Нокаут

      На следующий день телефон продолжал молчать. И через день — тоже. В голове смешались все чувства, которые только могли вообще поместиться во мне одновременно: тревога, злость, вина, стыд. По сути, одно и то же дерьмо, только с разными лицами. Они скакали вокруг, пиная и подтрунивая надо мной, словно мне и без этого мало было проблем.       Я, наверное, в сотый раз набрал номер Кости, но услышал знакомое «абонент не абонент». Со злости швырнул телефон на кровать, будто это он был виноват во всём, что сейчас происходит.       «Он просто не хочет отвечать», — писклявый внутренний голос дал о себе знать спустя довольно долгое время. — «Просто обиделся и всё».       Я сжал кулаки, закрыл глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Но ни один дыхательный ритм, ни одно упражнение не могло прогнать тот ком тревоги, который поселился внутри и теперь бултыхался в груди, больно ударяя по сердцу.       Каждое предположение, которое рождалось у меня в голове, разрывало на части. Я понимал, что начинаю себя накручивать, но остановить этот катящийся с бешеной скоростью снежный шар уже не мог. Он набрал скорость и теперь нёсся вперёд.       Руки постоянно дрожали. Дыхание то приходило в норму, то опять сбивалось, словно лёгкие сами пытались справиться с тревогой, раз я не могу это сделать.       Хотелось что-то предпринять, но каждое «что-то», которое рождалось в голове, казалось каким-то «слишком». Написать — слишком глупо, он не читает сообщения. Позвонить — слишком бесполезно, телефон недоступен. Прийти — просто слишком.       Только вот я понимал, что слишком было уже в зале.       И эта мысль только злила, всё сильнее и сильнее расшатывая нервы, словно старые прогнившие балки.       Я поднял глаза и уставился на горящую люстру. Её свет согревал, но одновременно с тем делал всё вокруг каким-то неживым, каким-то плоским. Будто не хватало чего-то ещё для того, чтобы комната, квартира, дом, да и сам город вновь обрели краски. Я сам стал каким-то монохромным, застывшим в ожидании, что кто-то придёт и скажет, что делать. Или хотя бы выключит этот мерзкий свет.       Я злился на себя, на Илью и на Костю, потому что он не понял, потому что не выслушал, потому что ушёл. Потому что эти чёртовы кексы, которые так и остались стоять на его кухне, мы не продегустировали. И эти самые кексы отчего-то злили больше всего.       Я вдруг понял, что оставил свою тетрадь с рецептами у Кости. Эта мысль одновременно вновь разозлила и рассмешила. Я нервно засмеялся, представив, как Костя в одного пытается приготовить что-то по рецептам, записанным там моим корявым почерком. Вряд ли он вообще сможет что-то разобрать в том, что там накарябано. А потом рассмеялся сильнее, потому что понял, что он, конечно же, просто не будет этого делать.       И эта оставленная на кухонном столе тетрадь будто давала какую-то надежду. Смешную, глупую, такую ненужную, но всё же надежду. Казалось, она была единственным предлогом, чтобы собраться и выйти из квартиры. Не поговорить, нет, а именно забрать то, что необходимо было забрать.       Я ещё немного посидел, глядя в одну точку. Всё пытался понять, надо ли вообще куда-то идти. На улице снова моросил дождь. Я открыл окно, вздохнул свежий воздух. Мысли постепенно начали приходить в какое-то подобие порядка.       Я вспомнил слова Никиты, что надо что-то делать, а не прятаться. Вот я и делаю. Я просто иду за тетрадью. Не чтобы оправдаться, а чтобы забрать. Забрать то, что моё. То, что не должен был оставлять.       Тетрадь. Я повторял себе это слово, пока собирался и искал куртку. Повторял, пока проверял заряд телефона и убирал ключи в карман. Повторял, пока дрожащими руками отпирал дверной замок. Повторял, чтобы просто не придумывать себе лишнего смысла там, где его не должно было быть.       Но сердце почему-то билось сильнее обычного. Будто знало, что я вру. Вру сам себе. Будто знало, что дело не в тетради, не в рецептах.       Тихий подъезд выглядел мрачно, словно это какой-то сложный и извилистый путь на дороге к финишу. Я застыл перед дверью, прислушиваясь к себе, затем коротко выдохнул и сделал первый шаг, боясь передумать. Быстро сбежал по лестнице и толкнул подъездную дверь.       Лицо сразу же обдало холодным воздухом, и это заставило почувствовать себя немного лучше. Из разума ушло какое-то опьянение, и теперь я мог отчётливо размышлять. И всё равно я застыл как вкопанный под подъездным козырьком. Сомнения никуда не уходили. Сердце всё ещё продолжало стучать.       Особо сильный порыв ветра забрался под ворот куртки, заставляя поёжиться. Я натянул капюшон и всё же сделал шаг вперёд, выходя под дождь. Первые же косые, холодные капли дождя ударили в лицо, будто предупреждая, останавливая. Я непроизвольно зажмурился, делая ещё один шаг.       Кроссовки скользнули по мокрому асфальту. Надо было подождать. Пока дождь пройдёт. Пока утро настанет. Пока на улице будет потеплее.       Я вернулся под козырёк. Достал ключи, повертел их в руках. Затем опять развернулся и шагнул под ливень.       Стоя под дождём и слушая, как он барабанит по ткани капюшона, я искал смысл. Смысл не для того, чтобы идти. Я искал смысл, чтобы остаться. Чтобы спрятаться, убежать и не пытаться исправлять то, что сам же и натворил.       Я посмотрел на мокрый асфальт, на пузыри в лужах, поднял взгляд на фонари, подставляя лицо под льющуюся с неба воду. Я чувствовал каждую каплю, стекающую по коже.       И понял — я боюсь. Не дождя, не холода. Я боюсь встретиться с ним лицом к лицу. Боюсь посмотреть в его глаза и увидеть там боль. Ту боль от предательства, которую я сам ему причинил. А больше всего я боюсь того, что мне действительно придётся признать, что я виноват.       Бояться проще, чем признавать, что пора исправлять свои же ошибки.       Бояться тише и спокойнее, чем решать проблемы.       Для того, чтобы бояться, не нужно искать силы.       Но бояться — это не решение.       Сомнение всё ещё било в рёбра, будто отталкивая назад под козырёк. Туда, где тепло, светло от лампочек и нет дождя. Следующий шаг дался сложнее предыдущего. Я обошёл лужу, взглянув в изуродованное отражение оконного света в ней.       Удары воды в лицо заставляли жмуриться. Косые струи заливались под капюшон, за ворот куртки. Капли стекали по щекам, шее и даже спине. Я шёл, и с каждым моим шагом образы в лужах становились более чужими и исковерканными. Я поймал себя на мысли, что уже наступаю в лужу, даже не пытаясь её обойти — кроссовки итак промокли. Мои ноги ломали моё же отражение, которое я не узнавал. Брызги от шагов расплёскивались в стороны, разбивая мой образ в мокром асфальте.       Ветер задувал под куртку, ударял резкими порывами в попытке остановить и отбросить назад.       Взглянул на своё отражение в какой-то витрине. Не узнал. В стекле отражался совершенно чужой, незнакомый мне человек. Он шёл, сгорбившись, словно на него падали не капли воды, а огромные, тяжёлые камни. Человек в отражении нерешительно постоял, глядя на меня, пока я разглядывал его, а затем резко расправил плечи, выпрямил спину.       С каждым шагом я становился всё увереннее. Даже дождь словно отступал, пропуская меня, не мешаясь. Отражения в лужах с каждой минутой были всё менее и менее знакомыми. Своего лица на них я не видел. Они были искорёжены, поломаны. Рябь воды вытягивала мой образ, разбивала его, словно он не должен был быть цельным.       В воде уже не было ничего от меня. Там остались лишь какие-то обрывки чего-то смутно знакомого. А ещё тень. Какая-то тень, мелькнувшая рядом, но растворившаяся быстрее, чем я смог её уловить. Только тяжёлый, словно уставший вздох.       Незаметно для меня шаг сменился на бег. Кроссовки хлюпали. Капюшон слетел, но я даже не попытался его поправить. Я бежал, стараясь не смотреть, не ловить своего эха в воде и стёклах витрин. Я бежал, словно это было единственным, что могло сейчас спасти мою жизнь. Будто от этого вообще зависело всё благополучие мира.       В какой-то момент поскользнулся, но поймал равновесие. Устоял. Остановился. Вновь выхватил взглядом своё отражение в луже. Оно там, внизу, — уверенное, чёткое. Чужое, но одновременно моё. Оно ждёт. Нетерпеливо, словно бросая вызов. Ждёт, когда продолжит путь. Ждёт, словно это я его удерживаю. Оно ждёт моих шагов, чтобы двигаться дальше.       Я поднял голову. Дождь закончился. Выдохнул. Шумно, разом избавляясь от всего кислорода, что был в лёгких. Постоял с секунду с закрытыми глазами и наконец набрал воздух в грудь. Свежий от дождя. Холодный. Почти чистый. Открыл глаза и рванул с места.       Затормозил лишь когда увидел дом. Сбавил шаг. На мгновение даже показалось, что вернулось сомнение. Но я одним махом отбросил неуверенность, просто продолжая идти. Сердце колотилось, дыхание сбивалось после бега. Но казалось, что, если я остановлюсь просто для того, чтобы отдышаться, произойдёт что-то непоправимое.       Поэтому я шёл. Уверенными, чёткими шагами шлёпал прямо по лужам, уже не вглядываясь ни в отражения, ни в образы, которые всё равно не смог бы разобрать. Всё, что раньше было в них, осталось позади.       Двор встретил тишиной и ярким светом в окнах многоэтажек. Прохладный после дождя воздух неприятно холодил тело под мокрой одеждой. Я поёжился и поднял голову в поисках нужных окон. Свет не горел. Мышцы напряглись.       Я стоял посредине двора, не решаясь сделать шаг дальше. Боялся, что это всё окажется бесполезным. Окажется, что его вообще нет дома, что тетрадь мою он выкинул, что всё, ради чего я сюда шёл, просто рассыплется в одно мгновение, как только я увижу его глаза.       Присел на мокрую лавку и продолжил смотреть на нужные окна. Тёмные, словно глазницы пустого черепа. Иногда бросал взгляд на подъездную дверь. Несколько раз ноги напрягались, будто собираясь встать и идти, но каждый раз я одёргивал себя.       Я опустил голову. Вид окон обливал меня одиночеством, и смотреть на них становилось невыносимым. Да и шея затекла. Дышал ровно, словно пытаясь найти в себе что-то, но не находил. Не понимал, почему не могу идти дальше. Почему тело внезапно стало чужим, неподатливым…       Домофон пикнул. Я вскинул голову. Дверь открылась. Подталкиваемый какой-то странной надеждой, я вскочил с лавки и неосознанно сделал шаг вперёд. Но тут же остановился — не Костя.       Илья зевнул, со скучающим видом осмотрел двор. Его взгляд скользнул по мне, и губы начали расползаться в ядовитой ухмылке. Стараясь не выдать своего волнения, я направился к нему.       — Рома!       Голос приторно-сладкий, словно он встретил старого друга, которого не видел очень много лет. Я сжал ладони в кулаки.       — Какого хуя ты тут делаешь? — прохрипел я сквозь зубы.       — Всего лишь показываю Костику, кто на самом деле с ним рядом, — он ухмыльнулся, и я так и не понял, он сказал это о себе или имел в виду меня.       — Та хуйня, что ты сделал…       — А что я сделал? — Илья перебил меня, убирая руки в карманы. — Знаешь ли, Рома, — он сделал шаг вперёд, — конечно, всем нравится жить в иллюзиях. Особенно, когда правда такая… неудобная. Но это не значит, что надо подпитывать эти самые иллюзии.       — Завали ебало, — рыкнул я.       — А что такое? Боишься, что я окажусь прав? — он говорил спокойно, медленно. Словно по капле отцеживая яд прямо мне в глотку. — Дай угадаю: ты что-то сделал, а теперь осознал и примчался сюда пожалеть его? Типа, герой, которого Костя заслужил?       — Заткнись! — ногти впились во внутреннюю поверхность ладоней.       — Хочешь извиниться перед ним? Сказать, что всё понял? Сказать, что ты не такой?       В груди что-то щёлкнуло. Я отступил на шаг назад, но продолжал смотреть на Илью.       — Осторожнее, Рома, — он усмехнулся. — Наделаешь глупостей, о которых пожалеешь.       — Ты так говоришь, — процедил я сквозь зубы. — Будто знаешь, что случилось.       — Ты накосячил и теперь примчался сюда заглаживать вину, — Илья пожал плечами. — Что ещё тут надо знать?       — Нахуя ты это сделал?! — голос дрогнул, я услышал в нём какую-то странную обидную беспомощность.       — Милый ребёнок, — Илья ухмыльнулся. — Косте пора возвращаться домой. Он заигрался в самостоятельного мальчика.       — Блядь, да что за хуйню ты несёшь? Ты вообще слышишь себя?!       Илья промолчал, вновь растянув губы в улыбке. Он смерил меня презрительным взглядом и резко отвернулся.       — Можешь идти, — махнул он рукой, словно разрешая. — Хотя дверь он не откроет.       Он сделал несколько шагов и скрылся за углом. Я было рванул в сторону подъезда, взгляд скользнул по окнам. На секунду показалось, что я видел там силуэт. Восьмой этаж. Конечно, это невозможно, но… Я остановился. Внутри всё напряглось, мышцы стали каменными. Дыхание сбилось. Раздражение, гнев и та беспомощность, которые накрыли меня во время разговора с Ильёй, требовали выхода наружу, раздирая меня изнутри.       Я развернулся и кинулся догонять Илью.       — Стой, сука!       Илья остановился, развернулся и уставился на меня, словно на психа, сорвавшегося с цепи.       Я не думал.       Первый удар пришёлся в челюсть. Короткий, резкий. Он не успел увернуться. Второй — в плечо, третий — в живот.       Я не видел, куда бью. Удары сами находили себе цель. Внутри всё кипело от напряжения. Хотелось выплеснуть это всё разом, чтобы он почувствовал. Чтобы понял!       — Ты… совсем ебанулся? — Илья шатнулся от очередного удара, прикрываясь руками.       — Заткнись, блядь! — выкрикнул я, нанося удар за ударом. — Просто заткнись, сука!       Он упал. Но это меня не остановило. Я с криком подскочил к нему, упал на колени и продолжал бить. Ещё один удар попал в нос.       Под кожей всё кипит. Я плавлюсь от жара, словно по венам течёт лава вместо крови. А в голове голос. Тихий, спокойный. И он шепчет: хватит, пожалуйста, остановись.       Я отпрянул. Илья закашлялся.       — Ещё раз вытворишь такую хуйню — убью нахуй! — прошипел я ему в лицо и поднялся, отряхивая колени.       Илья только хмыкнул, как-то странно сверкнув глазами. Попытался встать.       — К шлюхе своей иди. Он уже…       Я не дал ему договорить. Просто пнул в бок куда придётся, лишь бы он заткнулся. Он хрипло засмеялся, хватаясь за ушибленное место.       Всё тело трясло. Я ещё секунду посмотрел на Илью, затем развернулся и направился к дому.       В домофон звонить даже не попробовал. Просто дёрнул на себя дверь, которая с громким звуком открылась. Про лифт не вспомнил — взбежал на восьмой этаж, перепрыгивая через ступеньки. Около двери остановился. Прислушался. Тишина…       Я нажал на кнопку звонка.