Ангел в белой одежде

Лань Чжань проснулся от привычного уже ощущения движения рядом. Он повернул голову на подушке, ожидая увидеть Шуая, разметавшегося в беспорядочной, но безобидной позе. Но то, что он увидел, заставило его дыхание на мгновение остановиться. Шуай лежал на боку, спиной к нему, полностью скинув с себя одеяло. Тонкая ткань ночных штанов, обтягивающая его бёдра, отчаянно кричала о несправедливости. А его попа... она была откровенно выпячена назад, создавая соблазнительный, пышный изгиб, который казался почти скульптурным. Этот безмолвный, бессознательный жест был таким откровенным вызовом, что у Лань Чжаня перехватило дыхание. По его жилам пробежала мгновенная, обжигающая волна, заставив кровь устремляться вниз, наполняя и сжимая его плоть. Ладонь вспомнила тепло его кожи, когда он сушил ему волосы и теперь ему до боли захотелось ощутить это тепло здесь, на этой округлой, вызывающей большой и сочной заднице. Он представил, как эти тонкие штаны поддадутся под нажимом его пальцев, как кожа под ними окажется шелковистой и горячей. Его собственное дыхание участилось, став тихим, прерывистым шумом в ночной тишине. Мысли путались, пытаясь построить привычную защиту. Но тело помнило жар его кожи, когда он сушил ему волосы. Помнило доверчивую тяжесть его головы на своём плече. Помнило, как эта самая попа упиралась в него прошлой ночью. Он с силой выдохнул, заставив себя отвести взгляд. Собрав всю свою железную волю, Лань Чжань поднялся. Его движения были скованными, он чувствовал каждое биение своего сердца, отдававшееся напряжением в паху. Не глядя на Шуая, он взял сбившееся одеяло и с предельной аккуратностью, дабы не коснуться его кожи и не потерять остатки самообладания, накрыл его. Он поправил складки, укутал его плечи. Когда он снова лег, его собственное тело было напряжено как струна, а в тишине комнаты стоял ровный, нарочито спокойный звук его дыхания, за которым скрывалась настоящая буря. Он снова закрыл глаза, но перед ним всё ещё стоял тот самый образ. Первые лучи солнца ещё только начинали освещать стены, когда Лань Чжань открыл глаза в привычное время. Он провёл почти бессонную ночь, каждое мгновение борясь с навязчивым образом, выжженным в его сознании. Его тело всё ещё было напряжено, разум утомлён внутренней битвой. И тут он почувствовал движение рядом. Шуай ворочался, его дыхание меняло ритм, сигнализируя о приближении пробуждения. Лань Чжань инстинктивно закрыл глаза, притворяясь спящим, не в силах встретиться с ним взглядом сразу после ночных мыслей. Шуай потянулся, его рука бессознательно нащупала край одеяла, которое было аккуратно на нём. Он медленно открыл глаза, моргнул, глядя в потолок, и... сел. Он проснулся сам, без колокола, почти одновременно с Лань Чжанем. - Ммм... — он провёл рукой по лицу, сгоняя остатки сна и огляделся. Его взгляд упал на неподвижную фигуру Лань Чжаня. Шуай нахмурился, словно прислушиваясь к тишине комнаты, а затем его губы тронула лёгкая, понимающая улыбка. «Он не спит», — пронеслось в голове у Шуая с внезапной ясностью. Было что-то в неестественной неподвижности его плеч, в слишком ровном ритме дыхания. Вместо того чтобы будить его или шуметь, Шуай с неожиданной осторожностью сполз с кровати. Он встал, ещё раз потянулся, заставляя мышцы спины и бёдер плавно играть под тонкой тканью и направился к умывальнику. Лань Чжань, наблюдая за ним сквозь ресницы, чувствовал, как по его жилам снова разливается тот самый предательский жар. Каждое движение Шуая, каждое растяжение мышц казалось ему и пыткой, и блаженством. Он видел, как тот наклоняется за кувшином и снова, как в ночи, перед ним возник тот самый соблазнительный изгиб, теперь уже в движении, ещё более живой и невыносимо притягательный. Шуай, поймав в зеркале смутное отражение приоткрытых золотых глаз, улыбнулся про себя ещё шире. Он намеренно замедлил движения, тщательно вытирая лицо и шею. Наконец, Шуай закончил умываться. Он повернулся и глядя на якобы спящего Лань Чжаня, произнёс нарочито громким шёпотом: - Доброе утро, солнце. И особенно доброе утро тому, кто так старательно притворяется спящим. Лань Чжань не смог больше выдерживать эту игру. Он медленно открыл глаза, встретившись с сияющим, полным озорства взглядом Шуая. В его собственных глазах читалась усталость и безмолвное признание поражения. - Доброе утро, Сяо Шуай, — его голос прозвучал низко и хрипло после бессонной ночи. - О! Проснулся! — Шуай сделал удивлённое лицо, словно только что заметил это. - А я уж думал, сегодня мне одному завтрак достанетсся. Он потянулся к своей одежде, намеренно выгибая спину в той самой соблазнительной позе, что сводила Лань Чжаня с ума ночью. - Интересно, — продолжил Шуай, натягивая штаны, - есть в ваших правилах пункт о том, кто должен выигрывать борьбу за одеяло? А то я вроде крепко спал, а проснулся укрытым с головой. Лань Чжань медленно сел на кровати. Его движения были скованными, будто каждое требовало невероятных усилий. - Борьбы за одеяло не было, — прозвучал его низкий, с утренней хрипотцой голос. - Ты скинул его. Я накрыл. Всё. - А, значит, это была не борьба, а... приступ заботы, — парировал Шуай, повязывая пояс. Он подошёл к кровати Лань Чжаня и посмотрел на него сверху вниз с игривым прищуром. - Ну что, мой спаситель, выручаешь на завтрак? А то я без тебя, пожалуй, и правила перепутаю, и чай пролью... Два часа занятий со старейшиной Ли пролетели незаметно. Шуай покидал библиотеку с лёгкостью на душе и новыми свитками под мышкой, его ум был полон идей, а сердце смутной надежды. Возможно, он и правда сможет найти здесь своё место. Эту надежду грубо оборвал низкий, холодный голос, прозвучавший у него за спиной, как только он пересёк порог. - Цзян Сяо Шуай. Шуай замер, узнав интонацию, от которой по спине всегда пробегал холодок. Он медленно обернулся. Лань Цижэнь стоял в тени колонн, его скрещенные на груди руки и суровое выражение лица не сулили ничего хорошего. - Старейшина — вежливо кивнул Шуай. Лань Цижэнь медленно приблизился, его взгляд был тяжёлым и оценивающим. - Мне донесли, что Ванцзи проявил к тебе несвойственную снисходительность, — начал он, и каждое слово было обдуманным и острым. - Пригласил разделить с нами трапезу сегодня вечером. Позволь прояснить. Присутствие за тем столом честь, которую оказывают равным. Или, по крайней мере, тем, кто знает своё место. Его глаза, холодные и безжалостные, сверлили Шуая. - Твоё место, мальчик, не среди нас. И не рядом с Лань Ванцзи, даже если он, по своей наивности или заблуждению, протянул тебе руку. Ты - пятно на репутации. Пыль, принесённая ветром, которую рано или поздно сметут. Шуай почувствовал, как сжимается его горло, но он не опустил глаз. - Понимаю, — тихо сказал он. - Ваша воля, старейшина? - Моя воля видеть порядок, — резко парировал Лань Цижэнь. - А порядок заключается в том, чтобы вещи находились на своих местах. И ты на своём месте: в тени, в стороне, в забвении. Не за столом Ханьгуан-цзюня. Уловил мысль? Не дожидаясь ответа, он развернулся и удалился тем же бесшумным, величавым шагом, оставив Шуая стоять с горящими щеками и комом унижения в горле. Шуай медленно побрёл по коридору, его шаги стали неуверенными. Предвкушение вечера сменилось тревогой и горечью. Фигура Лань Чжаня, которую он видел своим защитником, теперь казалась ему мишенью, а он сам проблемой, которая эту мишень только увеличивала. Он дошёл до своих покоев, бросил свитки на стол и не в силах оставаться в четырёх стенах, вышел в сад. Он брёл без цели, слова Лань Цижэня отдавались в нём эхом: «Пыль, принесённую ветром, которую рано или поздно сметут». Он смотрел на учеников, на лекарей, на безупречный порядок Облачных Глубин и понимал, что он здесь чужой. И никакая снисходительность Лань Чжаня не могла этого изменить. Когда до ужина оставался примерно час, Шуай вернулся в комнату. Лань Чжаня ещё не было. Не раздеваясь, он лёг на свою кровать лицом к стене и натянул одеяло до подбородка. Сердце ныло от стыда и обиды, но решение казалось единственно верным. Он не пойдёт. Он не станет тем, из-за кого на Лань Чжаня будут показывать пальцами. Вскоре дверь открылась, и в комнату вошёл Лань Чжань. Он уже был готов к ужину в более парадных, но всё таких же строгих белых одеждах. - Шуай? — его голос прозвучал обычно, но в нём слышалась лёгкая озадаченность. - Почему ты не готов? - Я не пойду, — глухо проговорил Шуай, не поворачиваясь. - Я... плохо себя чувствую. Голова кружится. Просто хочу спать. За его спиной наступила тишина. Шуай чувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд. - Ты заболел? — спросил Лань Чжань, и в его голосе тут же появились нотки беспокойства. Шаги приблизились к кровати. Шуай почувствовал, как край одеяла приподнялся, а затем на его лоб легла прохладная, сухая ладонь. Он зажмурился, стараясь дышать ровно. - Температуры нет, — констатировал Лань Чжань, и в его тоне появилась лёгкая настороженность. Затем Шуай почувствовал, как Лань Чжань наклонился ниже. Тёплое дыхание коснулось его шеи чуть ниже мочки уха. Он вздрогнул, но не успел среагировать, как на то же место легло нежное, стремительное прикосновение тёплых мягких губ. Это была проверка температуры самым чувствительным участком своих губ. Но от этого внезапного интимного контакта по телу Шуая пробежали мурашки, а сердце забилось чаще. - И здесь температуры нет, — тихо, почти шёпотом, произнёс Лань Чжань, его губы всё ещё были опасно близко к коже Шуая. - Что с тобой, Сяо Шуай? Где болит? Скажи мне. Его голос был мягким, но настойчивым. В нём не была только искренняя озабоченность. Будто он уже видел сквозь эту жалкую попытку обмана и теперь ждал, когда ему откроют настоящую причину этой внезапной «болезни». И Шуай понял, что отступать некуда. - Нигде конкретно... — Шуай уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как горит на щеках. - Просто общее недомогание. С самого обеда. - С обеда? — голос Лань Чжаня прозвучал прямо у его уха, слишком спокойно. - Странно. В библиотеке у старейшины Ли ты выглядел весьма оживлённым. Шуай сглотнул. Он чувствовал, как сеть лжи затягивается вокруг него. - А потом резко стало плохо! — выпалил он, отчаянно цепляясь за своё оправдание. Наступила пауза, густая и звенящая. Шуай чувствовал, как взгляд Лань Чжаня прожигает его затылок. - Сяо Шуай, — произнёс Лань Чжань наконец, и его голос приобрёл опасную, шелковистую мягкость. - Скажи мне честно. Тебе правда плохо? Или ты просто не хочешь никуда идти? От прямого вопроса Шуай совсем растерялся. Его уши и шея пылали, выдавая его с головой. - Я... Конечно, плохо! Почему я стал бы врать? — попытался он вложить в голос обиду, но получилось лишь жалко и неубедительно. Он не видел, как тонкие губы Лань Чжаня тронула едва заметная улыбка. Он не видел, как тот медленно, почти бесшумно снова наклонился к нему, словно хищник, подбирающийся к своей добыче, уже пойманной в ловушку собственной лжи. И потому Шуай совершенно не был готов к тому, что случилось дальше. Сначала он почувствовал на своей шее, чуть ниже уха, лишь тёплое дуновение его дыхания, от которого по коже побежали мурашки. А затем — в то самое уязвимое, обнажённое место, где пульс отчаянно стучал, выдавая волнение, вдруг впились зубы. Это не было больно. Это было... шокирующе. Лёгкий, властный укус, обещающий и наказание, и нечто большее. Зубы сомкнулись с отчётливым, властным давлением, достаточным, чтобы заставить его вздрогнуть всем телом и застыть в немом оцепенении. От неожиданности и вспыхнувшего странного удовольствия Шуай издал резкий, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и визгом. Прежде чем он успел опомниться, на прикушенную кожу легло горячее, успокаивающее прикосновение языка, а затем ещё один, уже более нежный и продолжительный поцелуй. - Лань Чжань! — выкрикнул Шуай, отшатываясь и наконец переворачиваясь на спину, его лицо пылало от смущения и возмущения. Но он не успел ничего добавить. Лань Чжань, сидевший на краю кровати, уже навис над ним. Одна его рука легла на подушку рядом с головой Шуая, вторая — твёрдо обхватила его плечо, не давая снова отвернуться. Его лицо оказалось в сантиметрах от Шуая, а золотые глаза горели серьёзным, но понимающим огнём. - Ложь, Сяо Шуай, — тихо, но неумолимо произнёс он, - а уж тем более ложь Ханьгуан-цзюню... это тоже нарушение правил. И заслуживает наказания. Он смотрел прямо в его растерянные глаза и Шуай понимал, что игра окончена. Его дыхание по-прежнему обжигало кожу Шуая, а золотые глаза, казалось, видели все тайные мысли. Лань Чжань ждал. Ждал признания. Шуай, чувствуя, как его сердце готово выпрыгнуть из груди, не выдержал этого пронзительного взгляда. Его смущение было слишком велико. Он видел, как взгляд Лань Чжаня опустился к его губам, как тот бессознательно сделал крошечное движение вперёд. Но страх и упрямство оказались сильнее. Он резко отвернул лицо, уткнувшись щекой в подушку, и пробормотал в ткань: - Я не врал... просто... мне нездоровится. Не до ужинов. Он чувствовал, как тело Лань Чжаня над ним на мгновение замерло, а затем из его груди вырлся лёгкий, почти неслышный вздох лёгкого разочарования. - Если ты не хотел идти, тебе следовало сказать прямо. Мне не нужны выдуманные причины, Сяо Шуай. Мне нужна твоя правда. Пока Шуай, всё ещё пряча лицо, судорожно соображал, что же можно сказать в свое оправдание, он почувствовал, как губы Лань Чжаня коснулись его пылающей щеки. Это был долгий, мягкий и нежный поцелуй. Затем давление над ним исчезло. Лань Чжань поднялся с кровати. Он постоял мгновение, глядя на фигуру Шуая, затем его голос прозвучал ровно: - Хорошо. Отдыхай. — Он сделал небольшую паузу, поправляя рукав. - Совещание после ужина, вероятно, затянется. Не жди меня, ложись спать. С этими словами он развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Шуай лежал неподвижно, слушая, как затихают его шаги в коридоре. Комната, всего несколько минут назад наполненная напряженной близостью, внезапно стала пустой и холодной. «И отлично, — подумал он, сжимая кулаки под одеялом. - Наконец-то тишина и покой. Никакого вот этого вечного напряжения, когда он смотрит на тебя, как на экспонат в музее. Можно спокойно отдохнуть. Одному. Именно так мне и надо». Он заставил себя встать, поужинал в одиночестве под испытующе-сочувствующими взглядами слуг и вернулся в комнату. Взяв один из свитков, одолженных у старейшины Ли, он устроился на кровати, пытаясь погрузиться в древние иероглифы. Но слова расплывались перед глазами. Его мысли снова и снова возвращались к тому моменту. К властному, но нежному укусу в шею. К горячему дыханию на коже. К губам, которые были так близко к его губам... И к тому, как он сам всё испортил. Тепло разлилось по низу живота, настойчивое и досадное. Он попытался игнорировать это, перевернувшись на другой бок, но память о прикосновениях Лань Чжаня была ярче любого трактата. Щека всё ещё горела от того последнего, прощального поцелуя. И тут его осенило. Практичный, выросший в современном мире ум Шуая задал совершенно логичный, но в контексте Облачных Глубин — кощунственный вопрос: «А что насчёт... личного удовлетворения? Здесь это вообще законно?» Он приподнялся на локте, с комичной серьёзностью оглядев комнату, словно ожидая увидеть скрытые камеры или табличку с соответствующим правилом. «Ну, в конце концов, — рассуждал он сам с собой, - я взрослый, психически (в основном) здоровый мужчина. Это естественная потребность. А если это «нарушение правил», то что они сделают? Выселят? Заставят переписывать „Канон Благопристойности“ до мозолей на... э-э-э... на пальцах?» Он снова лёг, сжимая и разжимая пальцы. Искушение нарастало, подпитываемое фрустрацией, обидой и этим проклятым, незавершённым напряжением между ними. «С одной стороны... черт с ним, с Лань Чжанем. Я здесь один и что хочу, то и делаю. А с другой стороны... а если он ВДРУГ вернётся пораньше?» Эта мысль заставила его застыть в нерешительности. Он представил себе картину: дверь открывается, на пороге возникает безупречная фигура Ханьгуан-цзюня, а он тут занимается «самообразованием». Стонать от мысли о таком позоре или от смеха — Шуай пока не решил. Он зажмурился, вцепившись в одеяло. Вечер, который должен был быть «спокойным и одиноким», превратился в поле битвы между его естественными порывами, страхом быть пойманным и навязчивым образом человека, который, даже не присутствуя, продолжал держать его в ежовых рукавицах. Искушение нарастало, пульсируя в такт его сердцу. Мысли о Лань Чжане, о его руках, губах, о том, что могло бы случиться, если бы он не отвернулся, сводили с ума. Практические соображения о правилах и возможном позоре потонули в волне нахлынувшего желания. «Чёрт с ним, — сдался он наконец, срываясь с кровати, чтобы запереть дверь. — Если за этим последует изгнание, так тому и быть». Он сбросил с себя штаны, оставшись в тонких нижних одеждах. Воздух комнаты показался ему внезапно прохладным на разгорячённой коже. Он снова лёг, на этот раз на спину и его рука, почти без участия сознания, скользнула вниз. Он закрыл глаза и сразу же перед ним возник Лань Чжань таким, каким был здесь несколько часов назад с тёмным огнём в золотых глазах, с губами, обжигающими кожу его шеи. Шуай представил, что это не его собственная рука сжимает его набухший член, а рука Лань Чжаня - сильная, с шершавыми от меча пальцами, движущаяся твёрдо и властно. Он представил, что те губы не останавливаются на его щеке, а находят его собственные в жгучем, долгом поцелуе. Дыхание Шуая участилось, стало прерывистым. Он прикусил губу, чтобы не издавать звуков, хотя в глубине души ему хотелось закричать от ярости, от обиды, от этого невыносимого, сладкого напряжения. Он выгнул спину, его мышцы напряглись. Образ Лань Чжаня в его сознании наклонился ещё ближе, прошептал ему на ухо обвинения, обещания, он уже не понимал, что именно, да это и не имело значения. Волна накатила внезапно, вырывая у него сдавленный стон. Тепло разлилось по его низу живота, пачкая тонкую ткань рубашки, которую он не успел снять. Несколько тёплых капель брызнули на простыню, оставив слабый, маслянистый след, который он в полумраке не заметил. Он лежал, тяжело дыша, глядя в потолок. Физическое напряжение ушло, оставив после себя пустоту и странное чувство стыда, смешанное с облегчением. Комната снова была тихой и холодной. Призрак Лань Чжаня, которого он так яростно пытался изгнать, оказался сильнее. И теперь, лежа в одиночестве с липкой кожей и чувством вины, Шуай с горечью понимал, что его маленький бунт против правил и против самого Лань Чжаня обернулся лишь ещё более прочными цепями, которые теперь держали его крепче прежних.