In corpore tuo

Чай остыл, но Влад всё равно пил — глоток за глотком, будто пытался растворить во рту ту же горечь, что жгла внутри. Пар стелился по комнате, ломался о лунный луч, падавший через узкое окно на страницы раскрытого молитвенника.  Монастырь спал, дышал ровно, а он — нет.Сергей не выходил из мыслей. Слишком живой, слишком. несдержанный, слишком…привлекательный, сексуальный. Владислав знал, что должен гасить подобное, но не мог сопротивляться чувствам.Он прокручивал ту ночь — Майса, стоящего так близко к кому-то — и нервничал, злился; ревность поджигала. А затем прокручивал бледного и беззащитного Серёжу у себя на коленях — с голой, упругой задницей… Из этого транса фантазий вывела тихо скрипнувшая дверь. — Опять не спишь, брат Владислав? — голос Олега был мягкий, настороженный.  — Всё страдаешь запретным влечением? — Я видел его недавно с кем-то… не знаю, кто это был… — Хочешь сказать — не вхожего сюда? Мужчина это был? — Да. Влад стиснул кулаки. Олег похлопал его по плечу — успокаивающе. — Было ли что-то странное? Молодой священник задумался. — Да. Запах… запах ударил в нос — горький, сладкий, как у мёртвых лилий… Не церковный, не благовонный — тленный, приторный… ни с чем его не спутаю. И поцелуй… Олег побледнел, перекрестился. — Господи милостивый... Ты понимаешь, что говоришь? — Понимаю, — тихо ответил Владислав, глядя в чашку, злой. — Не может этого быть… неужели Сергей совсем не может очистить душу свою?.. — Я выпорол его, запер молиться. Утром вернусь и выслушаю раскаяние. Что-то тревожное закралось в груди у Отца Олега, какая-то интуиция — паника. Ветер в эту ночь был словно зверь — дикий, неукротимый. Он завывал в старых арках монастыря, бился в ставни, срывал с петель ржавые крюки и рвал по саду сухие листья, будто стаю пепельных птиц. Олег вышел в этот ураган, не колеблясь. На плечах — плащ, что мгновенно намок и прилип к телу; в руках — крестик, маленький фонарь и страх, что бился в груди неровным стуком. Он шагал по траве, густой и мокрой, и каждое его движение отзывалось в темноте приглушённым шорохом. Шёл туда, в то самое забытое Богом место. Место, о котором не говорили вслух. Место, куда не ступала нога человека уже много лет — с тех пор, как он сам запер его. Запах, о котором говорил Влад, — тот сладкий, мёртвый, как у лилий, снова витал в воздухе.  Олег чувствовал его даже сквозь бурю, будто кто-то невидимый оставлял за собой след.  Когда наконец показался склеп, буря, казалось, усилилась. Воздух сделался плотным, холодным—пропитанным чем-то древним. Над входом в склеп вился туман, густой, как дым, и от него шёл запах сырости и железа. Олег снял первый засов — тяжёлый, покрытый ржавчиной.  Тот скрипнул.Второй не поддавался, пришлось ударить плечом.  Камни дрожали, ветер ревел, а в голове звучало только одно: этого не может быть. Последний засов упал. Олег поднял фонарь и шагнул внутрь. Тьма там была иная — густая, вязкая. Она облепила его, и даже пламя фонаря стало мутным, жёлтым, как гнилая кость. Стены склепа покрывала влага, и капли тихо стекали вниз. Гроб стоял в центре — мраморный, тяжёлый, с потемневшими венами камня. На крышке — крест, истёртый временем. Олег остановился перед ним, перекрестился и прошептал молитву, слова которой терялись в холодном воздухе. Потом толкнул крышку. Она сдвинулась с трудом — словно кто-то держал её изнутри. Послышался хриплый скрежет, потом глухой удар, и крышка упала на пол, отозвавшись эхом по камере.  Момент истины — он пуст. Только кусочек белой ткани лежал на дне среди сухих цветов — обрывок, пахнущий тем самым сладким, тленным запахом. Святой Отец застыл. Сердце билось так сильно, что казалось — слышно по всему склепу.   В алтарной в этот момент Серёжу крутило от истерики. — Зелёная… ламба… — прошептал, глядя куда-то сквозь стены, будто видел не этот зал, а трассу, тонущую в осеннем тумане. — Я вспомнил… Он опустился на холодный камень под алтарём, спиной к мрамору. Его трясло — от холода, от наплыва воспоминаний, от того, как внезапно и страшно стало ясно: нити, что тянулись сквозь сознание, сходились в одну точку. Дима опустился рядом, чуть коснувшись плеча. — В тот день… — голос Серёжи сорвался. — Я поссорился с ней… имя вспомнить не могу… Неважно, просто… тогда всё рухнуло. Деньги, работа, она… всё. У меня оставалось немного — последние наличные…,— он сжал кулаки, ногти впились в ладони.  — Потом потратил все на бухло. Напился. Просто… сел за руль. Хотел ехать куда угодно, лишь бы не домой..  На миг замолчал, пытаясь восстановить дыхание.Дима смотрел на него, не моргая, и пламя свечей дрожало в его зрачках. — Дорога была пустая, — продолжил Серёжа. — Музыка гремела. Я помню, как свет фар растекался по мокрому асфальту. Всё слилось — звук, дождь, огни. Я не чувствовал ни рук, ни ног. Только песню — «Фосфор». А потом… Он поднял взгляд, и глаза блеснули: — я не помню, откуда он выскочил мне на встречку… и… вспышка. Молчание повисло тяжёлое, будто воздух застыл. Где-то наверху в куполе щёлкнула капля воска и разбилась о пол. — Я помню, как запахло бензином, — сказал глухо. — Потом были крики. Сирены. И всё стало белым.  Май судорожно провёл ладонью по лицу: — Белый потолок. Больница. Потом опять темнота. Дима всё это время не шевелился. Только тихо дышал, ощущая, как с каждым словом Серёжа будто теряет связь с настоящим. — Когда я очнулся, — продолжил тот, — мне сказали, что сотрясение и частичная потеря памяти. Только вот… никто не пришёл. Ни она, ни друзья, никто. Я в тот момент ощутил, что такое на самом деле одиночество…  Усмехнулся, но усмешка была больше похожа на спазм: — Шло время, а память не вернулась, и никто не приходил… Доктор сказал, что нужно платить… а денег нет и предложил… поехать сюда. Типо примут тут с радостью… таких… я не хотела,выбора не было . А потом начали сниться сны. И там…всегда были твои глаза, чёрт, я только сейчас понял — это были твои и твои руки… и твой запах… Серёжа вскрикнул: — Ах, как сложно… почему?… я сейчас взорвусь. Может, я умер тогда? Или часть меня? А то, что осталось, просто ищет, куда спрятаться… — Нет, ты чего, мышонок… Кай холодными руками взял его лицо, медленно и аккуратно целуя: нос, щеки, лоб. — Ты живой… ты тут… и я слышу твой живой запах, Серёж… Поцелуи мокро посыпались ниже — на шею, плечи, ключицы. Он медленно обнял Майса, прижимая ближе, как ребёнка, который боится уснуть в темноте. Его ладони были холодны — не как у человека, замёрзшего, а иначе, слишком ровно, слишком спокойно. Этот холод не менялся, не уходил, будто в нём не было крови. Серёжа сперва не замечал — просто чувствовал, как дыхание рядом становится ритмичным, мягким, убаюкивающим. Но чем дольше он был в этих объятиях, тем больше понимал: дыхание не совпадало с его собственным. Оно было… неправильным. Слишком редким. Слишком тихим. Иногда — будто вовсе исчезало. — Всё в порядке… всё хорошо… я рядом, — шептал Кай, касаясь волос. Голос был низкий, почти шипящий, но ласковый. От этого звука по спине пробежала дрожь. Майс поднял глаза. В полумраке свечей лицо Димы казалось фарфором — ни одной тени движения, ни одного намёка на усталость. Лишь зрачки, суженные, как у зверя, ловили каждую искру света. Серёжа вдруг понял, что не чувствует от него тепла. Даже на таком близком расстоянии — ничего, даже когда касался его, когда трахал — теплее Кай не стал. Воздух между ними — тоже был холодный. — Дим… — он выдохнул, едва слышно. — Кто ты… или что… я не понимаю… — дрожащим голосом прошептал. Тот тихо, но противно засмеялся, провёл пальцами по его волосам, почти бережно. — Прости… я сам не понимаю, что меня притянуло к тебе. Помню, спал… долго спал… проснулся резко. Тошнило, было плохо, и вдруг появился ты… Серёжа смотрел в его глаза — в зрачках больше не отражалось пламя свечей. Только темнота. Бездна. Он вдруг ощутил, что всё, что происходило с ним — авария, боль, сны, лилии — было не случайно. Дмитриев закрыл глаза, вцепился сильнее, крепче.  — Я не боюсь… если ты настоящий… Только не исчезай… — Я настоящий, смотри. Ицков закатил рукав тёмного пиджака; на большом пальце, украшенном толстым серебряным кольцом с крестами, ноготь стал острым. Майс следил, как заворожённый; и Дима медленно провёл им по руке — густая тёмная кровь выступила, потекла вниз, запачкав одежду. Серёжа вздрогнул — не от ужаса, а от странного узнавания. Эта кровь — густая, тёмная, почти чёрная — пахла железом и чем-то ещё — лилиями. — Видишь, — шепнул Дима. — Я настоящий… Поднес руку ближе к свету — и пламя свечи дрогнуло, как от страха. В каплях, скатывающихся по коже, не отражалось ничего. — Ты же не должен… — прошептал Майс, не отводя взгляда и даже не моргая. — Я не должен был и просыпаться, — тихо ответил Дима. — Но ты позвал… Серёжа вдруг понял, что не помнит, когда именно впервые услышал этот голос, запах. Не здесь — раньше. Почувствовал, как внутри что-то тянет к этой ране — не глазами, не телом, а всем существом. Он медленно протянул руку и коснулся запястья Димы. Кровь — холодная, как ртуть. — Если я тебя позвал… значит, я знал, что ты придёшь… — Наверное…, — улыбнулся Дима, и улыбка вышла жуткой, — и я пришёл… Майс, взяв разрисованные кисти в свои, не осознавая своих действий, поцеловал сначала каждый палец, затем медленно поднялся выше — к ранке, провёл языком, слизав кровь. Кай вздрогнул, задрожал, но руки не отдернул. — Серёжа… — Молчи… если ты уйдёшь или бросишь меня… я найду тебя и… убью. Кай снова засмеялся противно, оскалив зубы:  — Хорошо… но я не уйду. Майс почувствовал, как напряжение внутри него медленно сходит на нет. Дыхание Димы — такое, что пугает любого — его успокаивало.  Он осторожно двинулся вперёд, позволяя себе вновь коснуться плеч, груди, крепко прижать Кая тоже в ответ. Тот не отстранился. Его руки опустились, обхватили Серёжу сильнее, почти защищая от мира вокруг. В этом объятии не было страха и боли — только странная, тёмная гармония. Майс закрыл глаза, вдыхая этот родной запах, и почувствовал, что может наконец позволить себе быть уязвимым.   Олег вернулся в монастырь, весь промокший и потрясённый, лицо бледное, как воск. Его дыхание было неровным, голос — дрожащим: — Владислав… — начал он тихо, но каждое слово пронзало тишину, словно скальпель.  — Ты не представляешь… тот гроб пуст… — Что? Этого не может быть. Влад поднял голову, чуть напрягся. В глазах Олега читалась смесь ужаса, гнева и чего-то почти отчаянного. — Эта тварь… — продолжил он, сжимая крест в руках, — сильнее любого, кого мы знали… Влад ощутил холод, пробежавший по спине. — Ты хочешь сказать, что… он снова тут? Олег кивнул, глаза его блестели от невыражаемого страха: — Да. Но я уверен, сейчас он слаб… хотя это скорее всего ненадолго… Владислав понял, что на этом история не закончится. Тьма, которая уже пробудилась в склепе, теперь медленно растекалась по монастырю, невидимая, но ощутимая. И они оба знали, что впереди — не просто расследование или поиск. Им придётся встретиться с настоящей сущностью, которая когда-то уже уничтожала всё. Эту историю знают все в этих местах, в монастыре: «Ему было не больше восемнадцати — послушник с ясным лицом и мягким голосом, казалось, его не коснётся зло. Олег тогда служил в нижнем крыле монастыря, помогал на утренних литургиях, учился читать по латинским книгам и верил, что всё на свете подчинено свету. Пока не начался мор. Сначала умер брат Кирилл, потом двое молодых — без крови.Лица их были бледны, глаза открыты, словно удивлённые.  Настоятель велел молчать, но страх расползался по коридорам быстрее молитв.В одной из старых книг — запретной, найденной в скриптории, — Олег с лучшим другом Романом вычитали: «Много есть в нашем мире тварей. Есть такие, что питаются жизнью, кровью. Они ходят по ночам. Отличительная черта — запах: крови, плоти, роз, ладана. Нет разницы. Он будет резкий. У них когти острые, кожа — бледная, а кровь чёрная, густая. Внешне от живого не отличить, практически. Но всякий упырь связан со своим именем: узнавший имя имеет власть уничтожить его. Тогда слово станет мечом, а язык — пламенем». Сначала они смеялись, но когда монахи стали исчезать чаще,смех оборвался. Начались смерти, каждодневные; их словно вырезали потихоньку. Каждый жил и ждал своего часа. Вечером, во время службы, Роман первым заметил движение у стены алтарной. Тень отделилась от мрамора, медленно выпрямилась.  У неё было лицо человека — с пухлыми губами, толстым кольцом в носу и пустыми зелёными глазами. Чёрные волосы рвано спадали на молодое лицо. Когда тварь двинулась, воздух затянулся запахом мёртвых цветов. Роман был готов решительно достать крест и псалом, но успел только вскрикнуть, потом — только шорох и удар тела о камень. Тварь была быстрая. (Это только к нашему времени Отец Олег понял почему). Тогда ужас и злость заполнили его. Мир вокруг словно исчез, остались лишь шаги этой твари и его собственное дыхание. — Здравствуй, Олег… — тихий голос, мелодичный и приятный, прошёл по ушам. Олег сидел на коленях, тряс Рому, но тот не реагировал; только алая кровь текла, расползаясь вокруг лужей. — Не подходи… — шептал он. А упырь стоял напротив, в конце залы, с широкой улыбкой и большими острыми зубами. — Рома… очнись, прошу! Мерзкий нечеловеческий смех оглушил: — Молись! Молись, ты жалкий! Олег успел поднять крест друга, направил его на тварь, что устремилась к нему быстро, ловко. Деревянный крестик в руках вспыхнул, молодой священник отбросил его, отлетев к алтарю.  В отчаянии схватил сосуд со святой водой и плеснул в существо.  Капли, попавшие на кожу, зашипели — словно кислота. Упырь издал хриплый, бессловесный крик, упав перед ним на колени. — Что ты делаешь, сука! — Заткни пасть и предстань перед судом Божьим! Олег сорвал со стены крест — старинный, тяжёлый, с вкраплением тёмного камня, который монахи называли «каплей Вифлеемской ночи». Крест раскалился в руках, словно живой, задрожал. На тот момент это было действие от безвыходности. Он со страхом подошёл к твари, приложил крест ко лбу того, и он завизжал так, что даже свечи потухли. Олег читал всё, что помнил — псалмы, обрывки молитв, проклятия и благословения вперемешку: — Назови имя. Назови мне своё имя! Кровь из порезанных ладоней капала на камень. Тварь металась, проклинала и материла. — Имя… Вдруг застыла, дрожа, и прохрипела почти человеческим голосом: — Сначала лопнет твоя голова, и потом… может, я назову его… Отец Олег снова плеснул на него святую воду. Тот зашипел, кровь чёрная потекла из носа, руки, исписанные черными узорами, выкручивало, он царапал себя когтями, потом снова замер, скуля как собачка: — Завет… я…отпусти.. Олег шепотом, дрожа, повторил его — раз, другой, каждый раз громче. На третьем произнесении тело твари обмякло, глаза закатились, и по губам потекла густая чёрная кровь. Он думал, что убил её. С оставшимися братьями к рассвету они сложили тело в мраморный гроб, отнесли в дальний склеп. Дверь забили, швы залили воском и святой водой. Над плитой начертили это имя. И с тех пор забыли. Всё стихло. Олег стал настоятелем, всё вернулось на круги своя. И вот, двадцать лет спустя — снова этот запах…»