Колючка

Осень в кампусе Сеульского университета наступала не постепенно, а будто одним резким вздохом. Вчера ещё зелёные деревья сегодня осыпались золотой пылью. Воздух пах мокрой землёй, жареными каштанами и чем-то почти волшебным — тонкой нотой прохладной ночи, перемешанной с черникой. Сама погода будто знала: сегодня ей предстоит стать свидетелем чего-то, что разрушит чьё-то утреннее спокойствие и навсегда пропишется в хрониках кампуса. Осень словно не входила в кампус — а падала в него целиком, сразу, одним роскошным каскадом света и золота. Листья кружились медленно, будто играли роль в романтической сцене, а тонкая дымка над дорожками заставляла всё вокруг казаться кадром из дорамы. Студенты шли неспешно, кто-то пил горячий кофе, кто-то листал планшет — никто не подозревал, что именно это утро станет легендой университета. И никакой режиссёр не смог бы поставить эту сцену лучше, чем сама осень — слишком идеальная картинка, чтобы остаться обычным утром. Осенний ветер гулял между корпусов, поднимая вверх вихри золотых листьев, как будто создавал идеальную декорацию для первой встречи. Свет утонул в мягкой утренней дымке, и каждый шаг по каменным дорожкам звучал особенно отчётливо — словно кампус сам затаил дыхание в ожидании чего-то важного. И если бы кто-то в этот момент посмотрел на кампус сверху, то увидел бы идеальную открытку: свет, листья, фонтан, аккуратные дорожки. Не хватало только одного — героя, врывающегося в кадр без спроса. И этот герой никогда не опаздывал на собственные драматические появления. Тэхён, вечно опаздывающий, вечно взъерошенный второй курс омега, скакал по ступенькам так, будто за ним гналась вся кафедра. Рюкзак подскакивал, шарф — болтался, волосы — жили своей жизнью. Его дыхание белыми клубами растворялось в осеннем воздухе. — О Боже, боже, боже! — бормотал он, перескакивая сразу через две ступеньки. — Если профессор снова меня выгонит, всё, конец, придётся притворяться деревом у кабинета… Листья под ногами шуршали так громко, будто комментировали каждое его движение. Он сам слышал это шуршание и только злее от него становился — как будто даже природа решила сопровождать его опоздание звуковыми эффектами. И всё равно — даже разозлённый, задыхающийся и замотанный — он умудрялся выглядеть ярким. Таким, от кого сложно отвести взгляд. Тэхён и осень — это был взрыв. Его черничный запах резал воздух пронзительно и ярко, будто метил каждый метр пространства, где он проходил. Уже второй курс, но кампус ВСЁ ЕЩЁ узнавал его по шуму шагов, по крикам, по вечной беготне. Он был как живая погода: непредсказуемый, громкий, яркий. И главное — всем видом показывал, что он категорически не готов к утрам. Но именно в этом и была его особенность — хаос, который постоянно боролся с расписанием и почти всегда выигрывал. Несколько студентов расступались в стороны заранее, узнав этот авральный топот. Кто-то присвистнул: — Опять черничный ураган побежал. Даже профессор, проходя мимо, лишь покачал головой: — Этот мальчик будет опаздывать даже на собственные похороны. Кто-то улыбался, кто-то качал головой, но никто не мог отрицать: появление Тэхёна делало утро живым. Он пробегал так быстро, что воздух вздрагивал вслед, а листва будто сама уступала ему дорогу. И за этой комедийной суетой скрывалось что-то неожиданно милое: он всегда искренне старался успеть, даже если мир был против него. Где-то неподалёку, возле большого фонтана на центральной площади кампуса, стоял другой человек — спокойный, прямой, как статуя, с руками в карманах пальто. Если Тэхён был разбегающейся строкой, то этот — аккуратно выведенным заголовком, вокруг которого строилась вся сцена. Он стоял так, будто шум и хаос — это что-то далёкое, к нему не относящееся. Как будто вокруг него постоянно стоял собственный тихий мир. Чон Чонгук. Четвёртый курс. Альфа. Человек, которого многие считали ледяным, идеальным и абсолютно недосягаемым. Запах утренней зари и свежего леса окружал его лёгким, почти звенящим ореолом. Он стоял так, будто был частью архитектуры кампуса — незыблемый, чистый, словно свет врастающего рассвета. Его взгляд был прямым, движения — экономными, а присутствие — почти давящим своей внутренней тишиной. Многие альфы старались копировать его стиль, многие омеги старались привлечь его внимание. Но Чонгук всегда оставался одинаковым: бесстрастным, спокойным, вежливо-отстранённым. И внутри него было то, что никто не видел: привычка держать всё при себе. Молчаливое одиночество, которое он не показывал никому. Он был не холодным — он просто давно не позволял себе быть тёплым. А рядом с ним… трагедия в виде навязчивого омеги. — Чонгук-хён, — омега делал сладкий голос, от которого у самого Чонгука начинало подёргивать глаз, — ты просто не понимаешь, это судьба! Альфа и омега — мы идеально совпадаем. Посмотри на меня! Посмотри, как я свечусь рядом с тобой! — Ты перенюхал собственный парфюм, — устало сказал Чонгук. — Иди, пожалуйста, на пару. — Нет! Я не уйду, пока ты не скажешь честно: ты избегал меня, потому что я слишком хорош? — Я избегал тебя, потому что ты… липкий. — Это романтично! — Это тревожно, — поправил Чонгук. Омега задрал подбородок: — Докажи, что у тебя есть омега. Я не верю. Никто не верит! Ты холодный, слишком правильный, слишком… деревянный! Чонгук закрыл глаза на короткий миг, будто молился о терпении. Он не ненавидел людей, он ненавидел шум. И особенно ненавидел назойливость, нависающую над ним как туман. И вдруг — сквозь запахи осени прорвался аромат… черники. Чистый, яркий, холодный, узнаваемый до мурашек. Запах, который был слишком живой, слишком дерзкий — настолько, что пробил сквозь стены его внутренней осторожности. Он открыл глаза. Медленно. Как человек, который внезапно почувствовал что-то непривычно острое. Этот запах он уловил раньше, чем звук шагов — и что-то глубоко внутри него откликнулось, будто кто-то дёрнул тонкую струну. Он не знал, чему именно откликнулся — раздражению? любопытству? — но отклик был слишком явным, чтобы его игнорировать. В этот момент ветер донёс до Чонгука знакомую черничную ноту. Едва заметную, но резкую, будто кто-то закатил глаза в раздражении рядом. И правда — по дорожке, прыгая через ступеньки, как бешеный котёнок, несся омега. Щёки красные, глаза блестят, шарф болтается. И в нём было столько живости, шума и хаоса, что ВЕСЬ кампус будто вздрогнул. — Извините, я спешу! — крикнул он кому-то. — Да дайте пройти, пожалуйста! Я же опаздываю, боже! Первокурсники шарахались в стороны, один парень уронил латте, девушка вскрикнула, кто-то уже снимал видео. — Это он! Черничный! — Берегитесь, он как ураган! — Я ОБОЖАЮ ЭТУ ДОРАМУ! — радостно заявил кто-то из толпы. Тэхён нёсся, как маленькое стихийное бедствие. Все его движения — быстрые, резкие — только подчёркивали внутренний хаос. Его черничный запах становился резче с каждым шагом, словно от ускорения становился ярче. И именно этот запах ударил Чонгуку в голову сильнее всех слов липучки-омеги. Он один раз вдохнул глубже — и понял, что запомнит его. Запах. Силу. Шум. Всё сразу, будто случайно выученный фрагмент мелодии. Чонгук посмотрел на него… потом на липучку-омегу… потом снова на него… И в первый раз за годы почувствовал отчаянное желание совершить глупость. Мысль родилась так внезапно, что даже его собственный разум споткнулся. Он почти видел, как над своей головой встаёт табличка: «Не делай этого». И тут же — вторую: «Будет интересно». А интерес — редкое чувство для того, кто давно привык жить в ровной тишине. — Вот он, — произнёс он ровно. — Мой омега. — Что? — одновременно спросили липучка и Чонгук сам у себя в голове. Тэхён, не заметив ничего, продолжил свой маршрут прямо на них, как торнадо на минимальной дистанции. — Он?! — липучка замер. — НЕТ! Это уж точно неправда! — Это правда, — заупрямился Чонгук чисто назло судьбе. — И он сейчас подойдёт и— Тэхён врезался в него с такой силой, что чуть не отправил обоих в фонтан. — ЭЙ! — взорвался Тэхён. — Ты почему стоишь посреди дороги? Из-за таких, как ты, я вечно опаздываю! Он отряхнул линейку, выпавшую из рюкзака, и недовольно произнёс: — Альфа перегородил путь — классика. На секунду всё застыло: их взгляды сцепились, шум вокруг отодвинулся, словно кто-то убрал звук. Черника и лес столкнулись в одной точке пространства, и ни один из них не собирался отступать первым. Воздух между ними раскалился так резко, будто столкнулись две стихии: тишина и буря. И впервые Чонгук позволил себе задержать взгляд. На глазах. На губах. На лице, которое было раздражающе красивым. Слишком красивым, чтобы быть спокойным. И слишком живым, чтобы забыться сразу. Чонгук моргнул. Дважды. Перед ним стояла черничная буря, огрызающаяся на него, как будто он совершил преступление вселенского масштаба. — Интересно… — тихо подумал он. — Это вообще законно — быть таким шумным? Но главное — быть таким… запоминающимся. И это пугало его сильнее, чем сам поцелуй, который он собирался совершить. Чонгук понял, что выхода нет. Если он сейчас не подтвердит свои слова, липучка будет преследовать его ещё год. Если подтвердит… это будет худшая социальная смерть. Он выбрал вариант, который казался менее болезненным. Мир будто перескочил на другой ракурс: та же сцена, тот же вдох, то же решение, но теперь уже не в голове — а на экране чужих телефонов, готовое стать вирусным. Он вздохнул, шагнул вперёд, схватил Тэхёна за ворот свитера и— — ИЗВИНИ. И просто поцеловал его. При всём кампусе. На фоне фонтана. В золотых листьях. Так резко, что Тэхён сначала даже не понял, что происходит. Запах леса накрыл его с головой. Мир исчез. Люди исчезли. Осталось только тёплое прикосновение и абсолютное непонимание: — Что за… что?? Тэхён даже не вдохнул. Просто завис. Тишина наступила настолько плотная, что было слышно, как упала чья-то ручка. Потом: — О БОЖЕ ОНИ ПОЦЕЛОВАЛИСЬ! — Я СНИМАЛ! Я СНИМАЛ ЭТО! — ЭТО САМАЯ ЛУЧШАЯ ОСЕНЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ!!! Тэхён отодвинулся резким движением, глаза расширены: — ТЫ. ЧТО. ДЕЛАЕШЬ?! Чонгук спокойно сказал: — Доказываю точку зрения. — ТЫ СОВСЕМ БЕЗ МОЗГОВ?! Я ТЕБЯ НЕ ЗНАЮ! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! — Взаимно. — ПРЕКРАСНО! — Ты вообще нормальный?! — Тэхён ткнул пальцем ему в грудь. — Кто ТАК делает?! Ты… ты… ты что, за человек??? — Разруливал ситуацию, — невозмутимо ответил Чонгук. — ПОЦЕЛУЕМ?! — Это было эффективно. — ДУРАК. — КОЛЮЧКА. — НЕ СМЕЙ! — взорвался Тэхён. — Я НЕ КОЛЮЧКА!! — На вид — ещё какая. Тэхён, бурча проклятия, вырвался, уронил две тетради, поднял одну, вторую оставил, сорвался с места и умчался дальше, шурша листьями. Кампус ревел: КОЛЮЧКА И ЛЕСНОЙ АЛЬФА! САМЫЙ СКАНДАЛЬНЫЙ ПОЦЕЛУЙ! НОВАЯ ПАРА УНИВЕРА! Так появился миф. Так родилась легенда. Так родилась ненависть. И так мир впервые увидел будущих наследников компаний. Но сам факт поцелуя… не забыл ни один из них. Чонгук смотрел вслед исчезающему омеге и шепнул почти невольно: — Колючка… удивил, конечно. И впервые за долгое время уголок его губ дрогнул. Но дрожь была едва заметной — той, что человек чувствует, когда сталкивается с хаосом, которого не просил… но запомнил. А осень вокруг словно смыкала пальцы, закручивая судьбы двух людей в один золотой пузырь, откуда уже не выбраться. Так начиналась вражда. Так начиналась их история… Осень ещё несколько дней жила этим скандалом. Поцелуй у фонтана оброс пересказами, мемами, спорами — кто-то говорил о великой любви, кто-то о глупости, кто-то о пиаре. Но время, как всегда, делало своё: пары сменялись лекциями, зачётами, списками дел, и даже самая громкая история постепенно тонуло в новых разговорах... Конец осени в Сеуле умела быть красивой до раздражения. Настолько красивой, что хотелось либо писать стихи, либо ругаться — в зависимости от темперамента. Тэхён же, как обычно, выбирал второе. Он стоял перед зеркалом в гостиничном номере, застёгивая пуговицу рубашки, и ворчал так, будто готовился выйти не на праздник компании матери, а на встречу с судьбой, которую он точно не заказывал. — Почему я должен идти туда? — пробурчал он, едва не сломав манжетку. — Почему я должен улыбаться? Почему я должен стоять с этими людьми, как будто я не хочу домой и плед? Из соседней комнаты мама ответила привычным тоном: — Потому что тебе двадцать два, а не двенадцать. И ты наследник. И ты должен быть красивым и вежливым. — Я красивый и вежливый, когда сплю, — сказал Тэхён. — На мероприятиях — другое дело. Но он всё равно застегнул пуговицу. И всё равно надел идеально сидящий пиджак. И всё равно привёл волосы в порядок. Запах его — черника и прохладная ночь — тихо расползался по комнате, будто знал, что сегодня придётся работать на полную силу. За окном поздняя осень уже доедала последние листья: не такая яркая, как месяц назад, но упрямо красивая. С того самого скандального поцелуя в кампусе прошёл почти месяц, и Тэхён успел решить, что жизнь взяла паузу и больше не собирается шутить над ним. Он ошибался. Очень. Большой банкетный зал отеля был украшен в золото и белый цвет. Высокие потолки, музыка, люди в дорогих костюмах, тёплые улыбки и… фальшь. Ровно столько, сколько бывает на подобных мероприятиях. Когда Тэхён прошёл внутрь, он чувствовал десятки запахов — цветы, вино, лёгкие омежьи сладкие ноты. Но один запах пробился сквозь всё. Лес и утренний воздух. Холодный. Свежий. Тот самый. Тэхён застыл на секунду, как человек, услышавший музыку из старого страшного сериала. Сердце против воли дёрнулось — не от радости, а от резкого, почти болезненного узнавания. “Только не он. Только не сейчас. Только не здесь”, — отчаянно подумал он, уже зная, что, раз уж запах дошёл до него, судьба решила продолжение. И, конечно, именно в этот момент мать сказала: — Пойдём, дорогой. Я познакомлю тебя с сыном наших партнёров. Это важно. Он пошёл. Но внутри него черника кипела. Каждый шаг давался тяжело, как будто он шёл не по ковру, а по льду. В голове крутилось одно: “Только бы это был не он. Пусть это будет любой другой альфа. Хоть кто угодно. Только не…” Он даже не додумал — запах леса стал сильнее. Чон Чонгук стоял возле огромной композиции из белых лилий, спокойно беседуя со своими родителями. Ровная осанка. Чёлка уложена. Пиджак идеально сидит. Лицо — как будто его строили архитекторы. Запах — свежий, прохладный, такой же сдержанный, как он сам. Если бы Тэхён верил в карму, он бы понял: карма сегодня на нуле. Чонгук, в отличие от большинства присутствующих, не любил такие вечера. Слишком много людей, запахов, фраз, сказанных неискренне. Он стоял рядом с родителями, выглядел идеальным наследником и чувствовал себя… отдельно. Как будто всё происходящее — витрина, а он просто часть экспозиции. Одинокий, аккуратно выставленный экспонат. Мать Тэхёна улыбнулась слишком широко: — Вот, познакомьтесь, — произнесла она тем самым тоном, в котором слышалось: “будьте милыми, у нас тут сотрудничество”. Она чуть подтолкнула сына вперёд, словно представляла дорогую вазу, а не живого, очень колючего омегу. Тэхён еле удержался, чтобы не сказать: мы уже знакомы, и не лучшая идея была нас сводить. Чонгук чуть повернул голову. И на его лице на мгновение появилось выражение, которое Тэхён назвал бы “тихая паника”. Он узнал. Конечно узнал. Как такое забудешь? Внутри у Чонгука всё на долю секунды пошатнулось — не от чувств, а от воспоминания: фонтан, крик, черника, поцелуй, кричащая толпа. “Прекрасно, — сухо отметил он. — Осень решила устроить продолжение сериала”. — Ким Тэхён, — произнёс омега ровно. — Чон Чонгук, — ответил альфа. Они поклонились — совершенно неискренне. Улыбки были вежливыми, движения — правильными, как учили с детства. Только запахи выдавали правду: черника кипела, лес холодел. Несколько секунд — тишина. Запахи сталкивались, искрились, как два шнура под напряжением. И вдруг рядом раздался визг: — О. Мой. Бог. Тэхён моргнул. Чонгук моргнул. А перед ними стоял человек из прошлого — омега с сияющими глазами и видом человека, который стоит увидеть апокалипсис. — Это же… ВЫ!!! — взвизгнул омега, бывшая липучка-омега. — Я не верю! Я не верю своим глазам! Я говорил всем, что вы вернётесь! Что вы снова будете вместе! И ВОТ ВЫ — ТУТ!!! Тэхён поперхнулся воздухом: — Э-э… — только и смог выдать Тэхён, захлебнувшись воздухом и собственным ужасом. Никаких острых фраз в голову не приходило, только отчётливое желание провалиться под ковёр.! Чонгук прижал пальцы к переносице. Родители смотрели в недоумении. Липучка подошёл ближе, театрально прикрыв рот: — Боги кампуса! Воссоединение! Я должен сделать фотографию! — Нет! — одновременно сказали Тэхён и Чонгук. Но было поздно. Омега щёлкнул камерой. И в этот момент — идеально подгаданный кошмар — кто-то позвал: — Все наследники, просим выйти для общего фото! Голос ведущего разрезал зал, как фанфары при объявлении приговора. Матери с двух сторон почти одновременно повернулись к сыновьям — одинаково мягко, но с тем самым взглядом, от которого не отказываются. “Ты же понимаешь, это важно”, — читалось в глазах обеих. Можно было уйти? Можно было спрятаться? Можно было сделать вид, что они не слышали? Конечно нет. Они шли туда как два героя, осуждённые на публичную казнь. Каждый — в сопровождении собственной матери, собственных ожиданий и собственного раздражения. Тэхён кипел, Чонгук внутри собирался в ледяной ком — и оба молча делали вид, что им абсолютно всё равно. На подиуме, под вспышки камер, Тэхён попытался встать подальше от Чонгука. Чонгук — тоже. Но продюсер мероприятия махнул руками: — Ближе! Нам нужна гармония! Станьте рядом! Гармония? Они? Да тут скорее взрыв. Но под взглядом родителей и десятков гостей спорить было нельзя. Они молча сделали шаг ближе — ровно настолько, чтобы формально выполнить просьбу, и ровно настолько, чтобы обоих это раздражало. И тут… кто-то толкнул Тэхёна сзади. Он потерял равновесие. Упасть было бы логично. Но он — кивнуть судьбе? Нет. На долю секунды время растянулось: он увидел перед собой лацкан пиджака, белую рубашку, чужую челюсть слишком близко — и всё, что успел подумать: “Только не опять”. Он упал… на Чонгука. Плечом в грудь. Рукой зацепил пиджак. Коленом — почти ногу. И фотограф щёлкнул: — ИДЕАЛЬНО!!! Камера поймала кадр так, будто Чонгук обнимает Тэхёна, спасая его от падения. Как будто они — пара. Смотрятся… прекрасно. Чонгук медленно сказал: — Встань. — Я пытаюсь! — прорычал Тэхён, запутавшись в собственном рукаве. Когда они выровнялись, фотограф добавил: — Можем ещё один! Чуть ближе друг к другу! Оба одновременно: — НЕТ. Внизу толпа гостей уже шепталась: — Это же та самая пара из универа! — Черника и лес! — Я думал, это слухи… но посмотрите, какая химия! — Они идеально смотрятся! Тэхён чувствовал, как его черника кипит. Чонгук стоял рядом и думал: Почему судьба такая жестокая? Он всегда считал себя сдержанным и рациональным, но рядом с этим омегой реальность постоянно вела себя, как плохо написанный сценарий. И главное — выходить из кадра было уже поздно. Но хуже всего стало, когда спустя час все телефоны в зале завибрировали. Новость. Свежая, яркая. Тренд №1. “Лесной альфа и Колючка снова вместе? Наследники компаний появились в обнимку на публичном мероприятии!” Ленты заполнялись их лицами, фотографии разлетались по чатам, а кто-то уже радостно подмигивал родителям: “Вот это пара!” С фотографией, где они выглядят счастливее, чем любой человек на этом празднике. Тэхён побледнел: — Я убью того фотографа. Чонгук спокойно поднял свой бокал. — Встань в очередь. Мать Тэхёна тихо наклонилась к нему: — Ты же омега, тебе проще быть мягким. Улыбайся, дорогой. — И, чуть тише, с любящей, но строгой ноткой: — Я не воспитывала тебя таким колючим. Он сжал челюсть: если бы она знала, как к нему прицепилось это слово… А мать Чонгука позже, в стороне, произнесла: — Ты всегда был сдержанным. Почему сегодня такой вспыльчивый взгляд? — Она внимательно посмотрела на сына. — Это из-за того омеги? — Я спокоен, — сухо ответил он. Но сжатый бокал в руке выдавал другое. Но это было только начало. Той осени, когда осыпающиеся листья станут свидетелями самого громкого, смешного, драматичного и абсолютно нелепого союза двух людей, которые никогда не собирались быть рядом. И уж точно не собирались… падать друг другу в сердце. И пока гости расходились по залу, а вспышки камер постепенно стихали, осень за окнами отеля медленно дожигала последние листья. Как будто сама природа решила досмотреть этот странный праздник до конца — зная, что самое интересное только начинается…