Ангел в белой одежде

Воздух в хижине был густым и тяжёлым, как свинец. Напряжение, висевшее между ними с момента наказания, достигло точки кипения. Лань Ванцзи всё ещё сидел на бёдрах Шуая, пригвождая его к постели своим весом. Его дыхание было горячим и неровным на затылке Шуая. Шуай лежал неподвижно, сжав кулаки. Боль в спине пульсировала в такт бешеному стуку сердца. Унижение, гнев и это предательское возбуждение от близости того, кто его искалечил, смешались в нём в ядовитый коктейль. Его голос прозвучал тихо, но с ледяной ясностью. - Слезь с меня, или тебе мало того позора, что ты на мне учинил? Ханьгуан-цзюнь, великий хранитель правил, теперь хочет взять силой то, что не смог выбить плетью? Ты что, совсем забыл, кто ты? Или эта маска праведника всегда была лишь ширмой для обычного животного? Слова, острые как лезвие, вонзились в самую суть. Они бросили вызов не просто его действиям, а самой его идентичности, тому строгому храму самообладания, что он выстраивал в себе годами.  Лань Ванцзи вздрогнул, его пальцы впились в бока Шуая с такой силой, что тому стало больно. - Молчи. Шуай язвительно рассмеялся, но смех его был нервным и обрывистым. - А что? Правда глаза колет? Ты можешь выпороть меня, можешь изнасиловать, но заставить замолчать? Твои правила бессильны против моего языка, Лань Чжань. Ты — просто... Он не успел договорить. С холодной, безмолвной яростью Лань Ванцзи рванул его за плечо, переворачивая на спину. Шуай вскрикнул от внезапной боли в ранах, но ярость дала ему силы. Пока Лань Ванцзи пытался прижать его запястья, Шуай взвыл от ярости. Его рука, свободная на мгновение, взметнулась и со всей силы ударила Лань Ванцзи по лицу. Звук удара прозвучал, как выстрел. Голова Лань Ванцзи дёрнулась в сторону.  И пока Лань Ванцзи замер на мгновение в шокированном безмолвии, Шуай совершил своё последнее, отчаянное кощунство. Его пальцы впились не в лицо, а на голубую шёлковую ленту, символ его рода, его праведности, его отличия от простых смертных. Он не просто сорвал её. Он с силой дёрнул, и тонкий шёлк с унизительным шелестом соскользнул с его волос, обнажив лоб и упав на циновку бесформенным клочком. В воздухе повисла гробовая тишина. Лань Ванцзи не двигался. Он стоял на коленях над ним, и его лицо, обычно бесстрастное, исказила такая ледяная, такая бездонная ярость, что Шуай инстинктивно отпрянул. Алые царапины на его щеке пылали, а его взгляд был устремлён на сорванную ленту. Это было не просто оскорбление. Это было плевком в лицо всему, что он собой олицетворял. В этот момент все внутренние барьеры рухнули. Рациональность, долг, правила - это всё было сметено волной потребности подчинить, сломить, стереть это дерзкое неповиновение в порошок. Следующие движения Лань Ванцзи были стремительными и безжалостными. Он даже не попытался поднять ленту. Его руки, сильные как сталь, схватили запястья Шуая и прижали их к полу. Коленом он грубо раздвинул его бёдра. Его собственное одеяние была расстёгнуто несколькими резкими движениями. Пока Лань Ванцзи прижимал его к полу, его губы впились в шею Шуая — не в поцелуе, а в укусе, диком и властном, с целью пометить, подчинить. - Прекрати! - вырвалось у Шуая, в голосе впервые прозвучала паника. Лань Ванцзи проигнорировал его. Одной рукой он продолжал удерживать его запястья, а другой расстегнул свой пояс.  - Ты сам этого хотел! - его голос был хриплым и чужим. Его движения были точными и безжалостно эффективными. Он достал небольшую баночку с бальзамом, который использовал для его спины. С холодной небрежностью он нанёс немного прохладной мази на свои пальцы и приступил к подготовке. Это не было нежным ласками. Это было быстро и без эмоций. Его пальцы вторглись в него, растягивая, готовя к принятию. Шуай зажмурился, стиснув зубы, чтобы не кричать. Унижение было жгучим, боль - острой и непривычной. - Расслабься, ты лишь усугубишь боль. - голос Лань Ванцзи прозвучал у него над ухом низко и холодно. Когда он счёл подготовку достаточной, он убрал пальцы. Шуай на мгновение вздохнул с облегчением, но оно было недолгим. Он почувствовал, как к его входу прижалось нечто большее, твёрдое и горячее. Головка члена Лань Ванцзи упёрлась в него. - Нет... - толко и успел прошептать Шуай. Но было поздно. С одним мощным, безжалостным толчком Лань Ванцзи вошёл в него. Боль, острая и разрывающая, вырвала у Шуая громкий, сдавленный крик. Слёзы брызнули из его глаз. Он почувствовал, как его тело насильно растягивается, заполняется до предела, и каждый мускул внутри него судорожно сжался, пытаясь отвергнуть незваного гостя. Услышав крик, Лань Ванцзи прижался к нему ближе, его губы оказались у самого уха Шуая. Он легко коснулся мочки уха губами, а затем прикусил её не больно, но достаточно, чтобы было понятно. - Тихо, здесь главный я. И тебе придётся принять это. Всё. - прошептал он, и его голос вибрировал от сдерживаемой страсти и абсолютной власти. Он не двигался несколько секунд, давая Шуаю привыкнуть к боли и шоку от этой чудовищной заполненности. Затем он начал двигаться. Его ритм был не быстрым, но неумолимым, глубоким и властным. Каждый толчок был точным и подавляющим, вышибая из Шуая остатки воздуха, заставляя его тело податливо прогибаться под напором. Это не было соединением; это было завоевание. Одной рукой он продолжал держать его запястья, а другой схватил его за бедро, меняя угол, находя такие глубины, что Шуай взвыл, его ногти впились в ладони. Лань Ванцзи наклонился, его губы прижались к пульсирующей артерии на шее Шуая, чувствуя, как бешено бьётся под кожей его сердце. Его ладонь легла на горло Шуая, не сдавливая, а просто фиксируя, контролируя каждый его вздох, каждый стон. - Ты мой. С этого момента. - прошептал он ему в кожу, и это звучало не как страсть, а как холодный, неоспоримый факт. Время от времени его губы находили его плечо, ключицу — холодные, быстрые прикосновения, больше похожие на метки собственности, чем на поцелуи. Иногда его зубы слегка сжимали кожу на шее, оставляя красные следы, чередуя укусы с обжигающими поцелуями в то же место, как будто зализывая раны. Он полностью контролировал его тело, его дыхание, каждую реакцию, извлекая из него звуки, над которыми Шуай не имел власти — прерывистые всхлипы, хриплые стоны, за которыми следовали проклятия. Шуай перестал бороться. Его тело, преданное и истощённое, обмякло под этим неумолимым напором. Боль постепенно притупилась, сменившись странным, оглушающим ощущением полного подчинения. Он не получал удовольствия, но его собственное предательское возбуждение стало немым ответом на эту грубую демонстрацию силы. Он ненавидел себя за это, ненавидел того, кто делал это с ним, и тот факт, что его тело реагировало. Когда Лань Ванцзи наконец достиг кульминации, его тело на мгновение напряглось в идеальной, мощной дуге, и он издал низкий, сдавленный стон, впившись лицом в шею Шуая, как в последнем пристанище. Затем он замер, его дыхание было тяжёлым и горячим на влажной коже. Шуай лежал неподвижно, отвернувшись. Его плечи были напряжены, а кулаки сжаты. От него не исходило ни звука, но вся его поза кричала о боли, обиде и полном отсутствии какого-либо удовольствия. Он не получал ничего. И Лань Ванцзи это знал. Внутри него закипела борьба. Рациональная часть, воспитанная правилами и долгом, сурово осуждала его: «Ты перешёл все границы. Ты должен был лишь проучить его, показать свою власть, а не опускаться до такой… животной жестокости». Но другая часть, тёмная и глубокая, та, что проснулась в нём с появлением этого дерзкого чужака, с мрачным удовлетворением шептала: «Он твой. Ты пометил его. Так, как хотел. И он должен был узнать, кто здесь хозяин». Он медленно высвободил его запястья и отстранился. Он молча встал, поправил одежду, его движения были чёткими и выверенными, как всегда. Но вместо того чтобы уйти, он подошёл к кувшину с водой, намочил полотенце и вернулся к Шуаю. Он не позволил ему сделать это самому. Он молча начал вытирать его бёдра, живот, следы их соития. Это был не жест заботы. Это был акт ухода за своей собственностью. Затем он лёг рядом на циновку, спиной к стене, лицом к двери, заняв позицию хранителя. Он не смотрел на Шуая, не говорил ни слова. Он просто остался. Его присутствие было тяжёлым, неоспоримым и подавляющим. Затем он лёг рядом на циновку, повернувшись к Шуаю. Он не обнимал его, не прикасался. Он просто лежал и смотрел на его спину, на тёмные полосы от плети, на напряжённые мышцы. Его собственное удовлетворение быстро сменялось тяжёлым, неприятным осадком. Он взял его, как берут вещь. Грубо, холодно, безжалостно. И теперь, глядя на сломанную гордость в этой спине, он чувствовал не триумф, а странную пустоту. Шуай же лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя на себе вес этого молчаливого приговора. Боль, унижение, горечь - всё это было оттеснено на второй план одним осознанием. Его тюремщик стал его владельцем. И его личная война только что перешла в совершенно новую, куда более опасную фазу. Прошло время. Дыхание Шуая наконец выровнялось и стало глубоким - он уснул, измождённый болью и потрясением. И только тогда Лань Ванцзи снова поднялся. Он взял баночку с целебным бальзамом. На этот раз его движения были совершенно другими. Медленными, почти благоговейными. Он осторожно, стараясь не разбудить, нанёс мазь на каждую рану на его спине. Его прикосновения были лёгкими, как пух. Затем его пальцы, ещё совсем недавно бывшие орудием вторжения, спустились ниже. С бесконечной бережностью он смазал покрасневший, вероятно, болезненный вход между его ягодиц, пытаясь исцелить ту боль, которую сам же и причинил. Это было противоречие, в котором он не мог себе признаться. Он наказал его, осквернил, взял силой. А теперь, под покровом ночи, украдкой залечивал свои же раны. Он не мог сделать это при нем, пока тот бодрствовал. Не мог показать эту слабость, эту жалость. Закончив, он снова лёг рядом, всё так же наблюдая за спящим Шуаем. Его мысли были хаосом. Он добился подчинения. Но цена оказалась горькой. И теперь он оставался здесь, не как любовник, и не как тюремщик, а как нечто среднее - владелец, охваченный сожалением, и мужчина, который теперь не знал, что с этим делать.