Ангел в белой одежде

Дни, прошедшие после званого ужина, наполнило жизнь Шуая новым ритмом. Утренние часы в библиотеке у старейшины Ли сменялись послеобеденными тренировками с Лань Сичэнем. И если занятия каллиграфией и «Каноном благопристойности» были для Шуая смиренной необходимостью, то уроки боевых искусств он начал ждать с тайным, растущим нетерпением. Лань Сичэнь оказался учителем от Бога. Его терпение казалось безграничным, а мягкие, ободряющие улыбки были полны искренней веры в своего ученика. Он не кричал за ошибки, а терпеливо разбирал каждое движение, объясняя его суть и связь с циркуляцией ци. - Вот видите, молодой человек Цзян, — говорил он, мягко поправляя положение его запястья - энергия должна течь плавно, как вода в горном ручье. Не сила в ударе главное, а его точность и наполненность. Под этим солнцем одобрения Шуай, привыкший к суровой сдержанности Лань Чжаня, начал по-настоящему расцветать. Он ловил себя на том, что старается изо всех сил не из страха перед наказанием, а чтобы снова увидеть эту одобрительную улыбку и услышать: «У вас прекрасно получается!» Лань Чжань, прекрасно осознавая свою ревность, намеренно избегал тренировочных залов. Но ему было достаточно видеть их возвращающихся: Сичэнь с невозмутимо-довольным выражением лица, а рядом Шуай, с раскрасневшимися щеками и сияющими глазами, живо жестикулирующий и что-то увлечённо рассказывающий. В такие моменты что-то едкое и чёрное поворачивалось внутри Лань Чжаня. Вечером, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая белые стены Облачных Глубин в золотые и алые тона, Лань Чжань не выдержал. Шуай только вернулся с тренировки, его волосы были слегка влажными от пота, а на лице застыло выражение спокойной усталости, так непохожее на то озорное оживление, с которым он общался с Сичэнем. - Покажи мне, — ровным, лишённым эмоций тоном произнёс Лань Чжань, преграждая ему путь в комнату. Шуай вздрогнул, сбитый с толку. - Показать? Что именно? - Чему ты научился за эту неделю, — уточнил Лань Чжань, его золотые глаза были непроницаемы. - Ты так усердно тренируешься. Должны же быть результаты. Покажи, что ты умеешь. Он развернулся и направился в сторону маленького, уединённого сада за их покоями. Шуай, с внезапно занывшим от тревоги сердцем, поплёлся следом. Воздух в саду был наполнен ароматом цветущих магнолий. Последние лучи солнца пробивались сквозь листву старых кедров, ложась на отполированные камни мостовой длинными, трепещущими тенями. Лань Чжань остановился на небольшой площадке, застеленной мягким мхом, и повернулся к нему, скрестив руки на груди. Его поза была безупречной и полной ожидания. - Ну? — произнёс он. Шуай, подгоняемый смесью желания доказать свою состоятельность и странного стыда, принялся демонстрировать выученные базовые стойки и перемещения. Он старался изо всех сил, вспоминая каждое слово Сичэня, каждое его замечание. - Старейшина Лань сказал, что моё чувство равновесия заметно улучшилось. И что я быстро улавливаю суть движений. — с гордостью в голосе прокомментировал он, выполняя плавный, отточенный разворот. - Да, — холодно отозвался Лань Чжань. - Старейшина Лань... весьма внимателен к твоим успехам. Шуай не уловил ядовитой нотки в его голосе, он был слишком поглощён процессом. Он перешёл к более сложной связке, которую они разучили сегодня. Движения вышли чуть скованными, но технически верными. Когда он закончил, маленькая победоносная улыбка тронула его губы. Он обернулся к Лань Чжаню, его грудь вздымалась от учащённого дыхания, а глаза сияли в сумерках чистым, ничем не омрачённым восторгом. Он ждал. Ждал его одобрения. Хоть крупицы. И замер. Взгляд, которым Лань Чжань смотрел на него, был лишён привычной критической оценки. В нём не было ни ледяной строгости, ни отстранённости. Его золотые зрачки, обычно напоминавшие замёрзшее озеро, теперь пылали тёплым, глубоким огнём. В них смешались десятки оттенков: и та самая, душившая его ревность, и неподдельное, потрясённое восхищение, и что-то ещё, более сложное и уязвимое. Он видел перед собой не неуклюжего ученика. Он видел человека, который неделю за неделей преодолевал себя, свою боль, свой страх. Человека, который сиял сейчас, как драгоценный камень, отшлифованный усилиями, и это сияние было обращено к нему. - Ты... — голос Лань Чжаня сорвался, став тихим и хриплым, почти шёпотом. Он сделал шаг вперёд. - Ты стал сильнее. Он приблизился ещё на шаг, сократив дистанцию до минимума. Теперь Шуай чувствовал исходящее от него тепло, вдыхал знакомый запах сандала и свежего белья. - Лань Чжань? — неуверенно прошептал Шуай. Его собственное сердце забилось с такой силой, что, казалось, было слышно в вечерней тишине. Вместо ответа Лань Чжань медленно, с почти церемонной осторожностью, поднял руку. Его пальцы, сильные и умелые, коснулись виска Шуая, смахнув с кожи капельку пота, скатившуюся из-под чёлки. Прикосновение было таким нежным, таким бережным, что по телу Шуая пробежала мелкая дрожь. Взгляд Лань Чжаня пристально скользнул по его лицу, задержался на глазах, а затем опустился на губы. И тогда он наклонился. Это было медленное, почти нерешительное приближение, дающее Шуаю все возможности отстраниться, оттолкнуть. Но Шуай не двигался, заворожённый этим взглядом и обжигающей нежностью прикосновения. Их губы встретились. Теплые, идеально очерченные губы Лань Чжаня коснулись его с такой осторожностью, словно боялись испугать или обжечься. Шуай замер на мгновение, его веки дрогнули и закрылись. Его собственные губы разомкнулись в крошечном, ответном движении. Он позволил и это позволение стало для Лань Чжаня разрешением на большее. Поцелуй углубился, оставаясь таким же нежным, но приобрёл новую, сладкую уверенность. Руки Шуая сами потянулись вперёд, его пальцы вцепились в складки белоснежных одежд Лань Чжаня на груди. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, мир состоял лишь из прерывистого дыхания, смешавшегося в пространстве между ними и стука двух сердец, отбивающих один безумный ритм. Лоб Лань Чжаня остался прижатым к его лбу, его глаза были закрыты. - Больше никаких тренировок с братом, — прошептал он, и его голос, всегда такой твёрдый и ясный, теперь был хриплым от переполнявших его эмоций. В нём слышалась не приказная нота, а обнажённая, почти детская просьба и та уязвимость, которую он так тщательно скрывал ото всех. - Позволь... позволь мне быть твоим единственным учителем. Отныне. И Шуай ответил не словом, а действием. Его пальцы, всё ещё вцепившиеся в одежду Лань Чжаня, разжались и скользнули вверх, обвивая его шею. Он потянул его вниз, чтобы встретить его губы во втором поцелуе. На этот раз в нём не было робости. Лань Чжань, оглушённый этим смелым ответом, на мгновение замер, а затем его руки пришли в движение. Одна ладонь скользнула за спину Шуая, прижимая его к себе так плотно, что между ними не осталось и просвета. Другая рука, та, что не сжимала талию, поднялась выше. Пальцы, всё ещё хранящие прохладу вечернего воздуха, нежно вплелись в волосы на его затылке, ладонь же прижалась к его щеке, большим пальцем проводя по скуле. Это был не жест контроля, а жест нежности. Он держал его лицо, как самую хрупкую и драгоценную вещь в этом мире и в этом прикосновении было бесконечное, безмолвное благоговение. Их губы снова встретились, но теперь поцелуй стал медленнее, глубже, осознаннее. Это было бездонное море, в которое они погружались вместе, теряя границы между «я» и «ты». Они так и не поняли, как оказались в комнате. То ли их ноги сами понесли их, то ли мир вокруг просто растворился, оставив лишь насущную потребность в близи. Дверь захлопнулась и Лань Чжань, не разжимая объятий, прижал Шуая спиной к прохладной деревянной поверхности, его губы всё ещё не отпускали его, а пальцы, вплетённые в волосы, впивались в кожу головы с мучительной, сладкой нежностью. - Подожди... — выдохнул Шуай, его голос был хриплым и прерывистым. Он оторвался на сантиметр, его грудь вздымалась. - Лань Чжань... - Молчи, — прошептал Лань Чжань в ответ, и его губы снова нашли его, но на этот раз они прикоснулись к уголку его рта, затем скользнули по линии челюсти к чувствительной коже под ухом. - Просто молчи. Он не хотел слов. Он хотел только жара его кожи под тонкой тканью, прерывистого дыхания, срывающегося на низкий стон, когда его губы нашли пульсирующую точку на шее. Они двинулись дальше, спотыкаясь о собственную одежду, пока не рухнули на постель. Безупречная постель была смята в мгновение ока. Шуай оказался под ним, его руки снова обвились вокруг его шеи, втягивая его в новый глубокий, влажный, отчаянный поцелуй. Лань Чжань отвечал с той же ненасытностью. Его руки скользили по его телу, ощущая каждый изгиб, каждую дрожь. Он задерживался на рёбрах, чувствуя, как они расширяются с каждым вздохом, на талии, которая казалась такой хрупкой в его широких ладонях, на бёдрах, которые инстинктивно приподнялись, чтобы встретить его. Они целовались так, будто пытались вдохнуть друг в друга жизнь. Безмолвно, с закрытыми глазами, в полной темноте, где существовали только вкус, запах и звук друг друга. Это был танец, в котором не было ведущего и ведомого. Шуай кусал его нижнюю губу, получая в ответ сдавленный рык и ещё более властный захват. Лань Чжань отводил его голову назад, открывая шею для новых поцелуев и укусов, и Шуай сдавался, издавая тихие, беспомощные звуки, которые сводили с ума. Они не шли дальше. Эта ночь была посвящена только этому открытию, исследованию, безумному, головокружительному ощущению того, что они могут прикасаться друг к другу. Что это позволено. Что это желанно. Когда силы окончательно оставили их, они лежали на спутанных простынях, тяжёлые, мокрые от пота и сбитые с толку собственной жаждой. Лань Чжань лежал на боку, его рука всё ещё лежала на животе Шуая, а его лоб был прижат к его виску. Их дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь в один ритм.