In corpore tuo

Сквозь давящую тишину алтарной шевельнулся только свет  свечи. Каменные плиты под ними были холодны и всё же в этом холоде было что-то успокаивающее: сигнальный якорь, к которому Серёжа бессознательно прижался. Он сидел, обхватив Кая , и казалось, что если бы можно было так держаться вечно — можно и умереть спокойно.  Тяжесть в теле от порки тянула мышцы, но рядом с Димой  каждая боль теряла контур, становилась менее острой, как будто растворялась. Руки  Ицкова плотно обвили Серёжу за плечи, подбородок был на волосах, и время, казалось, сжалось до гулкого шёпота лампад. Майс клонился к груди, веки тяжелили ; городские обрывки памяти, крики, белые стены — всё это ускользало как дым. Он почти засыпал, когда лучи рассвета, медленно ползущие по витражу, коснулись лица. Тёплый тон света выхватил из сумрака голубые глаза: — Не уходи…только, прошу… — Мышонок…, — хрипло, — я никуда не денусь, но пойми, тут мне нельзя быть… Хотел сказать Кай что-то еще ,но не успел .Сквозь слабый шелест воздуха раздался тихий скрип двери. Серёжа поднял глаза — и едва успел заметить, как Дима словно растворился в воздухе. Владислав шёл быстро, почти бежал — сутана развевалась, оставляя тёмные полосы на мраморном полу, шаги отдавались резким эхом. В груди у него всё гудело: тревога, ревность, злость. И ещё что-то — тёмное, недопустимое для священника, что давило, сжимало грудь и обжигающе кололо под рёбрами. Отец Олег едва поспевал позади,глаза его были холодны, но внимательны до болезненности. — Он там, — выдохнул Влад, сжимая дверную ручку так сильно, что костяшки побелели, а ногти врезались в металл, оставляя лёгкие вмятины.  — Хорошо, — только и ответил Олег, голос  был тихим. Двери распахнулись резко — а воздух внутри… стал густым, почти ощутимым, вибрирующим. Ощущение—словно кто-то только что стоял здесь и исчез, оставив после себя — ничего. Майс дернулся от резкого света— он сидел под алтарём, прижавшись к холодному мрамору спиной. Глаза покрасневшие. — Где он?! — Влад сорвался на крик тут же. Голос взвился, сорвался, стал хриплым, дрожащим. Он шагал по алтарной, расставляя ноги широко, как будто пытался найти опору на трясущейся земле.  Серёжа не сразу понял, о ком речь. Машинально провёл рукой по губам, чувствуя прилипшую к коже кровь, и вздрогнул от собственных ощущений. — Кто?.. — спросил устало, почти шёпотом, но голос прозвучал слишком сухим, ломким. Молодой священник уже ходил по алтарной кругами, как зверь в клетке, его взгляд метался — к столу, к каменным плитам, к дверям, к окнам, пытаясь поймать что-то невидимое, осязаемое лишь внутренним чутьём. Алтарная была пугающе чистой. Отец Олег взглядом скользил по камню, стенам, перилам. Он видел вещи, которых другие не замечали: мельчайшие частички пыли, направления сквозняка, то, как свет падает , как каждый крошечный звук эхом отражался от колонн.Они ничего не нашли.Никакого запаха лилий.Ни единой капли чужой крови.Ни странного холода. — Не смей мне говорить, что здесь никого не было, — резко бросил Владислав в сторону Серёжи. Дмитриев сглотнул. Поднял глаза усталые, сонные. Потрёпанный весь. — Никого не было, — хрипло выдохнул. Влад резко остановился. Зрачки сузились, пальцы сжались в кулаки, лицо перекосилось в напряжении, которое было куда глубже гнева — там была тревога, страх ошибиться, желание доказать самому себе, что он всё ещё контролирует то, что выходит за пределы понимания. Отец Олег, стоявший чуть позади, молча наблюдал. Он как всегда не вмешивался. Его лицо оставалось спокойным, но глаза — внимательные, узкие—прищуривались сами собой от избытка мыслей. Он видел то, что Влад не замечал:под глазами Серёжи тёмные, синеватые тени;как грудь поднималась слишком быстро;как кожа была слишком холодной, почти бледной под утренним светом. Тихо приблизился, медленно, не показывая угрозы, Но жалость всё же проскальзывала . Он опустился на корточки перед Серёжей, чтобы оказаться на одном уровне. — Сергей, — голос был мягче, чем обычно. — Скажи мне, за что Влад тебя наказал? Майс моргнул — медленно,   Губы чуть дрогнули, пересохшие, с тонкой коркой крови на уголке. — Я… не понимаю… — произнёс еле слышно. — Он сказал… что видел меня… с кем-то. Но я… был один. Владислав резко вскинул голову. Лицо перекосило. Олег медленно выпрямился, не отводя взгляда от Серёжи. — Один? Всю ночь? — спросил тихо. — Да… — прошептал. — Я… спал. Молодой священник фыркнул — резко, зло, недоверчиво.Отец Олег повернулся к нему: — Владислав… если он действительно был один, то…,—сделал паузу, словно взвешивал каждое слово: — Неужели ты хочешь сказать, что ты всё подстроил?  Влад побелел. — Вы… вы издеваетесь?! — он шагнул вперёд. — Я видел! Я не придумал это! — Придумал, — дрожащим голосом сказал Серёжа и… кивнул. Кивок был слабым, будто он сам не верил в то, что говорит, но… он говорил то, что чувствовал.  Олег вновь посмотрел на юношу — внимательно.Серёжа выглядел измотанным, после истязания. Не только физического — внутреннего, глубинного, внутри него словно что-то вывернули наизнанку. Плечи опущены, он выглядел… тронутым чем-то, к чему нельзя прикоснуться руками. Мужчина поднял взгляд на Влада, сделал шаг вперёд, стоя теперь между Серёжей и разгневанным священником. — …Возможно, ты видел только то, что хотел увидеть. Влад не выдержал — он отступил на шаг, будто получил удар. — Значит… я сумасшедший? — прошептал он, дыхание сбивалось. — Я ревновал к… к пустоте? Олег молчал. Тяжёлая, вязкая тишина легла между ними. Только Серёжа тихо повторил — едва-едва: — Я был один…. Слова упали, как камни в воду. — Он вымотан. У него дрожат руки. Он едва дышит. И если ты не видишь, что он не способен лгать сейчас — значит, кто-то здесь ослеп. Влад отвернулся к стене. — Иди, — сказал Олег мягко Майсу,— На сегодня ты свободен. Послушания и литургии не будет. Отдохни. Дмитриев поднялся медленно, тело по ощущениям словно стало чужим. Сделал несколько шагов — и каждый отзывался в нём сладким, тягучим эхом. Коридоры были залиты медовым светом. Солнце пробивалось сквозь узкие щели, ложилось на стены полосами, хоть и сквозь туман. Воздух пах тёплым деревом, просушенными за ночь камнями, хлебом, который начали  печь на кухнях. Майс шёл тихо, осторожно, боясь , что каждый его шаг может раскрыть то, что произошло ночью. Но внутри… внутри жило странное чувство. Лёгкое. Грешное. Сладкое. Он вспоминал: как тихо стонал Кай, как под ним двигалось это холодное тело, как он чувствовал себя сильным, нужным, желанным — впервые за очень долгое время. И от этого становилось тепло. Почти счастливо. И тут же — горечь. Образ Влада. Крик. Удары ремня. Его ярость. Непонимание. Обвинение. От воспоминания зад снова будто вспыхнул. В своей келье он закрыл дверь локтем — беззвучно. Разделся до пояса, стянул рубаху и бросил на кровать. На коже вдоль позвоночника виднелись тонкие полосы — свежие.Серёжа провёл по ним пальцами — вдохнул от боли. Она была липкая—живая,лег на живот — на свежие, прохладные простыни. Тёплый солнечный свет падал   на затылок, плечи, спину. Боль внизу живота отдавалась мягкой вибрацией, тело продолжало вспоминать то, что теперь никогда не забудешь. Закрыл глаза. И улыбнулся. Очень маленькой, смущённой, почти детской улыбкой. — Дима… — прошептал он. — Господи… Ночь была страшной. Утро — тяжёлым. А он… чувствовал странное тепло внутри — тёплое. Он уснул быстро—провалился в мягкую, густую темноту. Замок стоял над морем, как выброшенная на скалу туша древнего чудовища. Каменные стены — тёмные, влажные, изъеденные солью — ветер веками полировал их, оставив глубокие борозды. Крыша просела местами, черепица была сдвинута, и в щели забивался густой туман. Узкие шпили смотрели в небо,словно кости,а окна — высокие и узкие — отражали свет моря. Кай поднялся по крутой каменной лестнице — ступени были неровными, местами провалившимися, покрытыми мокрым мхом. Каждая скрипела под шагами. Внутри холодно. Не просто холодно — как в склепе. Воздух тяжёлый, сырой, пропитанный морской солью и чем-то ещё… старым. Пахло металлом, ржавчиной и вековой пылью. Тонкие окна в коридорах впускали серый свет, который резал пространство и отражался от влажных стен, отбрасывая длинные тёмные тени. Эти тени тянулись за Димой, как живые. Он прошёл вверх к своей комнате. Та  была вытянутая, с высокими потолками, паутина свисала тонкими нитями. Стены — каменные, неровные. Местами их покрывала зелёная плесень.Большая кровать со старым резным изголовьем стояла у стены — дерево почернело, треснуло, но всё ещё держало форму. Пыльный балдахин местами облез. Плотные шторы из потёртого бархата закрывали стены и окна местами, оставляя тёмные пятна. Окно — главное, огромное, широкое — выходило прямо на море. Оно было настолько старое, что стекло местами выгнулось, местами стало матовым. Ветер бил по нему, заставляя вибрировать каждый крошечный уголок, трещины звенели тихим металлическим эхом. За ним бушевало утреннее море. Оно било о скалы огромными, тяжёлыми волнами, взлетая белой пеной. Кай сел на край кровати — закрыл глаза — и первым всплыл запах Серёжи. Тёплый. Живой. Настоящий. И это чувство, казалось, оставило след глубже, чем любой удар или боль. То, как его держали, как впивались пальцы—живые ,теплы,как тело подчинилось. Дима выдохнул тихо, почти со стоном. Это было что-то другое: словно впервые кто-то тронул его так, что он не мог раствориться,так что всеми фибрами Кай отреагировал. Он ощущал каждое движение Серёжи внутри себя до сих пор — слабое эхо, тянущее, нежно-болезненно. И от этого становилось странно—перед  Майсом он слаб . — Что же я наделал… — прошептал, уткнувшись лицом в ладони. Неосознанно языком провёл по зубам — они стали острее, чем должны. Живот свело. Давно голод не чувствовался настолько сильно. Серёжа… какая-то часть напиталась им , но не кровью — жизнью. Прикосновением. Телом. — Только не это… — тихо, почти беззвучно сказал,расстёгивая пуговки на рубашке. Подошёл к окну. Ветер влетел внутрь с ревом, ударил в лицо, сорвал прядь волос. Вдохнул. Запах моря не помог. Жилы тянуло, сжимало горло, будто в груди открылась пустая чёрная дыра. Мысль, что ему нужен только Серёжа—обожгла . Кай отступил, сел обратно,уткнулся в мягкие подушки . — Чёрт… — прошептал, голос срывался. — Что ты со мной сделал, Майс… Ветер бился в стекло, как безумная птица, то стихая, то вновь впиваясь когтями в дерево ставней. Море ревело под скалой — низким, гулким, древним голосом. Кай всё же вышел на узкий балкон — ржавая ограда прогнулась под рукой. Металл в пятнах, как кровь. Балкон нависал над обрывом, там, внизу, бушевали чёрные воды — вздымаясь, словно пытались дотянуться до неба. Пена глухо грохотала о камень. Ветер сорвал, светлые волосы назад, бледное лицо обнажилось полностью — резкие черты, зрачки узкие, как у зверя, кожа сероватая, мёртвая. Он смотрел вглубь бездны. Море смотрело в ответ . Перелез через перила. Оказавшись на узком каменном выступе. — Мышонок… —хрипло прошептал. На миг закрыл зелёные глаза. Лёгкие остановились. Тело обмякло. И, сделав шаг — просто полетел вниз. Падал быстро, стремительно. Ветер бил тело , вырывая дыхание, свистя в ушах. Скалы пронеслись мимо тёмными, рваными тенями. И потом — вода. Холодная. Кусачая. Как тысяча ледяных ножей. Но для Димы почти не ощутима. Она сомкнулась вокруг, проглотила, утянула вглубь. Кай исчез в чёрной бездне так легко, словно вернулся домой.