Ангел в белой одежде

Шуай уже почти провалился в сон, убаюканный непривычно тёплой атмосферой, когда сквозь дремоту до него донесся тихий голос: - Сяо Шуай. Голос Лань Чжаня звучал непривычно мягко, почти нерешительно. Шуай заставил себя приоткрыть глаза. - М? Что-то случилось? Со стороны Лань Чжаня послышалась лёгкая пауза, будто он подбирал слова. - Правило 312 — наконец произнес он с деланной серьезностью. — «Спящий гость не должен улыбаться во сне, дабы не нарушать ночную тишину Облачных Глубин». Шуай замер на секунду, потом фыркнул, чувствуя, как по лицу разливается глупая, сонная улыбка. - Ты только что это придумал. - Возможно, — в темноте послышались едва уловимые нотки удовлетворения. - Но теперь оно внесено в протокол. Нарушитель подлежит... — он сделал театральную паузу - ...обязательному утреннему чаю в постель. Шуай тихо рассмеялся. - Ужасное наказание — прошептал он, закутываясь в одеяло. — Мне уже страшно. - Так и задумано — голос Лань Чжаня снова стал бархатным, но в нём теперь звенела та самая нежность, которую он так тщательно скрывал днём. - Спи. И... улыбайся сколько хочешь. На этот раз протокол промолчит. - Обещаешь? - Это внесено в правила — торжественно произнес Лань Чжань. - Нарушение карается... дополнительной порцией сладостей к чаю. Тишина снова повисла в воздухе, но на этот раз она была тёплой и живой, наполненной невысказанными словами и только что рождённым пониманием. - Ладно — наконец сдался Шуай, закрывая глаза. - Но если завтра мою кашу посолят по «Правилу 1743», я потребую аудиенции у старейшин. - Угрожаешь мне административными мерами? — в голосе Лань Чжаня прозвучала настоящая неприкрытая усмешка. - Нет — Шуай уже почти засыпал, его голос стал тише. - Просто предупреждаю, что следующее правило в твоём списке, возможно, придётся назвать «Как пережить отравление от собственного повара». В темноте послышался сдержанный, тёплый звук, очень похожий на смех. Лань Чжань слегка повернулся к нему. Последовала пауза, будто он собирался с мыслями. - Если завтра твоя каша действительно окажется пересоленной — произнес Лань Чжань наконец, и в его голосе слышалась странная, непривычная нота — смесь серьезности и едва уловимой шалости - ...я лично последую Правилу 2187. Шуай, все еще находясь в полусне, с трудом прошептал: - И... что это за правило? У нас что, есть правило про... соленую кашу? - Нет — ответил Лань Чжань, и Шуай почувствовал, как тот улыбается. Он слышал эту улыбку в его голосе. - Правило 2187: «В случае кулинарной катастрофы, Ханьгуань-цзюнь обязуется тайком пронести на кухню и лично приготовить... сладкие рисовые шарики». Шуай замер, и остатки сна развеялись как дым. Он приподнялся на локте, стараясь разглядеть в темноте лицо Лань Чжаня. - Ты... — он попытался найти слова, пораженный. - Ты бы стал воровать еду? Нарушать священный распорядок кухни? Ради... рисовых шариков? - Ради того, чтобы упрямый гость не умер с голоду, попробовав кашу, которую я же и испортил, — с достоинством ответил Лань Чжань, но игривая нотка в его голосе выдавала его. - Это был бы акт высшей ответственности. А не просто нарушение правил. Шуай не смог сдержать тихого смешка. Он рухнул обратно на подушку, улыбка не сходила с его лица. - Ладно — сказал он, закрывая глаза, на этот раз с чувством глубокого и теплого покоя. - Теперь мне точно нужно уснуть. Я просто обязан посмотреть, как великий Ханьгуань-цзюнь занимается кулинарным саботажем. Это зрелище будет стоить любых пересоленных завтраков. - Спи — снова сказал Лань Чжань, и его голос снова стал мягким. - И не смей мечтать о саботаже. Только о рисовых шариках. - Обещаю — прошептал Шуай, уже на грани сна. Сон сморил Шуая быстро и безвозвратно, унося в мир сладких рисовых шариков и крадущегося по кухне Ханьгуань-цзюня. Но его тело, привыкшее за недели к другому ритму, к другому теплу, тосковало по нему даже в бессознательном состоянии. Лань Чжань ещё не спал. Он лежал на спине и слушал ровное дыхание Шуая, размышляя о странности этого вечера. Внезапно с другой стороны кровати послышалось шуршание. Затем лёгкий шлёпок - это была шёлковая подушка, этот символ их раздора, бесцеремонно слетела на пол. Прежде чем Лань Чжань успел что-либо осмыслить, на него обрушилась тяжесть. Сначала на его живот легла тёплая, расслабленная рука. Пальцы бессознательно сомкнулись на складках его ночной рубашки. Затем, через мгновение, на его ноги повалилась тяжёлая, тёплая нога. Получился неловкий, абсолютно неудобный захват. Лань Чжань застыл, затаив дыхание. Он лежал неподвижно, чувствуя вес Шуая на себе. «Он сбросил подушку», — промелькнула у Лань Чжаня мысль, и в ней не было раздражения. Было нечто вроде благоговейного трепета. Он медленно, чтобы не разбудить, повернул голову. В лунном свете, пробивавшемся сквозь окно, он видел расслабленное лицо Шуая, прижатую к его плечу щёку и разметавшиеся по подушке тёмные волосы. Он выглядел моложе, без своей обычной колючей маски. Тёплое, расслабленное тело Шуая наполовину накрыло его, а в тишине комнаты послышалось сонное бормотание: - Глупые... правила... — прошептал Шуай, утыкаясь лицом в подушку. - Всё равно... перепишем... Лань Чжань лежал неподвижно, застигнутый врасплох. Вес чужого тела на нём, доверчивость и абсолютная уязвимость этого жеста растопили последние остатки его суровости. Он медленно, давая тому время отодвинуться, если это было ошибкой, поднял свою руку и осторожно положил её на спину Шуая, легонько прижимая его, словно подтверждая: «Всё в порядке. Спи». Шуай, почувствовав тепло и безопасность, издал довольный, сонный вздох и погрузился в ещё более глубокий сон, его дыхание теперь синхронизировалось с дыханием Лань Чжаня. На рассвете, когда первые лучи солнца окрасили комнату, Лань Чжань всё ещё не спал. Он лежал и смотрел на спящего Шуая, чьи конечности всё ещё беспечно занимали его половину кровати. На его лице, обычно строгом и невозмутимом, играла мягкая, почти невесомая улыбка. Он не нуждался в новых правилах. Ему нужен был только этот беспокойный, колючий, невыносимый и прекрасный человек, спящий в его объятиях. Шёлковая подушка мирно лежала на полу, и никто не собирался её поднимать. Первый луч солнца упал на лицо Шуая, заставив его поморщиться и нехотя приоткрыть глаза. Сознание возвращалось медленно, а с ним смутное ощущение чего-то непривычного. Тепло. Тяжесть. И абсолютная непривычность позы. Он лежал на боку, прижавшись щекой к груди Лань Чжаня. Его рука была перекинута через его талию, а нога бесцеремонно заняла пространство между его ног. Шуай замер, пытаясь осознать масштаб произошедшего ночного предательства собственного тела. - Проснулся? — над его головой раздался низкий, утренний голос, лишённый привычной твёрдости. Шуай медленно, очень медленно поднял взгляд, встретившись с золотистыми глазами Лань Чжаня. Он лежал на спине, одна рука была аккуратно подложена под голову, а другая лежала на спине Шуая, легко прижимая его к себе. - Кажется, я... — Шуай попытался отодвинуться, чувствуя, как по щекам разливается густой румянец. - Нарушил несколько ключевых пунктов ночного протокола, — закончил за него Лань Чжань, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Включая «Правило о соблюдении дистанции» и «Правило о несанкционированном использовании Ханьгуань-цзюня в качестве грелки». Шуай фыркнул, но не стал отстраняться. Наоборот, он устроился поудобнее, чувствуя, как смех Лань Чжаня вибрирует у него под щекой. - Ты только сейчас заметил? А я думал, ты всю ночь составлял список моих нарушений. - Список был бы слишком длинным, — Лань Чжань лениво провёл рукой по его спине. - Пришлось ограничиться мысленным замечанием. И вынесением предупреждения. - И каково же наказание? — Шуай приподнял бровь, глядя на него снизу вверх. - Ещё один утренний чай в постель? - Хуже — Лань Чжань склонился к его уху и прошептал с притворной серьёзностью: Пожизненный запрет на использование отдельных подушек. Шуай рассмеялся и этот звук, звонкий и беззаботный, наполнил комнату. Он откинул голову назад, чтобы лучше видеть его лицо. - Ужасный тиран. А если я откажусь подчиниться? Лань Чжань притворно нахмурился, его пальцы легонько пощекотали бок Шуая. - Тогда мне придётся применить санкции. Например... вот так. Шуай взвизгнул от неожиданности и попытался увернуться, но Лань Чжань легко удержал его в объятиях, его собственный сдержанный смех смешивался со смехом Шуая. Они возились, как мальчишки, сбивая одеяло на пол. - Сдаюсь! Сдаюсь! — сквозь смех выдохнул Шуай, запрокидывая голову. - Пожизненный запрет так пожизненный! Только прекрати! Лань Чжань остановился, его дыхание тоже было сбившимся. Он смотрел на раскрасневшееся, сияющее лицо Шуая под собой и что-то в его груди сжалось от нежности. - Как прикажешь, — он прошептал и наклонился, чтобы коснуться его губ. Поцелуй был сладким, нежным, полным утренней лени и того самого счастья, что витало в воздухе. Когда они наконец разомкнулись, Шуай, запыхавшийся, улыбнулся. - Знаешь, а быть твоим личным нарушителем правил... не так уж и плохо. - Это потому что ты ещё не увидел полный список санкций, — Лань Чжань провёл пальцем по его щеке. - В нём есть пункт об обязательных утренних объятиях. - Чудовище — прошептал Шуай, притягивая его к себе для нового поцелуя. На этот раз в его движении была только жажда и утренняя нежность. Его пальцы вцепились в белоснежную рубашку Лань Чжаня, сминая безупречный лен. - Правило 2157 — пробормотал Лань Чжань, прерывая поцелуй, чтобы перевести дух. Его губы растянулись в счастливой улыбке, которую он даже не пытался скрыть. - «Запрещено портить одеяния Ханьгуань-цзюня до утреннего чая». - Добавлю от себя поправку, — Шуай озорно сверкнул глазами и ловким движением, которое он явно оттачивал, распахнул пояс Лань Чжаня. - «Запрет отменяется, если тому есть веская причина». - И какая же причина у тебя? — Лань Чжань приподнял бровь, позволяя ему это делать, его руки скользнули под простыню, чтобы коснуться обнаженной кожи Шуая. - Ты слишком много говоришь — заявил Шуай, прикусывая его нижнюю губу. - Это нарушение моего личного правила об утренней тишине. Наказание - конфискация одежды. Лань Чжань рассмеялся громко, искренне и этот звук, такой редкий и драгоценный, заставил сердце Шуая заплясать. - Тогда, наверное, мне стоит нарушить его еще раз — он перевернул их, снова оказавшись сверху, и принялся осыпать поцелуями его шею, ключицы, грудь, заставляя Шуая выгибаться и хвататься за простыни. - Чтобы наказание стало суровее. - Ты... абсолютно невыносим... — выдохнул Шуай, но его тело говорило об обратном, каждый мускул тянулся к нему, отвечая на каждое прикосновение. - Это взаимно — Лань Чжань снова нашел его губы, и поцелуй стал глубже, страстнее, полным обещаний и утреннего тепла. Его руки, до этого лежавшие на спине Шуая, начали медленное, целеустремлённое путешествие. Ладонь скользнула вниз, вдоль позвоночника, заставляя кожу под ней покрываться мурашками. Касание было твёрдым и властным, будто Лань Чжань заново открывал для себя каждую выпуклость, каждую впадину. Его пальцы впились в упругие мышцы ягодиц, сжимая их с такой силой, от которой у Шуая перехватило дыхание и в низу живота заструилось сладкое, горячее напряжение. В ответ Шуай издал глубокий, сдавленный стон прямо ему в рот. Его собственные руки, до этого сжимавшие простыни, стали действовать смелее. Он запустил пальцы в чёрные как смоль волосы Лань Чжаня, притягивая его ещё ближе, стирая последние остатки дистанции. Его бёдра непроизвольно дёрнулись, прижимаясь к твёрдому напряжению в нижней части живота Лань Чжаня, и он почувствовал, как в ответ тот всем телом вздрагивает. Лань Чжань оторвался от его губ, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Золотые глаза, обычно такие ясные, теперь были затуманены желанием. Он прижал лоб ко лбу Шуая, и его голос прозвучал низко и хрипло, почти шёпотом: - Сяо Шуай... Это было не просто имя. Это был и вопрос, и предупреждение, и просьба о разрешении одновременно. Шуай в ответ не сказал ни слова. Вместо слов он действовал. Его рука соскользнула с волос Лань Чжаня на его шею, затем на напряжённую линию ключицы, и дальше. Его пальцы дрожали, но движение было уверенным. Запястьем, тыльной стороной ладони он намеренно провёл по возбужденному члену Лань Чжаня, сквозь тонкую ткань его штанов. Это был его ответ. Его молчаливое, но абсолютно ясное «да». Лань Чжань замер на секунду, его глаза расширились, в них читалась борьба между осторожностью и нахлынувшей волной желания. И тогда Шуай снова поцеловал его влажно, жадно и в этом поцелуе было всё: и нетерпение, и прощение за прошлое, и полная, безоговорочная отдача. Этот поцелуй стал тем самым зелёным светом. Лань Чжань ответил с новой силой, его руки стали более настойчивыми, а касания более целеустремлёнными. Утренний воздух наполнился тяжёлым дыханием, и красноречивым языком тел, говорившим куда громче любых слов. Ладони Лань Чжаня скользили по бокам Шуая, ощущая, как под кожей играют каждый мускул. Его пальцы впивались в упругие ягодицы, с лёгкой силой разминая их, и каждый такой захват заставлял Шуая выгибаться и издавать сдавленные, прерывистые стоны. Он чувствовал, как его собственное тело плавилось под этим напором, как желание пульсировало в такт бешено колотившемуся сердцу. Но когда Лань Чжань, желая притянуть Шуая ещё ближе, обвил рукой его торс и невольно легонько надавил на больное плечо, Шуай резко вздрогнул. Из его горла вырвался сдавленный, болезненный звук - короткий выдох, прошитый острой болью. Лань Чжань тут же разжал объятия, отстранился, приподнявшись на локтях. Его взгляд, мгновение назад затуманенный страстью, стал ясным и внимательным. - Я задел плечо? — его голос был хриплым от недавнего пыла, но в нём уже не было ничего, кроме тревоги и сожаления. Шуай, всё ещё неспособный нормально дышать, лишь кивнул, закусив губу. Горькая досада подкатила к горлу. Чёрт возьми, именно сейчас, когда между ними, наконец, исчезла всякая напряжённость... Лань Чжань медленно выдохнул, разглаживая сморщенную от его хватки ткань на бедре Шуая. Страсть в его глазах постепенно отступала, уступая место чему-то более тёплому и устойчивому. - Подожди — тихо сказал он и, ловко и бесшумно соскользнув с кровати, направился к тумбочке, где стояла баночка с мазью. Шуай лежал, глядя в потолок и пытаясь унять дрожь и бешеный стук сердца. Он слышал, как Лань Чжань возвращается, и через мгновение почувствовал на своей коже прикосновение не его руки, а прохладной, густой мази. Ладонь Лань Чжаня легла на его больное плечо и начала двигаться медленно, сильно, с глубоким знанием дела. Это был настоящий массаж. Его большие пальцы находили напряжённые узлы и аккуратно, но настойчиво разминали их, заставляя боль отступать под напором целебного тепла. Движения были профессиональными, но в них была и нежность, немое продолжение той самой близости, что была между ними секунду назад. Шуай зажмурился, позволяя этому двойному ощущению исцеляющей боли в плече и ласкающему теплу руки Лань Чжаня захватить его. Его дыхание выравнивалось, дрожь в теле утихала, сменяясь глубоким, почти медитативным расслаблением. - Ещё... — тихо попросил он, когда пальцы Лань Чжаня нашли особенно болезненную точку у него под лопаткой. Лань Чжань не ответил, но его прикосновения стали ещё более сосредоточенными. Он массировал его плечо, спину, шею, снимая остатки напряжения от травмы и сегодняшнего возбуждения. Он заботился о нём. Так, как умел. Так, как было нужно прямо сейчас. Когда он закончил, кожа Шуая горела под тонкой плёнкой мази, а всё тело было расслабленным и податливым. Лань Чжань вытер руку тканью, лёг рядом и снова обнял его с той самой нежностью, что родилась между ними. Шуай перевернулся к нему, уткнувшись носом в его шею. - Спасибо — прошептал он, и в этом слове был не только благодарность за массаж. Лань Чжань просто крепче прижал его к себе, и Шуай почувствовал, как его губы касаются его виска. Ничего больше не было нужно. Утро только начиналось. Когда первый луч солнца упал прямо на их сплетенные тела, они уже и не помнили, сколько правил успели нарушить и переписать. Где-то на полу лежала не только шелковая подушка, но и белые одежды Лань Чжаня, и простыня, сбитая в комок. Лань Чжань, лежа на спине и держа Шуая у себя на груди, вдруг серьезно произнес: - Правило 1. Шуай, почти снова засыпающий, лениво приподнял веки. - М? - С этого дня, — Лань Чжань повернулся к нему, и в его золотых глазах плясали солнечные зайчики и вся нежность мира, — единственное незыблемое правило: это ты. Шуай замер, чувствуя, как по щекам побежал румянец спрятал лицо в его шее. - Это самое лучшее правило из всех.