил:  — Ты хочешь за неделю составить годовой отчет, хотя ни разу в жизни этого не делала?    — Но ведь у мужа получалось…    — Ты сама говорила, что у него штат бухгалтеров и юристов, – устало вздохнул Степнов.    Катя сжала виски и провела руками по голове, стягивая темные волосы на затылке.  — И что теперь делать?    — У нас в кафе есть хороший бухгалтер. Он, конечно, возьмет больше за срочность… Но лучше заплатить сейчас, чем получить проблемы с налоговой, – он уже достал телефон из кармана и перебирал номера в контактах. – Я серьезно.    — Ты мой спаситель! – воскликнула Катя, встала и порывисто обняла Виктора. Он неловко похлопал ее по спине и отстранился – после Лениного выпада о ее мотивах все намеки и прикосновения стали казаться двусмысленными.    — Есть еще кое-что… – начала она, когда Степнов вернулся из коридора после разговора с бухгалтером. – Я случайно заказала в три раза больше роллов для йоги, чем было нужно. А теперь поставщик отказывается принимать их назад – говорит, что сроки возврата истекли. Ну, прошло почти два месяца…    Он долго смотрел на нее молча. Представлял, как можно в течение двух месяцев не замечать, что у тебя на складе лежит пятьдесят лишних роллов для йоги. А потом выдохнул:  — Понял. В понедельник выставлю их на авито.    — Спасибо. Я бы без тебя пропала, – Катя с облегчением улыбнулась. – Если честно… До того, как ты появился, я собиралась продать зал. Только не смогла разобраться, как это сделать, – она засмеялась, и Степнов улыбнулся в ответ.    — А сейчас?    — Сейчас ты рядом, и мне уже не так тяжело, – сказала она, чуть понизив голос. – Но иногда я все же думаю, что было бы проще устроиться в студию рядом с домом. Было бы больше времени на себя и на Саню.    — Ну, если соберешься продавать – скажи заранее. Хотя, это ведь мне придется искать покупателя.    Катя согласно рассмеялась. Он взял рюкзак и подошел к выходу, и тогда, вместо прощания, она тихо добавила:  — Знаешь… Лене очень повезло встретить такого мужчину. Надеюсь, она это ценит.   В нем поднялись разные эмоции. Во-первых, непонимание и возмущение – зачем она смешала его личную жизнь с работой? Во-вторых, неловкость за похвалу, поданную в таком ключе. И в-третьих… откуда-то из глубины души пришла четкая мысль: «нет, Лена этого не ценит», а за ней – обида, чувство несправедливости, благодарность Кате.    Степнов бросает на Ленку короткий взгляд – опять залипает в телефоне. Ее же укачает, будет жаловаться… он хочет попросить перестать, но сдерживается. Обещал ведь не вмешиваться в ее жизнь, не давать непрошенных советов.    За окном пролетают покосившиеся домики и редкие вывески, вдалеке мрачнеют сосны. Снег на обочинах почти растаял, но за городом – как в той старой песне – зима. И правда, как только они сворачивают с трассы на заснеженную проселочную дорогу, становится ощутимо холоднее. Местами лед, местами каша из снега. Машину немного заносит.    — Мы точно здесь проедем? – взволнованно спрашивает Ленка, наконец отрываясь от экрана мобильника.    — Да. Я смотрел по карте утром.    — Просто тут столько снега. Ты точно уверен, что…   — Я уверен! – раздраженно рявкает Виктор. Сам дергается от того, как резко это звучит. Лена отворачивается к стеклу и больше ничего не говорит.    Свою вину он ощущает сразу, но эти сомнения – бесят. Она ведь не в выборе дороги сомневается, а в нем самом. Как будто все, что Степнов делает – теперь под вопросом. Даже чертово вождение.    Он чуть сбрасывает скорость и плавно входит в поворот – машина скользит по укатанному снегу, но слушается. Пальцы перестают стискивать руль, плечи чуть опускаются.    — Прости, – тихо говорит Виктор и касается ее колена. – Просто я умею водить и знаю свою машину. Если бы не был уверен – не поехал бы.    Лена поворачивается к нему и едва заметно улыбается.    — Знаю, – почти шепчет она. – И ты меня прости.    Ее тонкие пальцы проскальзывают под его ладонь, и Степнов осторожно сжимает руку девушки. Маленькую, привычно прохладную и мягкую. Отпускает, чтобы войти в очередной поворот, но тут же возвращает обратно.    В ее словах он слышит что-то большее, чем извинение. Это похоже на несмелую попытку сказать «я понимаю, что ты чувствуешь, я стараюсь». Или ему всего лишь хочется так думать.    Снега становится меньше, дорога ровнее. На горизонте между деревьями появляется вывеска с названием базы.    — Ну вот, – Степнов кивает на приборную панель, где мигают электронные часы. – Успеваем даже заселиться перед твоими енотами.    Лена тепло улыбается и не отпускает его руку до самой парковки.    Главный корпус находят легко – к нему тянутся редкие следы, утоптанные, но еще не занесенные свежим снегом. Здание из светлого дерева, на крыльце резные перила, рядом аккуратно расчищенная дорожка. У входа висит карта территории и деревянный указатель: «лыжная трасса», «домики», «ферма».   Ресепшен встречает запахом дров и чая с травами. Улыбчивая женщина в вязаном жилете рассказывает про шведский стол, уборку и график работы подъемников, а потом вручает ключ – третий домик слева. Виктор благодарит, а Лена уже направляется к выходу. Ей не терпится скорее все увидеть.   — Смотри, – Кулемина взглядом указывает на резные таблички над дверями домов. – «Метель», «буран»… Наш называется «вьюга». Красиво, да?    — Красиво, – кивает Степнов, поднимаясь на широкое крыльцо с маленькой верандой. – Лишь бы тепло было.    Домик и правда оказывается очень уютным. Она заходит первой, кидает свой рюкзак на дощатый пол и оглядывается. Здесь всего одна комната с большой двуспальной кроватью, покрытой клетчатым пледом, в углу, на кресле – запасные одеяла и стопка полотенец. На низеньком холодильнике чайник и две кружки, рядом – дверь в ванную.    — Здесь здорово, – тихо выдыхает Ленка и оборачивается. – Спасибо за подарок. И что согласился поехать… сейчас.    Странное это ощущение – говорить полунамеками, что-то умалчивать, обходить острые углы. Виктор чуть сжимает ее плечо и проходит вглубь домика. Оба ведь понимают, что рано или поздно это напряжение во что-нибудь да выльется – хорошо бы в честный разговор, а не в очередной скандал.    Но это позже – а пока они переодеваются и возвращаются на улицу, чтобы среди искрящегося снега дойти до фермы по указателю.    На небольшой огороженной территории живут олени, маленькие козочки, кролики и еноты, конечно. Завидев гостей, к забору подходит пожилой мужчина и широко улыбается:  — Успели, хорошо! Сейчас я их выпущу. Они выходят только на кормежку – холодно же. Вы не бойтесь, они дружелюбные.   Кроме них здесь семья с детьми и пара пенсионеров, держащихся за руки. Работник фермы заходит в теплый дом, и через пару минут на площадку, застеленную соломой, выходят трое: один крупный, вальяжный – чем-то напоминает Виталика; второй – мелкий и шустрый; третьего будто только что разбудили.    Лена садится на корточки перед оградой, наблюдает, как шустрый тянет носом воздух и присматривается к угощению.    — Какие хорошенькие, – улыбается она, и Степнов невольно улыбается тоже.    — Хотите покормить? – мужчина ставит рядом с ней корзинку нарезанных яблок. – Давайте прямо им в лапки.    Кулемина, а вместе с ней и дети, протягивают фрукты через прутья решетки. Еноты, отталкивая друг друга, хватают их своими маленькими цепкими лапками и убегают в угол загона, чтобы спокойно полакомиться.    — Вы здесь впервые? – к нему подходит один из пенсионеров. Его жена уже присела рядом с Ленкой. – Мы с супругой приезжаем каждый год. Николай Петрович, – представляется он.     — Виктор, – мужчины пожимают руки. – Да, мы в первый раз. Сегодня приехали – и сразу сюда.    — Да-а-а, моя Танечка тоже любит этих проказников. Только ради них готова снять лыжи!   Степнов вскидывает брови:  — Вы катаетесь?    — А то! С маленького склона, конечно. На самый верх забираться уже не рискуем, – вздыхает он. – У нас обоих взрослый разряд по лыжам. В молодости всю зиму на трассах пропадали… А теперь так, для удовольствия.    — Серьезно? У меня тоже был. Давно правда, еще в школе.    — Вот и отлично! – радостно восклицает Николай Петрович. – Значит, ноги помнят. Тут трассы хорошие, особенно северная – пологая, длинная. А если просто покататься, не гоняться, так и вовсе красота. Прокат вон там, – он оборачивается и машет куда-то вправо, – в конце дорожки, рядом с подъемником.    — Спасибо. Сейчас туда и пойдем.    Виктор уже собирается окликнуть Ленку, но мужчина рядом с ним качает головой:  — Да погоди ты. Пускай девчонки порадуются, – он с нежностью смотрит на свою Танечку. – Погляди, какие довольные! А нам, мужикам, что еще для счастья нужно?    Его жена о чем-то говорит с Леной. Кулемина протягивает ей яблоко для енота, и они обе хихикают, наблюдая, как зверек аккуратно забирает его лапками.   — Думаю, вы правы, – после небольшой паузы отвечает Степнов.    — Ну так! Я знаю, что говорю – почти пятьдесят лет в счастливом браке. И в этом, Виктор, весь секрет, – серьезно говорит мужчина. – Ну, и в лыжах, конечно.    Они тихонько смеются. Минут через пятнадцать работник фермы открывает дверь домика, приглашая енотов вернуться в тепло. Николай Петрович берет супругу под руку и уводит куда-то в сторону домиков, напоследок оба доброжелательно улыбаются и кивают.    Ленка поднимается на ноги. Щеки и нос от мороза раскраснелись, но глаза блестят от восторга. Виктор наклоняется и отряхивает ее коленки от налипшего снега, а она радостно рассказывает о своих новых пушистых друзьях.    — Вечером будут еще оленей кормить. Сходим?    — Не знал, что ты такая любительница животных, – усмехается он. – Сходим, конечно. Но сначала сами пообедаем.     — А потом на лыжи! – бодро заявляет она, надевая варежки. – Зря ты что ли нас заставлял их в школу таскать.    Возвращаясь к главному корпусу, они ступают по снежной тропинке медленно, без спешки. Ни один из них не говорит, но это ощущается не как очередная обида – просто уютная пауза, в которой можно и помолчать.   

***

  Весь остаток дня, как и первую половину воскресения, они провели на склоне. Николай Петрович не соврал – в прокате для них нашлись отличные костюмы, ботинки и лыжи.    Честно говоря, Лена немного боялась выходить на трассу в первый раз: весь ее опыт – круги по районному лесопарку на уроках физкультуры. Но все оказалось куда менее пугающим. Лыжи легкие, крепления удобные. Степнов все время был рядом – не торопил, подсказывал коротко и спокойно. Несколько раз просто ехал чуть впереди, чтобы она сама попробовала, и это было лучше всего.    Первые спуски брали медленно – проверяли равновесие, привыкали к лыжне, но к третьему стало даже весело. Она уже не сжимала зубы от страха, а улыбалась настоящей, почти детской улыбкой. Тело постепенно вспоминало, как быть ловким, быстрым, как верить себе. Рядом по склону проносились другие – кто-то грациозно, кто-то неуклюже, но всем было одинаково хорошо. Было ощущение настоящего, живого момента – без мыслей, без обид, без необходимости что-то решать.   После лыж они наспех перекусили чем-то горячим в столовой и вернулись к ферме –  начиналась вечерняя кормежка оленей. Эти животные не были такими забавными, как еноты, но в них было что-то спокойное, почти сказочное. Лена протянула руку, и олень осторожно взял угощение мягкими и неожиданно теплыми губами.   К вечеру они валились с ног. Хотелось в душ и под одеяло. Но дойдя до домика, они даже не успели договориться, кто первым в ванную – просто скинули куртки, разделись до термобелья, и почти синхронно легли на кровать. Ни объятий, ни разговоров, ни мыслей.   Наутро проснулись позднее, чем планировали. Лена вытащила Виктора из кровати за рукав – снова получать лыжи и на подъемник. Сегодня каталось легче, увереннее. Страх будто остался в том, вчерашнем дне. Уже без подсказок, она ехала сама – иногда чуть быстрее, чем нужно, иногда чуть медленнее, чем могла. И ей все нравилось.   Перед обедом снова зашли к енотам – теперь уже как к старым знакомым. Один из них, самый шустрый, кажется, даже узнал ее – подбежал ближе, потянулся за яблоком раньше всех. Кулемина посмеялась: — Давай его украдем? Будет жить с нами.   Обед в столовой был вкусным, но слишком сытным. После него хотелось одного – вернуться в домик, завернуться в плед и дать себе передышку. Они договорились поваляться перед следующим заездом «минут сорок, не больше». Но Лена уже чувствовала, что все может пойти не по плану.    — Странно, – говорит она, проверяя свой телефон. – Наташка прислала смс. Хочет встретиться. Во сколько мы завтра вернемся?    — Часа в два, – хмурится Степнов.    Оно и понятно – Ленка тоже не понимает, что могло понадобиться Липатовой, и к чему такая срочность. Уже нашли новую басистку? Но тогда ей бы об этом сказала Женя или сам Глеб… да кто угодно, но явно не Наташа, ставшая зачинщицей многомесячного бойкота.    — Может, взыграла совесть? – Витя будто читает мысли и подкидывает новую идею.    — Ни с того, ни с сего? Вряд ли.    Кулемина пишет Наташе сообщение – просит объяснить толком, что случилось, но та отказывается. Расскажет при встрече. Ленка отталкивает от себя телефон и прикрывает глаза.    Как же надоели все эти недомолвки, интриги и тайны. Как хочется, чтобы кто-нибудь хоть раз взял и сказал ей то, что думает на самом деле, не заставляя гадать и искать скрытые смыслы.    — Лен… – неуверенно зовет Виктор. – Ты бы не грузилась так из-за этих Ранеток. Пусть идут куда подальше, вместе со своим Глебом.    — Куда подальше пойду я, – хрипло отвечает она. – Кому я нужна-то без этих Ранеток?    Степнов смотрит странно, а потом, явно стараясь подбирать слова, спрашивает:  — Тебе правда все это так нужно? Фанаты, стадионы… Журналисты, которые и шагу сделать не дают, не написав при этом очередную гадость?    Лена молчит, продолжает лежать с прикрытыми веками, а внутри, вместе с закипающей яростью, появляется неприятная догадка. Сердце будто катится с самого высокого склона без лыж, прямо в темную пропасть.    — Ты поэтому ходил к Глебу? Хотел, чтобы меня выгнали, да?    — Конечно, нет. Ты опять додумываешь.    Их голоса становятся резкими и напряженными, словно над их домиком сгущаются черные тучи, грозящие разразиться дождем и молниями. Но Лену это уже не пугает.    — Ну да, я забыла! Вы ведь здесь один адекватный взрослый, а я всего лишь…    — Не передергивай! – Степнов поднимается с кровати. – Ты сама не знаешь, чего хочешь. То страдаешь, что меня нет рядом, то бесишься, что хочу помочь. Определись уже.    Лена тоже вскакивает с места: — Потому что ты не помогаешь! Ты хочешь решать все за меня! Ты не спрашиваешь, просто лезешь в мою жизнь…   — А у меня есть выбор? – он язвительно усмехается. – Ты два года изводила меня разговорами! Правила придумывала! А когда проблемы у тебя – я должен обо всем догадываться?    — Ну, это было не так сложно заметить, но ты был слишком занят!   — Опять приплетешь сюда Катю? – Степнов кричит, смотрит как-то исподлобья, но внезапно становится чуть тише: – Знаешь… В пятницу она сказала: «Лене очень повезло, надеюсь, она это ценит». И я… я даже ответить не смог. Потому что понял – нет, не ценит.    — Ты наши проблемы с Катей обсуждаешь? Прекрасно!    — Да ничего я не обсуждаю, Господи… Что бы я ни сделал – тебе все не так! Лезу – плохо, не лезу – еще хуже! Может, мне вообще уйти?    — Уходи! Давай!    Она кивает на выход. Степнов сует ноги в ботинки, хватает куртку и выходит за дверь. Та резко хлопает – точка. Лена пинает свой кроссовок, лежащий рядом. Он приземляется с глухим звуком – еще одна.    Кулемина опускается на кровать и прячет лицо в ладонях. Слез уже нет, даже злость куда-то уходит. Только пустота и беспомощность. Она снова тот маленький космический зонд, летящий все дальше и дальше, не понимающий, как вернуться домой.    Долго сидит неподвижно. Десять минут, сорок, может, даже час. Хотели ведь просто зайти передохнуть ненадолго. Наверное, нужно было сразу идти в прокат за лыжами – сейчас бы летели со склона, цепляясь друг за друга, ловя морозный воздух ртом. В этом ведь был весь смысл поездки. Переключиться, провести время без ссор. Вспомнить, как когда-то было хорошо.   На крыльце звучат шаги и дверь тихонько открывается. Лена поднимает глаза, услышав скрип половицы у порога, и его негромкое:  — Пойдем.    Он снимает с вешалки ее куртку, и девушка послушно просовывает руки в рукава. Пытается разглядеть на его лице хоть какие-то эмоции, но там глухо – оно абсолютно непроницаемо. Не спрашивает, куда они идут, ведь нет никакой разницы.    Степнов ведет ее по узкой тропинке куда-то к самому краю леса, недолго, может, минут десять. Выходя из-за деревьев, он пропускает ее вперед, и Ленка невольно ахает: перед ней открывается самая невероятная картина из всех, что она когда-либо видела.    Небо полыхает смесью из разных цветов. По горизонту растекается оранжевый, он переходит в розовый, потом в сиреневый, и, наконец, в глубокий синий. Снег на поляне отражает эту гамму, делая пейзаж почти нереальным – как будто они вдруг оказались внутри рождественской открытки. Тишина такая плотная, что слышно, как редкие снежинки мягко ложатся на ворот куртки.   Лена стоит, не двигаясь, боясь спугнуть эту хрупкую красоту. Дыхание замирает. Виктор кладет руки ей на плечи, упирается подбородком в макушку.    — Вить, я…    Он сжимает плечи и твердо говорит: — Молчи, Кулемина. Просто смотри на закат. Он красивый.    И она молчит.    Молчит, пока смотрит на красивый закат. Молчит, когда спустя двадцать минут он сжимает ее замерзшую ладонь в свой кулак и спокойно ведет в домик. Молчит, когда за ними закрывается дверь. Молчит, когда он обхватывает ее лицо руками и требовательно целует в губы.    Поцелуй получается не резким, не отчаянным – скорее настойчивым и упрямым, словно они оба пытаются доказать что-то друг другу или себе самим. Лена отвечает так же, вцепляется ногтями в спину, чуть прикусывает его нижнюю губу. Он поднимает ее и в два шага относит в кровать. Все, как в замедленной съемке.    Когда Виктор стягивает с нее джинсы, у нее все же вырывается несколько коротких слов, но все они остаются незамеченными. Он целует все ее тело – плечи, грудь, живот, торчащие ребра – так медленно, пытаясь запомнить каждую линию.    Они двигаются синхронно, и это не похоже на все те ночи, когда Лена была инициатором их близости, когда единственной ее целью было почувствовать себя живой. Сейчас она не думает – все мысли улетают далеко-далеко. Остается только сбившееся дыхание и тепло, которое с каждым движением становится сильнее, наполняя все вокруг.   Лена молчит долго. Даже потом, когда все заканчивается, и она забирается на него сверху, как делала когда-то раньше, совсем давно. Она ложится, утыкается в него носом, а он накрывает их одеялом и водит пальцами по голой спине. Целует в макушку. Лена молчит, но невысказанные слова превращаются в слезы – они капают из глаз прямо на его грудь.    Старается не всхлипывать, сделать так, чтобы он не заметил, но Степнов проводит большим пальцем по щеке и беспокойно спрашивает:  — Я тебя чем-то обидел?    — Нет, – Кулемина быстро крутит головой. – Просто это… очень похоже на прощание.    В домике становится совсем темно, за окошком чуть слышно завывает ветер. Виктор отвечает не сразу – долго перебирает ее волосы, наверное, ищет подходящие слова.    — Я не знаю, – наконец говорит он. – Но, когда я вижу что-то красивое, мне сразу хочется показать это тебе. Даже если я очень злюсь… – он делает паузу. – Я люблю тебя, Лен. Но я совсем не понимаю, что с тобой происходит.    Она прижимается к нему еще сильней и глубоко дышит, пытаясь остановить слезы. Знает, что каждое слово дастся ей очень тяжело, но мысль о прощании пугает сильнее, чем возможная уязвимость.    — Я тоже не понимаю. Просто… мне очень плохо. Я ни с чем не справляюсь. У меня больше нет группы, есть только проблемы: с музыкой, с тобой... Все рушится, а я ничего не могу сделать, понимаешь? – шепчет Лена. – Как будто я одна в космосе, а все остальное – на Земле. И я очень хочу вернуться, но лечу в пустоту, как этот Вояджер. И меня никто не слышит.    — Вояджер?    — Это дед придумал. Маленький робот, которого отправили в космос… он летит в бесконечность и скучает по дому, но не может вернуться, потому что… – она снова громко всхлипывает и последнюю фразу выдыхает уже сквозь слезы: – потому что он запрограммирован.    Ей жалко космического робота, жалко себя. Лена хочет сказать еще тысячу слов, привести сотни сравнений – о том, что весь мир кажется ей таким нереальным, скрытым за толстым стеклом, о том, как ей одиноко и стыдно, но поток слез размывает все связные мысли.    Степнов переворачивает ее на бок, прижимает к своему плечу, ласково гладит по голове. Убирает волосы, которые липнут к мокрым глазам. Ничего не говорит, кроме «ну, ш-ш-ш, Ленка, я рядом, все хорошо». И в этом горячем шепоте куда больше искренности, чем во всех «правильных» словах, которые он мог бы подобрать.    — Скажи мне, – усмехается Витя, когда она немного успокаивается. – Почему, чтобы нормально поговорить, нам нужно уехать в какой-нибудь другой город?    Она улыбается и сворачивается калачиком у него под боком. Может, этот разговор и не исцеляет все раны ее души, не делает жизнь красивой и яркой, но Кулемина чувствует, что он – определенно – станет важной точкой на ее пути домой.