avalanches

И так проходит некоторое время. Довольно много времени, вообще-то: девять лет. И за эти девять лет Тэхен не раз еще валяет Чонгука в грязи, в шутку и не очень, и Чонгук не отстает — то и дело учит Тэхена новым словечкам, что сами собой слетают с губ в разгар очередной ссоры. Он и сам порой удивляется, что так много знает — казалось бы, откуда достопочтенному молодому господину такого набраться? За девять лет они не раз еще ссорятся и мирятся, и первое время — лет пять — Тэхен не устает твердить, что «Чонгук еще просто слишком маленький, чтобы понимать такие взрослые вещи». О каких «взрослых вещах» идет речь? Это Тэхен и сам не знает, но два года разницы — весомый аргумент в любых спорах. «Старших надо уважать» и все такое. Но потом это все проходит, и ссоры, кстати, тоже — они становятся, скорее, редким исключением. Проходит девять лет, и Чонгук с Тэхеном привыкают друг к другу. Они все еще дерутся и валяются по земле, но теперь смеясь и крича, а еще так, чтобы никто не заметил, ведь оба — сыновья достойнейших родителей, которым не престало так себя вести. Все, что они делают, регламентируется возрастом — они оба учатся, пусть теперь и не вместе, и принимают участие в общественной жизни столицы. Чонгук помогает Тэхену с каллиграфией и японским, тот же учит его английскому, и все это заходит так далеко, что у Чонгука уже и акцент пропадает — он не стесняется говорить в широких кругах и даже пользуется определенной популярностью в светском обществе. Чего там, они оба пользуются — оба быстро говорят на трех языках, особенно востребованных в регионе, оба прекрасно подкованы по части манер, оба великолепно образованы. В полезных связях нет недостатка, и они оба знают, что будущее в порядке — и пусть международная обстановка в последнее время накалена, англичанам, что приезжают из Японии, в столице нет отбоя, и мальчики не теряются. Но во всей рутине дней и сменяемости лиц они все равно остаются друг для друга негласным приоритетом. Они никогда не договаривались, что будут лучшими друзьями, но ими являются — после всех передряг и ссор они остались сами собой. После всех этих лет им все еще интересно друг с другом. И, вспоминая порой, как познакомились, они оба смеются — сейчас что-то такое кажется запредельным, будто из сказки о других людях и другой стране. Изменилось многое — изменилось все. Тэхен изменился — по мнению Чонгука, к лучшему. И Чонгук тоже изменился очень сильно. Он и в детстве много читал, но теперь это стало главным занятием — по учебе и нет, он глотает книгу за книгой, ненасытно двигаясь к своим истинам, к своей неповторимой субъективности. Познавая книги, он познает себя, а познавая себя, познает и мир. Так это и работает. Постепенно он становится самостоятельной единицей, и значение родителей отступает на второй план — перед ним новая жизнь, полная открытий. Он — представитель нового поколения, того, что открыто всему миру — того, которому консервативность родителей кажется нелепой и ограниченной. Чонгуку семнадцать, и многое еще предстоит узнать, и многие выводы еще предстоит сделать. Но кое-что он открывает для себя довольно рано и слишком однозначно — до того, что этим даже не хочется делиться. Он не решает, но находит это в себе, как спрятанную деталь, что всегда шла в комплекте, просто раньше не замечалась. «Это» — что-то бесформенное, как вата, но теплое и приятное, до того, что при одной только мысли внутри становится хорошо и спокойно. «Это» — ощущение тотальной правильности, будто он, Чонгук, только для этого и был создан. «Это» — понимание, что Тэхен — предмет воздыханий отнюдь не дружеских. Тэхен — тот, кого Чонгук любит, и это понятно уже давно — лет так с шестнадцати, а может и раньше. Словом, около года. На то, чтобы понять и принять это, у него ушло несколько месяцев изнурительного, убийственного самокопания — внутренней борьбы с общественными нормами и ожиданиями. Одержав над ними победу, он, правда, никакой легкости не ощутил — кажется, все стало только хуже. Чонгук слишком много книг читает, не зная, что это еще никого до добра не доводило. Чонгук слишком много чувствует, не понимая, что это и книги — сочетание ядерное. Да что там, слова «ядерное» еще не существует, и понимания природы ядер — тоже. И если Чонгуку повезет, он узнает его не скоро — лет так через сорок пять, после проб атомных бомб над Хиросимой и Нагасаки. Он узнает, если повезет очень сильно. Эта «маленькая» деталь — чувства к Тэхену — единственное, что омрачает солнечные будни Чонгука. Даже обострение конфликтов ближайших империй его так не трогает. Конечно, никто, кроме него, об этих чувствах не знает и не узнает никогда. Чонгук слышал истории и знает, что бывает с теми, кто смеет о таком заикаться. Раньше было по-другому, но вместе с западными людьми приходят и западные традиции, и эта тема становится табу. А насчет конфликтов — это так, временно же. Все проходит, и они пройдут. Тэхену он, впрочем, этого тоже не сообщает — как будто его это и не касается. Чонгук знает, что Тэхен не станет его осуждать, но не рассказывает все равно. Сама мысль об этом страшит, и хочется откладывать трепетное признание как можно дальше — вдруг наваждение пройдет и говорить не придется? Не может же это длиться вечно? Пока, впрочем, не проходит, и Чонгук мучается изо дня в день. Человек порой бывает чрезвычайно изобретателен в усложнении своей жизни. В один из мучительных осенних дней они вместе выбираются в город. Им обоим нужны костюмы на прощальный вечер Сокджина, который в качестве одного из представителей отбывает в Англию. За эти годы он добился выдающихся успехов. В основном, конечно, из-за связей отца, но это было бы невозможно, если бы он не работал днями напролет. — Почему мне смешно от Сокджин-хена? — хмыкает Тэхен. — Феноменальный успех в растрачивании жизни на ерунду и пустяки. Канцелярская выверенность мышления и ничего за ней — только бы собой не быть. С этими словами он первым заходит к портному, чья мастерская находится на одной из главных улиц города — все так оевропеизировались, что ездить на дом для снятия мерок — теперь признак дурного вкуса. Но у Тэхена с Чонгуком времени навалом, и торопиться некуда. Чонгук проходит следом в просторное, но не слишком освещенное помещение. Их родители тоже сдружились за эти годы, и, хотя общественное положение семьи Ким существенно выше, они часто пользуются услугами одних и тех же мастеров. И то, что они все теперь только в костюмах и ходят — тоже влияние семьи Ким. Костюмы редко носит кто-то, кроме иностранцев и высшего чиновничества. Разумеется, о детях обыкновенно даже речь не заходит. Все друг друга знают давно, так что старый портной с улыбкой кланяется и сообщает, что ждал их. Первым на табурет для снятия мерок вступает Тэхен, Чонгук опускается в кресло рядом и ловит прилетающий в него пиджак. Тэхен важно глядит сверху вниз, и Чонгук говорит, положив ногу на ногу и сложив пальцы в замок: — Я, все-таки, не согласен. — С чем? — не понимает Тэхен и вытягивается, когда портной измеряет рост. — Мне кажется, это, наоборот, здорово. Что он так старается и так много делает для того, чтобы что-то из себя представлять. — Для того, чтобы из себя что-то представлять, так стараться не нужно, — возражает Тэхен. — Это просто деятельность ради деятельности. Чтобы со стороны казалось, что он очень занят. Потому что выглядеть занятым всегда заслуживает уважения. — Чьего уважения? — хмурится Чонгук. Сокджин совсем не производит впечатление человека, которому нужно добиваться чьего-то уважения, да еще и так рьяно. — Чьего-чьего, — Тэхен поднимает руки, чтобы портной сделал замер грудной клетки. — Отца, в первую очередь. Он же только за ним и повторяет. — И в том, чтобы поехать именно в Англию — тоже? — Не, думаю, нигде больше он попросту никогда не пригодится, — фыркает Тэхен. — Это еще почему? — удивляется Чонгук. — Потому что он ничего не умеет, кроме английского, — на этом Тэхен закрывает глаза, застыв с серьезным лицом. И, может, дело не в Сокджине, а в том, что он попросту завидует брату и сам бы хотел быть распределенным куда-нибудь на запад. Но он не только не состоит на государственной службе, но и вообще ничего не делает для того, чтобы оказаться где-либо. Чонгук улыбается. Очевидно, что за недовольством Тэхен прячет обиду. Чонгук вообще давно понял, что Тэхен чувствует себя чрезвычайно неуверенным по поводу этого. В конце концов, он второй сын, и его постоянно сравнивают со старшим братом. Чонгук и сам бы из обыкновенного протеста ничего не делал. Портной берет мерки рук Тэхена, Чонгук берет мерки его характера. Чонгук не знает Сокджина так близко, но с Тэхеном все равно не согласен — ему нравится старательность хена и упорство, с которым он добивается служебных постов. С самого детства Чонгук хотел походить на него, когда вырастет — хотел до него однажды дотянуться. «Однажды» — слово ключевое, ведь для того, чтобы до кого-то дотянуться, надо уже сейчас начать хотя бы потягиваться. Но Чонгук оставляет это на будущее — ту волшебную пору, когда на все желаемое наконец-то найдется время и силы. Он знает, что однажды станет успешным и влиятельным человеком, но ничего конкретного по этому поводу пока не делает — гораздо интереснее целыми днями страдать фигней с Тэхеном. Это никогда не надоедает. Портной заканчивает с мерками Тэхена довольно быстро, и тогда наступает очередь Чонгука. Они меняются местами, и теперь Тэхен смотрит на него снизу вверх из кресла, уложив на коленях их пиджаки. — Только не смотри резко, — говорит он. — Напротив, справа, у лавки с корзинами. Два джентльмена, которым там явно нечего делать — такие корзин не покупают. Чонгук оглядывает улицу и вскользь задерживает взгляд на мужчинах. Они ухожены и хорошо одеты, делают вид, что обсуждают что-то, но один, повыше, глядит прямо на ателье, и Чонгук чудом не пересекается с ним взглядом. Тэхен прав: покупать корзины — дело крестьян и слуг. — Это мои или твои? — спрашивает Чонгук, проходясь взглядом по улице. Вроде, на сегодня все — никого больше не видно. — От моих мы бегали на прошлой неделе, так что, наверное, твой папа постарался, — Тэхен со смешком сползает в кресле. Он улыбается, как хитрый лис, и Чонгук уже знает, что за этим последует. Он вытягивает руки, чтобы портной взял мерки для рукавов. — Знаешь, они должны нам это засчитывать по гимнастике, — говорит Чонгук. — На занятиях у меня спринт никогда не выходит. — У нас уже нет гимнастики, — ехидничает Тэхен. — Ой, посмотрите на него, — Чонгук закатывает глаза и хочет было скрестить руки на груди, как портной его останавливает. — Взрослый какой, а. — Ладно, тебя это тоже скоро ждет, всего год остался. Надо было раньше думать о том, чтобы засчитывать… — Почему они никак от нас не отвяжутся? — хмурится Чонгук, переводя взгляд с окна на Тэхена. — Сто раз же объясняли… И не только объясняли, и показывали тоже… — Опасные времена, страна на пороге войны, бла-бла-бла, — отвечает Тэхен. — Думают, что мы за себя не можем постоять, — на это Чонгук усмехается, но Тэхен продолжает: — Я, честно, и сам не знаю, можем ли… Но на нас никто никогда не нападал, и эта слежка — просто… Как это… Нарушение пространства? — Личного пространства, — помогает Чонгук, глядя, как портной берет мерку для брюк. — Да, как будто они хотят знать, что мы делаем, круглосуточно. — Такая у нас насыщенная жизнь, Чонгук-а… — мечтательно тянет Тэхен. — Вот только думаю об этом и сам себе завидую, — Чонгук только грустно поджимает губы, и Тэхен добавляет: — От ваших, правда, бегать очень уж утомительно — твой папа нанимает лучших военных. — У нас нет даже просто хороших военных, как среди них могут оказаться лучшие? — фыркает Чонгук. — Ну-ну, — Тэхен качает головой. — И где твой патриотизм? — Да вот, куда-то закатился, сейчас поищу… — Чонгук спускается с табурета и забирает у Тэхена свой пиджак. Тэхен улыбается, а потом тоже поднимается и одевается. Они благодарят портного, договариваются о следующей встрече и наконец оказываются на улице. На ней шум и гам, полным-полно людей — как на рынке. Впрочем, весь центр — это и есть один огромный рынок, где всегда очень много людей. — Где встретимся? — тихо спрашивает Тэхен, не смотря в сторону наблюдателей, с которыми они теперь стоят на одном уровне. — Давай у западных ворот, там еще не были, — отвечает Чонгук, стараясь особо не артикулировать. — Хорошо, тогда минут двадцать? — А что, в пятнадцать Ким Тэхен уже не уложится? — дразнит Чонгук и получает ожидаемую реакцию: — О, это мы еще посмотрим, — Тэхен самодовольно задирает нос. — Да, посмотрим, — Чонгук улыбается, ведь Тэхен всегда на такое ведется. — Ну, что, раз… — Два… — Три! — произносят вместе и срываются с мест. Синхронно, в противоположных направлениях. Схемы всегда разные, но этот элемент уже хорошо отточен. Не оборачиваясь, Чонгук несется вдоль стены, искусно лавируя между пыльными потоками людей, навьюченных сосудами, корзинами, подносами, сумками, детьми. Он уже так хорошо натренировался за последние месяцы, что вслед ни одной реплики не прилетает — Чонгук никого серьезно не задевает, но вот его преследователь — явно, судя по тому, сколько ругани приходится на него. В конце концов и она остается позади, и уже в несколько поворотов по центральным кварталам Чонгук отрывается от погони и юркает в узенький проход между жилыми домами, не оставляя бедному надзирателю ни шанса. В последнее время такие случаи участились до того, что бегать от охраны приходится чуть ли не каждую неделю. Родители переживают и поэтому регулярно кого-то пытаются к ним приставить, не понимая, что это не работает. Чонгук знает, что их обоих дома ожидает нагоняй, но если это — цена за свободу, то Чонгук готов ее заплатить. И дело не в том, что они делают что-то запрещенное. Нет. Дело в принципе. Они не хотят, чтобы кто-то следил за ними и контролировал каждый шаг. К западным воротам он теперь направляется неспеша, иногда здороваясь с горожанами — главное, что не по основным улицам. У него нет цели прийти первым. Напротив, он делает все возможное, чтобы прийти вторым. И у него получается: когда он оказывается на месте, Тэхен уже стоит, прислонившись к каменной стене, явно скучая. Но когда Чонгук приближается, на его лице появляется триумфальная улыбка. — Вот видишь, — хмыкает он. — Пятнадцать — для Ким Тэхена не проблема. — Вижу, — с улыбкой соглашается Чонгук и тоже прислоняется к стене. Заходящее солнце играется волосами Тэхена, и Чонгук замирает, глядя на него — с детства его волосы потемнели совсем немного, они все такие же русые и все так же выделяют Тэхена из всех. Он — единственный мальчик с такими золотыми волосами на всю империю, и у Чонгука что-то внутри сжимается в трепетном восторге. — В каких облаках ты витаешь? Я ждал минут десять, — Тэхен возмущенно прерывает его рассуждения, и Чонгук моргает несколько раз, чтобы прийти в себя. Действительно, что это за облака? Самые лучшие, в каких только можно витать, по мнению Чонгука. — Долго петлял, отрываясь, — тут же придумывает он без зазрений совести — не говорить же, что он специально старался прийти вторым. Тэхен не поймет и придется объяснять. А к этому Чонгук пока не готов. — Ох, они становятся все изобретательнее, — с пониманием вздыхает Тэхен. — Интересно, нас оставят когда-нибудь в покое? — Не в этой жизни, — смеется Чонгук. Он опускает веки, запрокидывает голову и тяжело вздыхает. Если однажды им и удастся оказаться в покое, то это когда все забудут об их существовании. — До следующей еще так долго, — плаксиво выдыхает Тэхен, тоже встречая стену затылком. — Это точно, — соглашается Чонгук. До следующей жизни еще целая эта — бесконечно долгая, бесконечно молодая. Они стоят так какое-то время, давно уже придя в себя, но все еще не двигаясь. Как будто нужно было сбежать от всего мира, чтобы понять, что им нечем заняться. Но потом Чонгук предлагает пойти к нему, и Тэхен соглашается — они проводят вместе почти все время, свободное от учебы и семей, и в предложении нет ничего странного. Они все время остаются друг у друга, и все уже давно к этому привыкли. И тогда они выдвигаются в сторону дома пешком, по обычной дороге, вместе с крестьянами и рабочими. Родителям бы это не понравилось, да и дорога такая занимает много времени, но им все равно, потому что они бредут вместе и болтают о книжках, которые читают, о современной политике и о днях минувших, и этот обоюдный интерес друг к другу перевешивает любые неудобства. Весь вечер они зависают в семейной библиотеке поместья Чон, и на следующее утро Чонгук помогает Тэхену донести книги — такие современные детки, они не просят слуг о помощи и со всем справляются сами. И когда они оставляют их в небольшой стеклянной оранжерее, Чонгук себе цепляет одну из английских книг Тэхена — так у них работает этот культурный обмен. Некоторое время они валяются вот так вместе в одеялах, разглядывая то книжки, то коллекцию бабочек Тэхена, то плющ на потолке — это не так важно, если разговор никогда не заканчивается. И Чонгуку хотелось бы лежать вот так вечно, особенно когда Тэхен берет выбранную им книжку и начинает читать ее. Что-то о путешествиях и о Гамбурге — одном из этих одинаковых европейских городов. Тэхен со своим выверено-правильным английским произношением читает так, что можно даже не вникать в сюжет, а просто слушать. И он слушает. И, кажется, даже проваливается в сон на несколько минут, потому что резкий толчок в плечо заставляет дернуться. — Совсем не слушаешь, а, — Тэхен цокает и качает головой в притворном недовольстве. — Было так интересно, что… — Ты заснул, — Тэхен захлопывает книгу и кладет ее Чонгуку на грудь, и тот обнимает ее руками. — Ладно-ладно, сам почитаешь. Всегда лучше понимается, когда сам читаешь, а не слушаешь. Чонгук согласно кивает, приходя в себя — ну, точно заснул, а теперь возвращается к реальности. Книжка, наверняка, очень интересная — ее недавно передали прямиком из Англии вместе с очередным иностранным гостем. Но Тэхен — фактор из разряда отвлекающих. А потом они берут лошадей и покидают поместье — галопом по полевым дорогам на запад, за город, за предместья — к морю. Это долго, изнурительно и опасно — выбираться вот так из столицы навстречу волнам, так что они нечасто делают что-то подобное. А если и делают, то остаются потом на ночь. Но сегодня они выехали достаточно рано, чтобы вернуться засветло, и Чонгук в непонятном восторге скачет следом за Тэхеном, не думая, как мало людей в стране могут позволить себе такое посреди дня — он не думает ни о чем, ведь все перебивает шум ветра в ушах и вид Тэхена, что скачет чуть впереди. Они — привилегированные счастливцы, которым повезло родиться в состоятельных семьях. Но они не думают о себе в таком ключе, и единственное, что имеет значение — сбежать из города, сбежать ото всех. От всего мира сбежать вдвоем, ведь никто больше ничего не понимает. Через пару часов они достигают финиша — Желтого моря, тихие волны которого мерно набегают на берег. Ближайшая деревенька рыболовов находится в соседней бухте, вверх по побережью, так что здесь они одни, и весь этот песчаный берег — только для них. Они переходят на шаг, почти одновременно спешиваются, привязывают лошадей к ближайшей массивной коряге. — Спорим, я тебя и на этот раз сделаю, как вчера? — с ухмылкой интересуется Тэхен, поспешно расстегивая манжеты своей дорогой английской рубашки. — На что спорим? — Чонгук быстро стягивает с себя штаны и тоже принимается за рубашку. — На торжественную речь на этом вечере Сокджина, — отвечает Тэхен, скидывая ботинки. — На такое ты меня не выведешь! — Чонгук старается не отставать, ведь в том, чтобы толкать речь перед доброй сотней людей, мало приятного. — Посмотрим! — только и бросает Тэхен, срываясь с места. Нечестно! И Чонгук тут же порывается за ним, на пару секунд отставая. Ведь они только это и делают — носятся наперегонки, как дети малые, а еще иногда дерутся на деревянных мечах, вечно сражаясь за какое-то мнимое звание победителя. И в этот момент весь мир сводится до одной-единственной цели; на сей раз — моря впереди, и они вбегают одновременно, и плюхаются в теплую воду вместе, крича и смеясь. Весь остаток дня они будут возвращаться к этому, убеждая друг друга, будто один из них был первый, и Чонгук будет молчать, уверенный в себе, и Тэхен обидится на какие-нибудь полчаса, изрядно преувеличивая как значение спора, так и важность собственного мнения. Но потом все снова наладится, потому что всегда налаживается, и система уже отточена до совершенства. Они так дорожат друг другом, что постоянно идут на уступки. Но это потом, позже — сейчас оба плещутся в соленой воде нагие, брызгаясь и стараясь потопить один другого. Они наслаждаются, не помня значения слов «время», «манеры» и «обязательства», ведь друг с другом могут быть настоящими и не думать о том, как это выглядит со стороны. И Чонгук, более развитый физически, поддается, зачастую не отдавая себе отчета — он заботится о Тэхене, не задумываясь. Да и о чем тут еще задумываться? Все и так до боли очевидно. Для своего времени Чонгук понимает слишком много — проще было бы Тэхена не любить. Но, к сожалению, это не то, что когда-либо зависело от его осознанного выбора. И пройдет еще некоторое время, прежде чем он поймет, насколько проще было бы не любить Тэхена. Но он пока не думает об этом — пока все слишком хорошо, чтобы чем-то подобным озадачиваться. Они вместе, в этом волшебном, солнечном «сейчас», и больше ничего не нужно.