Нокаут

      Сон не отпускал. Держал меня за горло чужими грубыми пальцами, показывая, кто тут главный. Я почти руками рвал эту пелену, разгрызал её зубами. Лишь бы выбраться оттуда, лишь бы больше не видеть перед собой белых пятен на и без того бледной коже.       Просыпался тяжело, судорожно хватая воздух. И опять всё по новой — крик в подушку. Такой, что я сам его пугался. Затем вновь засыпал, проваливаясь туда, в череду страшных картинок и сцен. Вот он близко. Так близко, что его ресницы почти касаются моих. А вот его оттаскивают от меня за шею. Далеко. И он исчезает точкой в темноте.       Никита заходил, просто садился рядом на кровать и молчал, ничего не говоря. А если бы сказал, я бы всё равно не услышал. Иногда он сжимал ладонью моё предплечье, давая понять, что рядом. Или проверяя пульс.       Ближе к обеду у меня уже не осталось сил кричать. Я просто скулил в подушку, грызя наволочку зубами, потому что никак не мог справиться со странным чувством, природу которого не понимал. И мне было страшно. Я боялся того, что происходит. Но ещё больше боялся, что это никогда не закончится. Страх лип ко мне, заставляя содрогаться каждым миллиметром тела. Лез в горло, мешая дышать.       В каком-то бессознательном полубреду я взял телефон, открыл список диалогов и нашёл его. Он что-то писал. Что-то, что начиналось с «Давай поговорим, пожалуйста…» Читать не хотелось — я просто удалил диалог. У обоих. Чтобы не видеть, чтобы не было соблазна. Заблокировал. Чтобы не было надежды.       Время слилось в какой-то один ком. Оно больше не текло размеренно и линейно — оно спуталось, перемешалось. И я уже не понимал, я всё ещё нахожусь во вчерашнем дне и вижу его лицо, или это только сон. Оно расплывалось, словно рисунок на мокрой бумаге. Я всё ждал, когда же наступит завтра и я проснусь, вырвусь из этого кошмара. Только «завтра» наступило. И я всё ещё тут.       Я лежал на спине, раскинув руки в стороны, и всматривался в темноту комнаты. Даже не верится, что где-то там, за её пределами есть жизнь. Что там люди ходят, общаются, шутят и смеются. Дышат… Периодически я забывал, как дышать, затем делал судорожный глубокий вдох и начинал следить за тем, чтобы лёгкие не останавливались.       Дверь открылась и сумрак разрезала полоска света, льющаяся из коридора. Щелчок и комната вспыхнула. От этой вспышки больно резануло в глазах. Я прищурился и посмотрел на дверь, чуть приподняв голову. Никита прошёл с кружкой чего-то горячего. Я отвернулся к стене, повернувшись на бок. Ник присел рядом.       — Реми, давай хотя бы чаю выпьешь?       Я молчал.       Уходи. Пожалуйста.       — Реми?       Реми. Это прозвище брат дал мне давно, ещё когда мы вместе смотрели какой-то французский фильм, который так и назывался «Приключения Реми». Брат тогда сказал, что я похож на актера, игравшего этого самого Реми. Я не был против. Наоборот — мне нравилось. Это прозвище было тёплым, оно сближало нас. Реми. До этого самого момента.       — Рома.       — Что?       — Рома. Меня зовут Рома.       А затем что-то сорвалось, будто кнопка выключателя снова вернула какие-то чувства. Ненадолго, но этого хватило, чтобы я, утыкаясь лбом в подушку, заорал так, что в горле засаднило:       — Не Ромашка, блядь! Не, ёбаный рот, Реми! Я Рома!       Тишина. Никита встал с кровати и, бросив спокойное «ладно», вышел из комнаты.       Люстра продолжала гореть. Из кухни доносились какие-то звуки. И они, эти звуки, казались чужеродными, будто не должны были существовать. Потому что ничего больше не должно было существовать. Ничего и никого. И света тоже не должно было существовать. Но как я не пытался зажмуриться, он всё равно проникал под веки, напоминая о себе и не давая остаться в полной темноте. Казалось, я его даже кожей чувствовал, хотя не хотел — он обжигал.       И внезапно всё дернулось.       Крепкая рука схватила меня за шиворот, стащила с кровати. Я ударился локтем об угол стола и зашипел от боли, удивившись, что вообще смог её почувствовать. Открыл глаза и с непониманием уставился на Никиту. Никогда не видел его таким. Не знаю его такого.       Ник возвышался надо мной. Его лицо было жёстким, будто каменным. Губы сжаты в тонкую линию, глаза холодные, но решительные, тяжёлые. В них не было ни капли того, к чему я привык: мягкость, понимание, ожидание. Не было больше того спокойного терпения, из которого я всегда пытался его вырвать.       Пытался.       И вот, похоже, получилось.       — Ты заебал, — он сказал это спокойно и ровно, просто констатируя факт.       Внутри всё сжалось. Я хотел стать меньше, только бы он не прожигал меня своим испытывающим взглядом. Сглотнул слюну, не понимая, что делать, как ответить. Глаза забегали по комнате, ища поддержки у привычных вещей. Тело оцепенело. Стало страшно.       Он вновь схватил меня за шиворот и одним рывком поднял. Поставил на ноги, которые, несмотря на то что казались ватными, стояли крепко и надёжно.       — Завтра же с утра едем в деревню. А сейчас переоденься хотя бы.       Вышел также резко, как и зашёл. Хлопнул дверью. Первый раз в жизни. Даже когда разводился он не был таким. Ну, курил одну за одной, да. Но так…       И вот сейчас этот хлопок… Он зазвенел в ушах, вывел из ступора, отрезвил, вернул в реальность. Я посмотрел на закрытую дверь и ответил уже ей:       — Хорошо.       Я стянул с себя грязную одежду, в которой валялся на улице. Нашёл домашние вещи, надел и аккуратно, будто боясь что-то спугнуть, вышел из комнаты и прислушался к тишине квартиры. Ник был у себя, поэтому я тихо прошёл на кухню — хотелось пить.       Разбудил Никита рано. Я нехотя поднялся с кровати, выпил горячий, почти обжигающий горло кофе, на автомате собрался. В голове было пусто. Я всё время тормозил и будто спал на ходу, из-за чего Ник постоянно меня поторапливал. Очнулся только когда вышел на улицу и увидел ожидающую нас Настю.       Стоило мне открыть подъездную дверь, как она вскинула вверх руки и кинулась в мою сторону. Она крепко обняла меня и оставила на лице несколько следов от помады. Слишком быстро, я не успел даже уловить, что произошло. Такая её реакция всё ещё немного пугала, но я за четыре месяца привык, что она чересчур эмоциональная и любит проявлять и показывать всё, что чувствует.       Я сидел на заднем сиденье её машины, Никита — на переднем пассажирском. Настя что-то быстро щебетала, но я опять не успевал уловить эту скорость, и слова просто сливались в единый поток. Её волосы цвета пшеницы были собраны в высокий пучок на затылке, который забавно двигался в след каждому её кивку головой. Я улыбнулся — очень смешно.       Немного поразмыслив над тем, чем можно будет занять себя в деревне, я пришёл к выводу, что развлечение там будет только одно. Но оно мне сейчас было даже необходимо. Поэтому достал телефон и нашёл в контактах Иринку — племянницу соседей. Иринка ответила, что встретится с удовольствием. Написала, что соскучилась и очень рада тому, что я приезжаю. Я ответил только сухое «Взаимно» и положил телефон на колени. Он завибрировал, оповещая о новом сообщении, но я не стал проверять. Просто бездумно уставился в окно.       Пейзаж за окном мелькал, сменяя берёзовые посадки вдоль дорог на поля и обратно. Музыка из колонок в машине играла громко, заглушая мои мысли, за что я был благодарен Насте. Сама же Настя подпевала почти всем песням, что играли по радио, стараясь их перекричать. Никита иногда присоединялся к ней, но ненадолго. Он часто поворачивался ко мне, окидывал оценивающим взглядом. И, будто убеждаясь, что я не впаду в очередную истерику, улыбался. А я улыбался в ответ каждый раз, пытаясь показать, что всё происходящее вызывает у меня хоть какие-то эмоции, что я тут, а не провалился в бездну обратно.       Хотя хотелось. Происходящее здесь и сейчас казалось каким-то нереальным. Слишком ярким, цветастым и шумным. А вот тихая, спокойная, тёмная бездна вполне мне подходила.       Когда через полтора часа мы подъехали к своему участку, она уже топталась у калитки. В коротенькой маечке, оголяющей живот, и такой же коротенькой юбочке, которую ветер так и норовил задрать. Почему-то происходящее начало меня нервировать. Я вспомнил, почему редко с ней общаюсь — иногда она могла быть слишком навязчива. Даже чересчур. Будто я был обязан уделять ей внимание 24/7. А к такому я точно не был готов.       Поэтому, когда она рванула в мою сторону, тряхнув длинными волосами, я невольно отступил. Девушка бросилась мне на шею и в нос ударил химозный аромат какой-то дешёвой туалетной воды, а волосы лезли в лицо, глаза и рот. Я выпутался из её объятий и натянул дежурную улыбку. Сзади раздалось хмыканье Никиты.       — Привет, Ирин, — поздоровался с ней Ник. — Как старики?       — Ой, Никиточка, — пролепетало это чудо, стреляя глазками из-под неестественно огромных наращенных ресниц. — Всё как всегда: огород, хозяйство… Сам знаешь.       Настя недовольно глянула на девушку, но прошла мимо, ничего не сказав. Только губы поджала, показывая тем самым всё свое отношение к соседке. Никита махнул нам рукой и скрылся в доме вслед за Настей. Я остался с Иринкой, хотя хотелось последовать примеру брата.       — Как доехали? — она вперила в меня испытывающий взгляд карих глаз.       — Нормально, — пожал я плечами, смотря на то, как белая бабочка перелетает с цветка на цветок.       — Как вообще у тебя дела?       — Нормально, — вновь ответил я.       — Я писала тебе! И в ВК, и в телегу. Даже звонила! Ты не отвечал, — она надула розовые губки, укором глядя на меня снизу вверх.       — Нормально, — опять отмахнулся я, но быстро спохватился. — Просто был занят.       — Ох, Ромочка! — вдруг воскликнула Иринка, тут же переключаясь на другую тему. — Хорошо, что именно сегодня ты приехал! Мы собираемся у меня — старики уехали. Будут и Лёха с Васькой, Машка и ещё несколько человек. Ты почти всех знаешь. Придёшь?       — Не знаю, Ирин, — я отвёл глаза и зачем-то проверил экран телефона. Отказывать было неудобно, но и идти не очень хотелось.       — Ну, Ромочка, — она схватила моё запястье своими горячими пальцами и грудью прижалась к плечу. Я вздрогнул. — Я так тебя ждала!       Я покосился на её лицо. Затем опустил взгляд в вырез её майки, откуда открывался неплохой вид на загорелую грудь. Это она, конечно же, заметила и с гордостью расправила плечи, давая хорошенько рассмотреть всё, что было возможно. Приглашая и зазывая меня.       В голове мелькнула мысль. Затем вторая, которая заорала, что идея плохая. Вторую я отогнал, а вот первую вернул. Отвлечься и расслабиться страсть как надо. Попытался вызвать у себя хоть какие-то эмоции, намеренно продолжая пялиться на её грудь. Искал их, но не находил. Внутри было пусто, но я всё равно с готовностью кивнул:       — Приду.       — Тогда я зайду к тебе в семь, — просияла Иринка и чмокнула меня в щеку, оставив на коже неприятный и какой-то чересчур жирный, масляный след от помады.       И упорхнула. Специально развернулась так, чтобы ветер задрал её коротенькую юбочку и оголил аккуратные круглые ягодицы. Я проследил за этим без эмоций и направился в дом. В груди неприятно гудело непонятное чувство. Будто предвестник чего-то нехорошего. Я поморщился, отпихивая его в сторону.       Толкнул тяжёлую деревянную входную дверь. В нос ударил запах застоявшегося, затхлого воздуха. Прошёл через сени, небольшую прихожую комнатку, где стояло трюмо и шкаф, и попал в главную, с сервантом, диваном и большим обеденным столом. Ник с Настей стояли около него, разбирая продукты из сумки. Девушка обернулась на звук моих шагов.       — Подружка твоя?.. — спросила она, но осеклась, увидев меня. Пробежала взглядом по моему лицу и хихикнула. Её пучок опять забавно дёрнулся, и я не смог сдержать улыбку, хотя ничего смешного сейчас не видел.       Ник молча поднял на нее глаза, проследил за её взглядом в мою сторону. Нахмурился. Смотрел внимательно, строго. Так, словно я только что сделал что-то запрещённое. Его взгляд скользнул по щеке, и я поспешно вытер оставшийся на ней след чужого поцелуя. Ник будто читал мои мысли в этот самый момент. Будто знал, что я хотел сделать вечером. И это пугало больше, чем Иринка, её грудь, коротенькая юбочка и мои собственные намерения.       — Соседка, — буркнул я и махнул в сторону их дома, отходя к дивану. Бросил рюкзак и начал там копошиться, просто перекладывая вещи с места на место, будто сейчас это было для меня самое важное в жизни занятие. Взгляд Никиты продолжал сверлить мою спину.       — Сколько ей лет? — продолжала она расспрос.       — Семнадцать.       — Она тебе нравится? — выпалила вдруг Настя, и я застыл, согнувшись над рюкзаком.       — Что?       — Девочка эта.       Я напрягся всем телом. Задумался над словом. Нравится… Попытался его распробовать на вкус, пожевал. Нра-вит-ся… Зачем-то представил рядом Иринку и это слово. Не подходило. Не вставало. Вообще никак не клеилось. Разные куски абсолютно из разных наборов пазлов. Вот только образ Иринки начал расплываться и меняться… Он превращался в другой. Слишком живой. Слишком настоящий.       Я резко выпрямился.       Блядь! Пожалуйста! Нахуй, ну не сейчас!       И эти слова, словно вырванные из сна… Будто я сам себе прошептал на ухо. Мурчание, блядь, котика…       Я закусил губу и со злости ударил рюкзак. В комнате стало подозрительно тихо — голоса брата и его девушки замолкли. Настя больше не хихикала. Только испугано смотрела на меня. Ник же был абсолютно спокоен. Он еле уловимо мотнул головой, будто останавливая меня, предупреждая.       — Извините, — бросил я и выскочил из дома.       Я прошёл вглубь участка, туда, где росли старые яблони. Подставил лицо под горячие лучи солнца, вдохнул аромат трав, яблок, которые валялись повсюду. Кузнечики, стрекотавшие в траве, почти что оглушали. Где-то далеко смеялись дети, лаяли собаки. Но это было очень далеко, словно в другом мире. А я тут. Стоял и грелся в последних лучах уходящего лета.       Прикоснулся рукой к стволу дерева. Шершавая поверхность коры вызвала лёгкое жжение на стесанных об асфальт ладонях. Но мне даже понравилось. Такое живое, реальное чувство. Я улыбнулся почти по-настоящему, а затем посмотрел на ладонь. Сжал и разжал пальцы, вспоминая на коже другое ощущение, как из какого-то очень старого и мутного сна.       Рядом с глухим тихим стуком упало яблоко. Или это что-то у меня внутри упало. Умиротворенность сменилась другим чувством, которое подползало сзади. Оно обняло меня за талию, коснулось шеи, щёк… Обволокло меня всего густой субстанцией. Одиночество. Улыбка сползла с лица. Я сел под яблоню, спиной привалившись к дереву. Поджал колени и спрятал в них лицо.       Я изо всех сил старался не давать ход мыслям. Но можно подумать, они меня слушались! Они лезли, просачивались в голову, находя мельчайшие лазейки. Они хихикали и измывались, не давали покоя. Кололи, резали, кусали, душили и давили меня, прыгали сверху на грудь и голову. Я дёрнул рукой, словно это могло помочь мне отмахнуться от них, прогонит их.       Длинные ресницы впивались в сердце, словно стрелы. Колени, прибивали к земле, словно огромный груз, надавливая на грудь и заставляя лежать. Острые ключицы располосовали кожу, словно осколки стекла. Серые холодные глаза заморозили кровь, не позволяя ей течь по венам. А барбарисово-клюквенные губы ехидно смеялись надо мной.       И это мурчание, блядь, котика… оно оглушало, рвало барабанные перепонки.       Я не заметил, как задремал, вслушиваясь в размеренное, почти медитативное жужжание насекомых в саду. Пригрелся на солнце. Снился какой-то обрывочный, но совсем неинтересный сон без смысла и сюжета. Он даже не оставил ничего о себе в памяти, будто расписываясь в своей бесполезности. Никаких обрывков, кусочков или чего-то такого. Разбудил меня голос Насти:       — Ромка! Ро-о-омка! — она любила тянуть «о», всегда при этом чётко выговаривая «ка». — Вставай!       Я дёрнулся и поднял голову, сонно смотря на неё.       — Ты как?       — Нормально, — просипел я.       — Ромка, к тебе пришли.       Я вздрогнул. Глянул на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается от какой-то глупой, детской надежды. Закусил губу и почти почувствовал, как выражение моего лица меняется на «Пожалуйста, скажи, что это то, о чём я думаю!» Покраснел от своих же мыслей, отвернулся и нашёл взглядом какую-то травинку, на которую обратил всё своё внимание. Пальцы задрожали, поэтому я до боли сжал их в кулаки.       — Кто? — тихо спросил я, понимая, что желанного ответа не получу.       — Девочка, которая ждала нас, когда мы приехали, — Настя хихикнула.       Я только молча кивнул в ответ, чувствуя, как внутри всё оборвалось и упало вниз. Глупо-то как. Настя нагнулась надо мной и посмотрела внимательно, как-то участливо. Понимающе. Даже слишком понимающе. Будто знала. Она знала! Никита ей рассказал! Но нет! Он же не мог! Или мог? Она потрепала меня по волосам и развернулась, чтобы уйти.       Тяжело поднявшись — это далось с особенным трудом — я отряхнулся от травы и листьев и направился в сторону дома вслед за Настей. Иринка стояла на улице за калиткой. Раскрашенное личико выражало полнейшее недовольство тем, что её не пустили во двор. Но, как только она увидела меня, ярко-розовые блестящие от помады губки расплылись в широкой улыбке.       — Ромочка! — крикнула она, махая мне рукой.       Я коротко махнул в ответ и, крикнув «Сейчас, переоденусь только», скрылся в доме, оставив её продолжать ждать снаружи.       Сейчас Иринка была одета в обычные брюки, которые сидели на бёдрах, короткий топ, что прикрывал только рёбра, и большую олимпийку, казавшуюся ей не по размеру. Сильный контраст с тем, как она выглядела днём.       Надев единственные чёрные штаны и футболку, которые взял с собой, я отрапортовал Никите, куда направляюсь, попутно убирая телефон в карман. Никита этим фактом был недоволен. Он нахмурился и поджал губы. Помолчал какое-то время, а затем покачал головой:       — Не советую.       — Почему это?       — Глупостей наделаешь, — он пожал плечами. — Остался бы лучше. Шашлык бы пожарили.       — Нахуй ваш шашлык! К чувакам пойду, — я отмахнулся рукой.       — Хорошо повеселиться! — крикнула на прощание Настя из кухни.       Прежде чем выйти из дома, я немного постоял перед дверью, будто не решался. Я глубоко вздохнул, выдохнул и толкнул её. Дверь хоть и казалась тяжёлой, почти не поддающейся, но всё равно открылась с лёгкостью. Иринка вновь махнула мне, чуть подпрыгнув на месте.       В том доме, куда меня привела Иринка, громко играла музыка. Она грохотала так, что я даже собственных мыслей не слышал. Это мне понравилось — они не будут лезть и надоедать. Несмотря на то, что собравшиеся расположились на открытой летней кухне, накурено было так сильно, что это просто не успевало выветриваться: из восьми собравшихся курили все. Я вошёл, находясь чуть позади Иринки, и на меня тут же обратили внимание. Музыку приглушили.       Горячие пальцы вновь впились в моё запястье, заставив снова дрогнуть. Иринка потащила меня вглубь, ближе к столу, заставленному большим количеством тарелок и бутылок. Второго было больше.       Из присутствующих я знал только троих. Лёха и Васька — двоюродные братья Иринки. Им было двадцать три и двадцать пять лет. Машка, которая сидела на коленях у Васька, — девушка с другого конца деревни. Кажется, ей около двадцати. Видел её всего несколько раз, когда приходил к Иринке, но никогда близко не общался. Остальные явно были друзьями Иринкиных братьев, судя по возрасту и внешнему виду.       — Это Валерка, — Иринка махнула в сторону парня с водкой в руке. — Не знаю, помнишь ли ты его.       Валерка отсалютовал мне бутылкой. Нет, его не помнил.       — Алекс.       Рыжий веснушчатый парень кивнул мне.       — Галька, — Иринка указала на парня в зелёной футболке с большим шрамом на лысом черепе. — Как камень. Погоняло такое.       — Почему?       — Лет пять назад камнями головы пробил каким-то парням из соседней деревне, — она сказала это так обыденно, будто ничего в этом такого не было.       Только так и запомнил.       — И вон там в углу, — наконец указала Иринка на обжимающуюся парочку, которая уже переходила все границы приличия, даже не обращая внимания на присутствующих. Я аж позавидовал. — Олька и Толян.       Я кивнул всем собравшимся и сел на табуретку, на которую мне указал Валерка. Он сразу же поставил передо мной стакан и спросил:       — С чего начнешь? — Видимо, он был тут за бармена.       — А что есть? — я спросил это только для поддержания разговора, потому что ответ «Мне всё равно» показался не очень вежливым.       — Пивас, водяра, конина… Но конь позже будет. Чё ещё… Ну и сэм, конечно же. Олькин. Ахуенная вещь!       — Пиво, — ответил я без раздумий, выбрав именно то, с чего Валерка начал перечисление алкоголя.       Он налил неаккуратно, слишком быстро — напенил почти половину стакана. Я нерешительно взял стакан в руки, наблюдая за тем, как медленно оседает пена.       — Слыш, пацан, а тебя-то как звать?       Я поднял голову. Спрашивал Галька.       — Рома.       — Ну давай, Ромео, за знакомство!       Я вновь уставился в стакан, рассматривая пену. Кто-то хлопнул меня по плечу — Валерка. Он кивнул, будто спрашивая меня «Ну чё ты?» Я мотнул головой и выпил всё, что было налито, одним большим глотком. Поморщился. Пиво оказалось отвратительно горьким на вкус. К тому же, тёплым.       — Чё, — засмеялся Лёха. — Мамка пить не научила?       Все заржали. Включая Иринку. Я вежливо улыбнулся в ответ, чувствуя, как внутри зарождается желание сбежать отсюда в этот самый момент. Ссориться с собравшимися точно не хотелось. Особенно вон с тем — Галькой, который ржал как гиена, на выдохе, трясясь всем телом.       Где-то после третьего стакана я расслабился. Сознание слегка повело из-за алкоголя и сигаретного дыма. Я поставил локти на липкий от разлитого пива стол, даже не обратив на это внимание, и слушал какие-то истории о том, как они ездили в город. Все старались перекричать музыку, орали и перебивали друг друга. В голове начинало гудеть от шума, но мне уже начинало нравиться происходящее.       Иринка восседала на коленях Валерки, который рукой забрался ей под майку, как королева, громко хихикала и всё время кидала на меня короткий взгляд, будто проверяя что-то. Я усиленно делал вид, что не замечаю этого, всё своё внимание переключив на Гальку и поддерживая разговор с ним на абсолютно бестолковую тему. Только бы не казалось, что я замечаю эти Иринкины взгляды. Судя по размеру олимпийки и внешности этого Валерки, куртка на девушке была именно его.       Ещё через полтора часа, когда пиво в моём стакане сменилось водкой, я совсем перестал соображать, что вообще происходит на этом сборище. Музыку уже выключили, но всё равно орали. Громко, о чём-то споря, будто ещё чуть-чуть и вцепятся друг другу в глотки. Валерка что-то доказывал Алексу, сбросив Иринку со своих ног. И теперь она стояла поодаль, насупившись. Поймав мой взгляд, она улыбнулась и чуть приспустила рукав олимпийки, оголив загорелое плечико и поводила им.       Я не опустил взгляд, продолжая смотреть ей в лицо. Прямо, без эмоций. Загорелое открытое вот так напоказ плечо не вызывало никакого желания и интереса. Совсем. Поэтому я мотнул головой, залпом допил то, что оставалось в стакане, закусил огурцом и быстро встал из-за стола, чтобы выйти. Хотелось подышать свежим воздухом без сигаретного дыма и побыть в тишине.       Мир куда-то плыл и постоянно качался. Ноги совсем не слушались, заплетались и спотыкались об воздух. Я постоял, попытался отдышаться, но чистый кислород, ворвавшийся в лёгкие, только усилил чувство опьянения. Сделал несколько шагов, держась за стену дома, свернул за угол, но дальше идти не смог, поэтому просто прислонился к прохладному кирпичу лбом, остановившись на углу. Всё было не так, как когда меня тащил Никита. И это состояние мне не нравилось. К горлу подкатывала тошнота.       А затем сзади послышались шаги. Кто-то подошел слишком близко. Лёгкие ладони легки на плечи и поскользили вниз по спине. Дойдя до поясницы, они скользнули вперёд, обнимая меня и оглаживая пресс. Я чувствовал спиной тепло прижимающегося ко мне тела. Шумно выдохнул и закрыл глаза, когда чужие пальцы оказались чуть ниже пояса, едва не доставая до члена. Но ладони снова скользнули вверх, к моей груди. Я подставлялся под эти ощущения, которые так сейчас были нужны и ждал, когда моё тело отреагирует на них правильно.       Оно отреагировало. Внизу почувствовал нужное напряжение, член привстал. Только внутри было пусто. Совсем. Всё происходит как-то автоматически — тело просто знает, что нужно делать, и делает.       Развернулся, надеясь, что это что-то изменит. Иринка хитро улыбалась. Её руки продолжали путешествовать по моему телу: плечам, предплечьям, груди, рёбрам… И так по кругу. По коже побежали мурашки, когда её ногти задели кожу на шее. Но всего лишь от неожиданности.       Почему ничего не происходит?       Что с тобой не так, Рома?       Я смотрел ей в глаза и понимал, что ничего не чувствую. Никаких ощущений от происходящего. Совсем. Только вокруг всё шатается, будто я на качелях. Горячие пальцы скользнули под край футболки и коснулись кожи. Я вздрогнул. Вот сейчас! Обхватил её за талию, притянул к себе. Пальцами провёл по коже и накрыл чужие губы своими. Закрыл глаза, концентрируясь на всех чувствах разом и пытаясь не обращать внимание на сигаретный привкус. Не получалось, даже несмотря на то, что член был готов.       Она с громким звуком оставила мокрый след на моей коже. Я вздрогнул ещё раз. Иринка снова потянулась ко мне, на этот раз к щеке, и оставила ещё один мокрый след. А затем её руки скользнули вниз и через ткань штанов уверенно сжали член. Вместо желания меня внезапно накрыло только неконтролируемое раздражение. Будто она без спросу вторгалась туда, где ей было не место. Перехватил её руки и слишком резко убрал от себя. Она отшатнулась.       От осознания того, что произошло, внутри с истошным воплем сдохла последняя надежда, которая до этого момента всё ещё бегала по груди и пряталась от происходящего. Сдохла и не оставила после себя ничего, кроме мокрого желейного пятна.       — Я пойду, — получилось чересчур резко, потому что иначе голос прозвучал бы слишком тихо.       — Что? — она широко раскрыла глаза от удивления.       Вместо ответа я медленно развернулся и пошатываясь поплёлся к выходу из сада. Я уже был около покосившейся калитки, когда сзади раздалось:       — Э, Вась! Куда это ты щеманул?       Я развернулся. На меня смотрел разъярённый Валерка. За его спиной за происходящим с интересом наблюдали остальные. Иринка некоторое время продолжала обиженно на меня смотреть, а затем ойкнула и метнулась к Валерке, утыкаясь лицом в его грудь. Тот сперва грубо прижал её к себе, а затем отпихнул, шагая вперёд ко мне.       — Это где учат чужих тёлок лапать, а? — Галька оскалился и сплюнул.       — Я её не лапал, — ответил я, подаваясь назад и выходя со двора.       Животный страх прогнал опьянение, вернув возможность ясно мыслить. Я прекрасно понимал, что сейчас будет.       Они подошли ко мне слишком близко. Валерка буквально дышал мне в лицо, упершись лбом в лоб. Он толкнул меня в плечо. Тело чуть дёрнулось, но я всё равно остался стоять прямо.       — Чё, думаешь, раз приехал хуй пойми откуда, то можно исполнять?       — Я её не лапал, — повторил я, понимая, как глупо это звучит. Концентрация адреналина в крови быстро нарастала, отчего руки начали чуть подрагивать.       — А вот Галька говорит, что лапал. И к нему у меня доверия больше, чем к тебе, гнида.       Я глянул на Иринку, она молчала. Только испуганно следила за происходящим.       Я отступил ещё на шаг назад.       — Попадалово, пацанчик, — вновь оскалился Галька, подходя ко мне и вставая сбоку.       Валерка схватил меня за ворот футболки, но я резко и с нескрываемым раздражением сбросил его руку, ударив по ней.       — Не трогай.       — Ебать, какая цаца! Вась, ты не дохуя ли на себя берёшь? За свои поступки надо как-то платить.       — Можешь мне счёт по почте прислать, — парировал я, вновь отпихивая от себя его руку, которую он снова потянул ко мне.       Дальше всё произошло слишком быстро. Я сделал очередной шаг назад, разрывая между нами дистанцию, чтобы была возможность для манёвров. Валеркина рука метнулась в мою сторону. Удар я успел заблокировать, даже ударил куда-то в ответ, но споткнулся о подножку, которую поставил мне стоящий сбоку Галька. Сердце бухнуло громко, как гонг, оповещающий о начале раунда.       Сразу попытался встать, но тут же получил ногой в живот из-за чего упал на бок захрипев. Воздух разом вышел из лёгких. Не обращая на это внимания, сделал новую попытку подняться, за что тут же получил ногой по рёбрам. Я снова выдохнул, хотя, казалось, воздуха и так не осталось. Ещё один удар.       Ног было много, они мелькали перед лицом, похожие на размытые тени, попадали по рукам, спине, ногам. Я прикрыл голову и свернулся в калачик, чтобы хоть как-то защититься от чужих ног. Земля лезла в рот, смешиваясь с кровью и слюной.       Попытался что-то сказать, объяснить, что произошло, но тут же получил вновь. Кто-то бил остервенело, пытаясь убрать мои руки от лица. Я слышал его тяжёлое, почти фыркающее дыхание.       Сквозь боль слышал пьяные крики, которые обещали научить меня жить.       Руки немели. Живот скрутило. Кто-то пнул меня по спине и этот удар почему-то отдался по всему телу разом. Тяжелый ботинок опустился на ребра. Я застонал, сжимаясь ещё сильнее. Это вызвало новый приступ смеха и собравшихся вокруг.       Каждый удар сопровождался глухим звуком. Убьют. Точно убьют.       Кто-то схватил за волосы и заставил меня поднять голову. Перед глазами разъярённый Валерка, рядом с каким-то звериным оскалом на меня смотрят Лёха и Васька. И Галька. Ржал, как гиена. Периферийным зрением я заметил Иринку, которая стояла недалеко. Перевёл на неё взгляд. Она молча прикрывала рот ладонями, огромными глазищами смотря на происходящее.       Удар в лицо. Затем ещё один и ещё. Голова моталась, как у тряпичной куклы.       Кровь заливала глаза, попадала в горло. Я попытался откашляться. Пинок в спину, и я вновь падаю. Опять смех. Ещё удар. Перед глазами стало темнеть. Сил прикрыться руками уже не было. Голову снова подняли за волосы. А затем я увидел подошву кроссовка — кто-то занёс ногу для удара в лицо. Зажмурился, готовясь к худшему, замер.       Мысленно вернулся туда, куда всё это время не хотел возвращаться. Туда, где время когда-то замерло. Будто это могло отсрочить неизбежное.       Женский визг разрезал ночную тишину. Какие-то крики. Меня не просто отпустили, меня отшвырнули на землю, где я и остался лежать, выплёвывая заполнившую рот кровь. Вырвало.       Я попытался подняться, но тело отказывалось меня слушать. Оно было чужим, неподъемным. Сознание уплывало в темноту. Я сделал ещё одну попытку. Опять услышал крик. Откуда-то издалека, будто был под водой.       — Никита!       Настя. Кричала так громко, так отчаянно. Что там у них случилось? Надо встать и помочь. Но руки не слушались, когда я опирался на них, и я вновь падал лицом в траву. Моё сознание полностью отключилось. Мир вокруг растворился.

***

      Дышать было больно. Поэтому я делал мелкие поверхностные вздохи, отчего кислорода почти всё время не хватало и перед глазами мелькали мелкие чёрные точки. Я постоянно пытался найти удобное положение тела, которое приносило бы меньше дискомфорта, но это не выходило. Любое движение вызывало новый приступ боли по всему телу. С губ срывался слабый стон всякий раз, когда сознание вновь возвращало меня в реальность новыми вспышками страданий.       Я лежал, уставившись в стену, и ковырял ногтем обои. Несмотря на то, что алкоголь выветрился очень давно, общее состояние все эти дни было как при глубоком похмелье. При любой попытке сфокусировать взгляд на чем-то, начинало тошнить, а комната кружилась как карусель.       По всему телу, как жуткого вида цветы, пятнами расцвели багрово-фиолетовые синяки. Казалось, что кожа просто превратилась в один огромный синяк. Особенно ужасно это выглядело на лице — гематомы слились в единое пятно и делали меня похожим то ли на панду, то ли на персонажа фильмов ужасов.       Лицо вообще смотрелось так, будто его пропустили через мясорубку и затем собрали обратно. Отражение в зеркале я не узнавал. Несмотря на то, что отёк постепенно спадал, оно всё равно выглядело опухшим. Синяки на скулах, вокруг глаз. Покрывшиеся корками ссадины на щеках. Рассечённая бровь пульсировала в такт сердцу, а губы потрескались и саднили при каждом движении.       Слюна казалась горькой, из-за чего её постоянно хотелось выплюнуть. Металлический привкус во рту никуда не уходил. Временами он становился ярче, потому что лунка от выбитого зуба начинала кровоточить, и это усиливало и без того почти постоянную тошноту.       Из комнаты я выходил редко, только в туалет или попить. И то, терпел до последнего. Даже была мысль поставить около кровати бутылку, но мать запретила это делать. Она вообще в эти дни была строга и ко мне, и к Никите. Даже Насте досталось непонятно за что.       Время текло не как обычно. Я вообще не понимал и не замечал, когда день сменяется ночью. Всё вокруг было странным. Наверное, сейчас даже стрелки на часах остановились.       Хотя у моего состояния был, в некотором роде, один большой плюс — я почти ни о чём не думал. Вообще не мог думать, потому что вспышки боли по всему телу просто не давали мыслям сформироваться. Мозг будто отключил эту возможность, оставляя меня наедине с физическими ощущениями. Но на четвёртый день, когда я уже почти не держался за стену, чтобы дойти до уборной, пустота закончилась. Мысли вернулись. Обрушились на меня лавиной, вызвав очередной стон, но на этот раз не из-за боли.       Первое, что я почувствовал, — стыд. Он хихикал и носился вокруг меня, кривляясь и показывая рожки. Я почти чувствовал его, мог коснуться. Чтобы как-то избавиться от него и отмахнуться, я прятал лицо в подушку. Но из-за того, что дыхание всё ещё не нормализовалось, лежать так долго было затруднительно.       А стыд, пользуясь моим положением, нависал надо мной, нагибаясь, и шептал в ухо: «Ты не смог!» И смеялся. Громко, на выдохе, как гиена. Трясясь всем телом.       Она была готова. Полностью. Сама предлагала. А ты не смог. Ничего не смог сделать. Стоял там как истукан.       Ты не смог!       И опять этот смех. Мерзкий, липкий, протяжный.       Он шептал, и шёпот его проникал под кожу, вызывая зуд, который невозможно было унять. Он шептал, и шёпот эхом отскакивал от стен комнаты. Он шептал, и шёпот заполнял пространство вокруг меня, не давая дышать. Он шептал, и я до крови закусывал губу.       Почему?       Всё ведь шло само собой. Да и получилось даже почти... И тело как надо отреагировало... Только вот изнутри будто вывернули всё, убрали все чувства. А от того, что происходило было неприятно.       Будто я был бракованным товаром на полке в магазине, который попал в чужие руки. И, вместо того, чтобы починить, его использовали не по назначению. Ведь всё просто: есть девчонка, бери и делай. Но нет же, нет... Меня словно бросили в грязь и удерживают лицом вниз.       Каждый раз, когда я задавался этим вопросом, руки сами с собой сжимались в кулаки. Словно я хватался за маленькую соломку, которая могла вытащить меня из этой пучины сложившегося пиздеца.       Я тонул. Вязко. Медленно. Пытался как-то барахтаться, но вынырнуть уже не мог. Меня что-то держало. Держало короткими касаниями прохладных пальцев... Почему-то казалось, что дёргаться уже бесполезно, уже не поможет.       Помимо стыда промелькнуло что-то ещё. Что-то осуждающее, молча и не шевелясь смотрящее на меня из угла комнаты. Что-то заполнило воздух морозом, от которого я спасался под одеялом. Но одеяло почему-то было вязкое, оно засасывало. И при этом было неимоверно тяжёлым.       А потом оно молотом ударило по моему черепу одним единственным словом.       Неправильно!       Отскочило от стен эхом.       Неправильно.       И снова, но на этот раз протяжно и медленно, словно нерв вытягивают из-под кожи:       Неп-ра-виль-ный.       Я просил эти мысли уйти. Просил их оставить меня, дать жить также спокойно как раньше. Но понимал, что обратного пути нет. Как бы я ни хотел, оборачиваясь назад я натыкался на непреодолимую стену, краёв и концов которой не видел. Ни обойти. Ни перебраться. Я же как-то её перескочил, когда попал сюда. Почему же теперь я не могу обратно?!       Мама взяла отгул, чтобы присматривать за «больным и непутёвым ребёнком». И теперь постоянно включала свет и оставляла дверь открытой, будто боялась, что со мной тут опять что-то произойдёт. Но не заходила. Только звала меня по имени, приглашая на кухню или спрашивая, как я себя чувствую. Однако все её вопросы оставались без ответа.       Ник же заходил, садился на кровать и постоянно просил прощения. А я не мог ему ответить, что не виню его. Не мог объяснить, что он тут ни при чём. Язык совсем не слушался, голосовые связки не работали. И я молча смотрел в стену, слушая Никиту. Его чувство вины приносило только нескончаемый поток новой боли, которая была уже не физическая, а расположилась внутри, забрав себе небольшой, пока ещё живой и целый, кусочек меня.       И всё это давило, прижимало грузом, не давало вздохнуть полной грудью хуже, чем отбитые бока.       Хотелось на воздух. Хотелось дышать.       Когда на пятый день после произошедшего я сделал первую попытку выйти из квартиры, вопли матери, которыми она разбудила Никиту, разрезали вечернюю тишину. Крики больно ударялись в мозг, заставляя морщиться и кривить лицо, что было трактовано домашними как-то иначе, по-своему. Поэтому, что брат, что мама навалились на меня с новой силой. Пришлось сдаться и молча вернуться в комнату.       — Ромашка, — тёплый и заботливый голос мамы раздражал так, что зубы сжимались сами собой. — Тебе нельзя в таком состоянии ходить. Врач же сказал, что тебе нужен покой. Надо было всё-таки согласиться на госпитализацию, а не слушать тебя…       Я молчал, уставившись в стенку. Она явно не понимала, что мне нужно выйти, что меня буквально душит всё в квартире. А мне хотелось дышать.       Я не ждал долго, чтобы предпринять вторую попытку. Уже на следующий день вечером, слушая бубнёж телевизора из её комнаты, я аккуратно встал с кровати. Ма смотрела новости. Её комната была проходной и вела в комнату Ника, который точно ничего не заметит. Я переоделся, натянув на себя какую-то кофту прямо поверх голого тела, выглянул из комнаты. Диктор рассказывал о самых важных событиях этой недели. Стараясь не издавать ни звука, я схватил кеды, стоявшие на полке прихожей, и аккуратно открыл задвижку на двери. Она открылась с глухим стуком. Застыл. Прислушался. Телевизор продолжал размеренно бубнить.       Вышел в подъезд и прикрыл за собой дверь, стараясь сделать это как можно тише. Натянул кеды, выпрямился и только теперь облегченно и глубоко вздохнул, что отдалось тупой болью в рёбрах.       Лестница оказалась труднопреодолимым препятствием: каждый шаг давался с огромным трудом. Я держался за перила, хромал и часто, очень часто останавливался, чтобы отдышаться. На то, чтобы спуститься с третьего этажа, у меня ушло минуты четыре. И всё это время я ждал, что моё исчезновение заметят и непременно вернут в квартиру, нагнав на ближайшем лестничном пролёте. Увидев перед собой спасительную подъездную дверь, я даже шаг ускорил. Домофон пиликнул, дверь поддалась и наконец-то я почувствовал, что вот теперь уже можно не беспокоиться, что меня заберут обратно в тёмную и душную квартиру.       Улица встретила меня радостно. Она весёлым вечерним воздухом обняла меня со всех сторон, будто давая понять, как соскучилась. Я постоял, подышал, стараясь насладиться этой странной, но такой важной для меня свободой, и, превозмогая боль, сделал первый шаг. Сперва было ощущение, что асфальт под моими ногами вот-вот превратиться в зыбкий песок и засосёт меня, но я стоял твёрдо. Даже представить не мог, что такая мелочь сможет меня обрадовать настолько.       Я вышел из-под подъездного козырька и поддавшись какому-то странному порыву поднял голову, чтобы взглянуть на окна своей квартиры. И обомлел. Никита стоял на балконе, курил и внимательно следил за моими действиями. Я замешкался, пытаясь решить, что делать дальше. И в который раз поблагодарил небеса за то, что у меня чересчур понимающий брат: он тяжело вздохнул, махнул на меня рукой и молча кивнул. Я улыбнулся, показывая ему большой палец, чтобы дать понять, что Ник — самый лучший брат на свете. Он же в свою очередь показал мне кулак. Но улыбался. Я знаю, что ему обязательно достанется от матери, когда она обнаружит мою пропажу, но он всё равно пошёл на этот шаг.       Мне хотелось рвануть с места в тот же самый момент, как я получил добро от Никиты, вот только моё тело явно было другого мнения. От резкого движения меня чуть повело и во всём теле разлилась неприятная тягучая боль, напомнившая мне о том, что бег стоит оставить для лучших времён. Я вздохнул и просто потихоньку поковылял вперёд. Куда идти я не решил, просто подумал, что надо прогуляться — мышцам надо было дать возможность размяться. Прошедшая мимо пожилая пара с осуждением посмотрела в мою сторону, что вызвало у меня весёлый смешок. Наверняка я сейчас выгляжу хуже, чем герои фильмов Балабанова.       Вновь выбирая не самые освещённые участки, я прошёлся по улицам частного сектора, что практически граничил с моим домом. Шёл без наушников, просто наслаждаясь звуками вечера: лай собак, редкие машины. У какого-то дома заметил огромного серого кота, который сидел с важным видом самого главного на этой улице. Кряхтя, присел и потрепал его за ухом. Кот боднул мою руку, затем ногу и замурчал. Внутри неприятно сжалось. Стараясь не обращать внимание на только что нахлынувшие чувства, которых я всё равно не понял, я кое-как поднялся, рукой опираясь о стену дома, и продолжил свой путь.       На очередной развилке я остановился, не решаясь выбрать дорогу. Я знал, куда приду, если пойду направо и прямо. И теперь я боролся с желанием идти именно так.       «Мы можем просто сходить и немного попинать грушу», — заговорщически подначивал внутренний голос.       Ничего ведь не случится, если я немного разомнусь, да?       «Прошлого раза тебе было мало?» — укор, который слышался в этих словах, неприятно резанул по груди.       Я вздохнул. Пожевал губу, смотря на свои ноги, и свернул направо. Ебись оно всё конём!       Шёл не поднимая головы. Быстро, будто сам боялся передумать. В кого-то врезался. Удар заныл очередной болью. Но я не обратил на это никакого внимания, потому что страх того, что я делаю, был сильнее. Потому что если остановлюсь — передумаю. Потому что мне надо идти. Зачем мне это надо я и сам не понимал, просто шёл. Наверное, я всё делаю именно так. Просто делаю, а зачем и почему — разбираюсь потом.       Два квартала. Два регулируемых перекрёстка. При выходе из частного сектора город вокруг начал оживать. Прохожих становилось больше, машины шумели громче. В какой-то момент это даже отрезвило меня. Я остановился и огляделся. Хотя и я прекратил двигаться только на секунду, однако этого хватило, чтобы поселить внутри сомнения. Никогда не думал, что простая прогулка может обернуться для меня такими душевными терзаниями.       Два квартала. Два регулируемых перекрёстка. И вот за этим домом уже нужная мне площадка. За этим домом… Тогда какого чёрта я стою и пялюсь на красную металлическую дверь? Какого чёрта я не на площадке, а около подъезда? А я стою. Двадцать минут стою у двери. Как идиот.       Замок пиликнул. Дверь открылась. Он вышел и вскрикнул от испуга. Я вздрогнул. Тишина…       В ушах гулко стучало сердце. Все вопросы сразу же исчезли. Ответ стоял передо мной. Он смотрел на меня огромными, полными ужаса глазами, держа подъездную дверь открытой, будто готовил себе путь для отступления. Молча. Я тоже стоял молча. Не знал, как начать разговор, да и что именно сказать, я тоже не знал. Барбарисовые губы дрожали. Я чувствовал — мои дрожали тоже.       Костя аккуратно протянул одну руку ко мне. Я задержал дыхание, когда прохладные пальцы коснулись кожи лица. Он едва заметно касался моих ссадин. Сперва пальцы невесомо прошлись по синяку под левым глазом, затем по скуле и щекам и наконец коснулись разбитой губы. Я закрыл глаза, чуть приоткрыл рот. Хотелось зацеловать его ладонь в благодарность за ту нежность, что я получал в эти секунды. Но пальцы вздрогнули, и Костя убрал руку. Я открыл глаза.       Самому себе казался смешным и жалким в тот момент. И не хотел, чтобы он видел меня таким, поэтому просто сделал шаг назад… Холодная ладонь сомкнулась на моём запястье останавливая. Я вздрогнул. Вот он, тот электрический разряд, который так нужен был всё это время! Вот он! Вот он!       Я взглянул на его руку. Пальцы тонкие и длинные. Неосознанно дёрнул рукой, будто в попытке убежать, но он не отпустил. Пальцы сильнее вцепились в моё запястье и держали крепко, будто в этом заключалась вся Костина жизнь. Я перевёл взгляд на его лицо, понимая, что ещё немного и окончательно перестану соображать, что происходит. У меня уже срывало крышу. Сердце колотилось как бешеное, ноги налились свинцом. В голове слегка повело. Я переставал себя контролировать, просто не мог.       Видимо, проследив за моим взглядом, Костя опустил глаза на наши руки, охнул и тут же отпустил моё запястье. Поздно. Слишком поздно. Он вновь посмотрел на меня. Не знаю, какое у меня выражение лица, но он то ли от испуга, то ли от неожиданности сделал шаг назад и споткнулся о железный порог. Начал терять равновесие, и я неосознанно бросился за ним, чтобы не дать упасть.       Костя удержался. Я стоял перед ним в небольшом подъездном тамбуре, куда еле-еле доставал свет от лампочки. Дверь за нами захлопнулась с громким хлопком, разорвав подъездную тишину, словно выстрел стартового пистолета. И этот выстрел миллионами искр взорвал что-то внутри меня, дав свободу всему, что я надёжно запирал все эти полторы недели.       Костя отступил было ещё на шаг назад, но я быстро сократил расстояние между нами. Уже не думая, что делаю, обеими руками схватил его лицо. Сначала будто осторожно, а потом одним рывком приблизил к себе и накрыл чужие губы своими. Мгновенно.       Жадно. Резко. Отчаянно. Больно. Так, что зубы о зубы…       Костя среагировал не сразу. Его руки просто висели вдоль туловища, но затем, будто приходя в себя, он вдруг поднял их и попытался меня оттолкнуть. Это действие меня только разозлило. Я лишь крепче прижал его к себе. Не отпущу! Ни за что! Не отпущу!       И Костя, то ли сдаваясь, то ли начиная понимать, что происходит, вцепился в ворот моей кофты дрожащими руками и потянул меня на себя. Он цеплялся за меня, не давая отстранится. Цеплялся за одежду, словно я мог исчезнуть. Так, словно я был единственным плотом в огромном бескрайнем океане, а он тонул. И я тонул вместе с ним. И я цеплялся за него. И я боялся.       Сильнее! Ближе! Ещё ближе! Его пальцы путались в моих волосах. Это раззадоривало сильнее. Распаляло огонь. Жар, который разрастался одновременно в груди и там, внизу живота. Я не мог остановиться даже для того, чтобы сделать нормальный вдох. Дышал рвано, срываясь.       Где-то в голове мелькнуло набившее уже оскомину «Неправильно!» и тут же утонуло в биении сердца.       Поцелуй с металлическим привкусом — только начавшая заживать губа вновь треснула. Костя провел языком по ране, будто пытался её залечить, сердце бешено колотилось. И меня повело ещё сильнее. Хотя я и не думал, что такое вообще возможно. Хватая его за волосы, заставил запрокинуть голову. Он будто был готов к этому, подставил шею сам. В полутьме я видел, как бешено пульсирует артерия.       Я чувствовал его дрожь, которая передавалась и мне. Я терял контроль и уже не осознавал, что делаю. Мои пальцы скользнули под футболку. От касания к чужой коже сердце пропустило удар. Губами я впился в шею. Покрывал быстрыми, грубыми поцелуями, оставляя следы. Хотел перекрыть каждый кусочек кожи, где жёсткой хваткой его тогда держала чужая рука. Оставить на нём метку, как отчаянный крик, забирая его себе.       Вжался в него всем телом. Услышал сдавленный стон. Вновь впился губами в губы. Он подался вперед, потерся о меня вставшим членом. Дрожь моего тела начала нарастать. Она становилась настолько сильной, что мне было тяжело держаться на ногах. Я впечатал Костю спиной в стену, наваливаясь на него и прижимаясь так, чтобы он чувствовал и моё возбуждение тоже. Он вновь застонал мне в губы. Это была сладкая, почти невыносимая пытка.       Лифт с громким скрежетом остановился на этаже и двери открылись. Я отскочил от Кости. Голова кружилась. Он выглядел растерянным. Дышал быстро, часто. Смотрел на меня осоловевшим взглядом. Губы раскраснелись ещё сильнее, волосы в беспорядке, румянец покрыл кожу. Глядя на него, я сжал зубы, чтобы не наброситься вновь — из лифта уже кто-то вышел. Мимо нас проскочила молодая женщина. Подозрительно зыркнула и выбежала из подъезда, словно хотела поскорее убраться отсюда.       Мы стояли молча. Дыхание сбивалось. Мои руки сами собой сжались в кулаки. Подъезд вновь погрузился в тишину, стал пустым. Я посмотрел на Костю, который выглядел так, будто всё ещё не осознавал, что произошло минутой ранее.