avalanches

Дом Тэхена становится его домом, и от этого становится спокойнее. Как будто все наконец складывается в единый нарратив и больше не надо прилагать усилия, чтобы соединять части собственной жизни воедино. Они стараются жить тихо и неприметно, но Чонгук иногда все-таки сбивается на рассуждения о том, как было бы интересно устраивать приемы в такой центральной квартире. У них обоих много знакомых из столичной молодежи, но ни с кем не тянет сближаться и, тем более, устраивать вечеринки. — Может, это мы слишком много требуем? — интересуется Чонгук, глядя, как Тэхен затягивается. Снова мундштук — почти гротескный элемент с оглядкой на нынешнюю повседневность. Что-то со страниц Флобера, выходящих за рамки времени и истории. Они сидят за столом после завтрака, ноги Тэхена лежат на коленях Чонгука, и тот поглаживает его щиколотки. — Или слишком мало, — Тэхен пожимает плечами. — Смотря, кто берется судить, — и, отвечая на недоумевающий взгляд, объясняет: — Я точно не стал бы уверять себя, что неинтересные люди мне интересны. Такой самообман ни к чему хорошему не приводит. — Так-то оно так, но социальные связи никто не отменял, — Чонгук качает головой. — Для них не надо дружить или «сближаться», — парирует Тэхен и выдыхает дым в сторону открытого окна — он знает, что Чонгук не любит запах. — Для них достаточно ходить на работу. — «На работу» — звучит интересно, — хмыкает Чонгук. — Пора над этим задуматься. — Да уж… Какие-нибудь идеи? — Я ничего не умею, — Чонгук пожимает плечами. — Но всегда можно научиться работать руками, да? — «Руками»? — Тэхен аж закашливается. — Ты серьезно сейчас? — Меня не возьмут на службу ни в одно министерство. Отец ясно дал это понять. — Чонгук, ты свободно говоришь на трех языках, — Тэхен тушит самокрутку и поднимается, чтобы закрыть окно — на улице зима, и становится прохладно. — Не говоря уже о том, что ты — японский офицер! — Я не хочу работать на японскую армию, — отмахивается Чонгук. — А корейцам я не нужен. — В тебе говорит твой отец, — Тэхен склоняется к нему. — Твой отец, который живет прошлым. Времена изменились, Чонгук-а. Даже сам император теперь тебе не указ, ведь у тебя есть японский статус. Это — уже совсем другое. — Ты так думаешь? — Чонгук глядит на него снизу вверх с сомнением. — Ведь и японцы не принимают меня от того, что я кореец. — Ты обобщаешь, и в этом основная твоя проблема, — улыбается Тэхен, снова садясь напротив. — Некоторые японцы принимают тебя — так у тебя и появилось это звание. Как много корейцев-офицеров японской армии ты знаешь? — Ни одного, — говорит Чонгук, думая о Юнги. О том, как и где он сейчас может быть. — Но я слышал о них. — А значит, дело за малым, — Тэхен почти сияет. — Дать им услышать о себе! Чонгук не доверяет этому плану, но соглашается. Он все еще чувствует себя оторванным от реальности в том, что касается всех этих формальностей и проявления себя в системе. Где этот баланс между покорностью и самовыражением? Тэхен говорит, что военными государство не ограничивается, а потом обещает с кем-то переговорить на работе — он сам недавно устроился клерком в газету. Он — всего лишь мальчик на побегушках, но в шутку называет себя журналистом и важной шишкой. Чонгук подыгрывает. Он знает, что Тэхен мог бы пойти по следам отца и брата в министерство иностранных дел и добиться успеха, если японцы это самое министерство не расформируют. Но Тэхен, будто вопреки семейной истории, хочет всего добиться сам, и в этом Чонгук понимает его — он хорошо помнит, как ему самому казалось недостойным почивать на лаврах родительской славы. Чонгуку сложно верить Тэхену в этом, потому что сам он родился и вырос в среде военных — он плохо себе представляет, как устроена гражданская служба — в семье это всегда называлось несерьезным. Живя отдельно от семьи, Чонгук отходит от таких однобоких суждений и не перестает удивляться тому, как легко люди — и целые семьи и роды — красят мир в черное и белое. Откуда и зачем это берется? Давно ведь уже нет необходимости выживать… Чонгук не верит в успех этого предприятия, но Тэхен и правда «переговаривает» с кем-то, и результат не заставляет себя ждать. Интересно только, с кем надо переговорить, чтобы уже через неделю Чонгука позвали познакомиться не абы куда, а в само министерство внутренних дел. Но это — скорее что-то из прошлой жизни, так что Тэхен все же использует старые родительские связи. И, честно, Чонгук не против — такая перспектива кажется лучше, чем сети в порту тянуть. — Из-за перестройки всей системы им сейчас нужны люди, хорошо говорящие на двух и более языках… — говорит Тэхен таким тоном, что между строк звучит «а я же говорил». Чонгук это игнорирует. — Всех переводчиков тут же разобрали, так что теперь нарасхват вообще все, кто говорит хоть как-то. А у тебя еще и опыт пребывания в Японии, так что это в самый раз… — «Опыт пребывания»? Это теперь так называется? — фыркает Чонгук, приводя себя в порядок у зеркала. — Ну, не обязательно говорить, чем именно ты там занимался… Хотя в наше время было бы странно, если бы ты делал там что-то другое, это да, — Тэхен чешет макушку. — Неважно. Канцелярия, ничего серьезного. Им главное, чтобы ты хорошо умел использовать оба языка. На это Чонгук понимающе кивает ему в зеркале и возвращается к приготовлениям — он одевается в гражданский костюм, слишком европейский по крою. Это уже, правда, никого особо не волнует — будто народ наконец смирился со всесторонней экспансией, в том числе и культурной. В тот день Чонгук доказывает знание обоих языков с помощью короткой экзаменации — вместе с ним в комнате пишут несколько человек, и всех их после забирают на разговоры — собеседования, как бы это называлось веком позднее. Там Чонгук говорит по очереди с двумя мелкими чиновниками — очень странный формат принятия на работу, но времена сами по себе странные, и Чонгук уже ничему не удивляется. Его принимают быстро — особенно играет опыт работы помощником капитана. Чонгук разбирается в бумагах и деловой переписке, так что новая работа оказывается несложной. Скучной — да, но не сложной. Да и чего только не сделаешь, чтобы отхватить хоть какое-то жалование? «Хоть какое-то жалование» оказывается не слишком достаточным для жизни. И хотя оба понимают, что министрами не становятся за один день, со временем Тэхен начинает отпускать иногда едкие комментарии, что устал уже тащить на себе их обоих и вообще, не жизнь все это — в постоянных ужимках и неудобстве. Для них, выросших в состоятельных семьях, сама эта ситуация кажется чем-то нелепым, и они не знают, как с ней быть. На этой почве обычные бытовые ссоры расцветают невиданным до сих пор букетом — так, что несколько раз Тэхен на полном серьезе собирает все свои вещи, чтобы на несколько дней свалить из квартиры в поместье с одним только чемоданом. Почему-то не выдерживает и «хлопает дверью» неизменно Тэхен. То ли из излюбленной склонности к драме, то ли из негласного понимания, что Чонгуку, в отличие от него, некуда идти. — Знаешь, что… — он возвращается домой взъерошенный, рано утром, после очередного побега на манер французской цыганки. — Я устал от всего этого, — и Чонгук благодарен ему за эти слова, потому что сам бы на них не решился. Но Тэхен любит говорить о любви, и для этого у него достаточно смелости. — Давай придумаем уже что-нибудь, чтобы разорвать этот замкнутый круг. Что-нибудь, что будет работать. — Это отличное предложение, — соглашается Чонгук, зевая спросонья. — Я устал от этого, — повторяет Тэхен, ставит чемодан на пол и опирается на дверной косяк. — Устал таскать свои вещи туда-сюда. — И это понятно, — соглашается Чонгук, и произносит: — Ты хочешь, чтобы я нашел другое место? Тэхен хмурится, обдумывая предложение, выпрямляется и идет к нему, опускается на постель рядом: — Нет, я не хочу этого, — говорит он. — Я хочу, чтобы мы нашли способ справляться с проблемой, а не убегать от нее. — Тогда, с чего ты хотел бы начать? — спрашивает Чонгук настороженно. Бывало, они уже говорили вот так, а потом неизбежно срывались на очередное выяснение отношений. — Для начала можно сойтись на том, что мы действительно остаемся вместе. То есть, прям, решаем, что все это того стоит. — А это разве не само собой разумеется? — недоумевает Чонгук. — Мы уже почти год живем вместе, — и сам вдруг понимает, что наступает весна, а вместе с ней и год с его возвращения. — Уточнить нужно, — строго отрезает Тэхен. — Я не могу читать твои мысли… И вообще, с каких пор само собой разумеется то, что соглашаешься жить, каждый день рискуя жизнью? А если не жизнью, то хотя бы свободой… — Ты так говоришь, будто у нас есть выбор, — хмыкает Чонгук и скрещивает руки под затылком. И, нет, от него не ускользает, как Тэхен проходится взглядом по его мускулистым плечам — Тэхен до сих пор осуждает участие Чонгука в войне, но этому ее последствию не может противиться. — Если бы я мог не любить тебя, я бы в самом начале отказался от этой идеи. Да и ты, наверное, тоже. Может, ты никогда бы и не узнал об этом и сам бы подавлял свои чувства. — Если бы мог, — вторит Тэхен эхом, глядя на него, и Чонгук продолжает: — Так что, да, я много думал об этом, и сейчас уже это, действительно, само собой разумеется, — он делает паузу. — Я не могу без тебя. И это странно, потому что из-за этого мне кажется, что какая-то часть меня потерялась. Или заменилась. Думая о будущем, я думаю не только о себе — о тебе тоже, как будто мы были, есть и будем одним целым. Похоже на какое-то помешательство, с которым я ничего не могу сделать. Только принять его. — Да, то же самое, — задумчиво кивает Тэхен. — Только ты еще и можешь это словами выразить, — он улыбается. — Я переживал, что только у меня так. Даже когда мы ссоримся, я чувствую, что в конце концов все будет нормально, потому что мы понимаем друг друга как-то… — он оглядывает лицо Чонгука. — Совершенно иначе, чем со всеми остальными, Чонгук-а. Это кажется таким странным, что я не думал, что оно может распространяться на двоих. — «Оно», — Чонгук тоже улыбается и тянет руку, чтобы взять его ладонь в свою. — Думаю, надо смириться уже, что мы в этом вдвоем. И, похоже, надолго. До тех пор, пока один из нас не остынет. — «Остынет» — звучит пугающе, — смеется Тэхен. — Как будто кто-то тут собрался умирать. На это Чонгук только натянуто улыбается — судя по воспоминаниям о смерти, нельзя «собраться умирать». Ведь «собраться» — значит «быть готовым». — Так что ты думаешь? — Чонгук возвращается к теме. — Какие-нибудь идеи, как нам перестать через день ругаться? — и прежде, чем Тэхен успевает рот открыть, добавляет: — Нет, я пока не могу зарабатывать больше. Но я работаю над этим. — Все ты знаешь, — передразнивает Тэхен. — Я, вообще-то, другое хотел предложить. — Ммм? — Правило получаса, — говорит Тэхен со всей серьезностью, а потом обьясняет: — Смотри, если мы начинаем ссориться, то на полчаса расходимся по разным углам, обдумываем все и тогда уже снова обсуждаем все по-нормальному, не срываясь друг на друга, — на это Чонгук хочет пошутить, что это Тэхен на него срывается, но вдруг понимает, что и сам горазд надавить на больное в разгар перепалки. — Интересно, — кивает Чонгук задумчиво. — Ты сам это придумал? — Нет, вспомнил. Между родителями никогда не было обычных отношений, в которых женщина только лишь молчит и слушает. Насколько я понимаю, папа всегда очень любил маму и прислушивался к ней. И, конечно, у них тоже бывали такие моменты. Даже хуже, — он поясняет: — Кажется, в паре мужчины и женщины это все… Просто хуже. Особенно в детстве… Они постоянно ссорились. — Прямо ссорились? — удивляется Чонгук, культурный опыт которого не позволяет себе представить достойную женщину, ссорящуюся с мужчиной. — И при вас? — Нет, не то чтобы… Думаю, этого было больше. Но я хорошо помню эти моменты в детстве. Они могли ссориться при нас, но никогда — при слугах. Так что когда мы переехали сюда, это почти прекратилось — в Англии у них не было такого количества зрителей. Они вообще жили скромно. Скромнее, по крайней мере. Папе сложно было тягаться со сливками британского общества, — задумчиво говорит Тэхен. — Но она все равно любила его. И любит до сих пор. Вот этого я никогда не мог понять… Я имею в виду… — он поджимает губы. — Как я понимаю сейчас, это вовсе не обычный случай. Чтобы англичанка из хорошей семьи выскочила замуж за дипломата практически закрытой страны, название которой люди и узнали-то в за несколько лет до этого. Да и то, не все… — Тэхен сосредоточенно пялится в пустоту перед собой, формулируя мысли: — Между ними всегда было это… Эта близость, противоречащая всем порядкам. Словно они всегда любили друг друга вопреки логике и расчету, — слушая эту часть, Чонгук невольно улыбается параллелям. — Просто любили, как будто по-другому и быть не может… Но и ссорились тоже, да. Словно большое счастье и большое несчастье должны всегда уравновешивать друг друга… — он замолкает и хмурится: — Подожди, как я вообще к этому пришел? — Правило, чтобы меньше ссориться, — услужливо вспоминает Чонгук. — Точно, — кивает Тэхен и улыбается, смотря на него. — Насколько я понимаю, это мамина фишка. Они расходились на некоторое время, чтобы успокоиться — это, скорее, касалось ее, потому что папа сам по себе спокойный и сдержанный — и потом разговаривали. Это я подглядел уже позже. Что они потом реально сидят и разговаривают, слушают друг друга и все такое. Я еще подумал, кем вообще надо быть, чтобы после стольких лет все еще этим заниматься и не отчаяться — какую же веру надо иметь. — Это точно, — соглашается Чонгук. Теперь его очередь глубоко задуматься над ролями мужчины и женщины и над тем, как по-разному живут люди в разных частях света. А еще над тем, как удалось госпоже Ким успешно перевоспитать своего супруга. Слышать такие истории в здешних широтах — как читать научную фантастику. — Так что? — спрашивает Тэхен. — Что «что»? — Как тебе идея? Попробуем? — словно такие предложения нуждаются в утверждении. Чонгуку вдруг кажется, что ему очень повезло с Тэхеном. Впрочем, ничего нового. — Да, конечно, — Чонгук улыбается. — Ничего лучше этого мы еще не пробовали, — и на это Тэхен не может не улыбнуться в ответ. Они пробуют, и получается неплохо. В первые разы неловко, искусственно, наигранно, но этот подход учит их новым формам доверия. Учит тому, что все проходит, и сложная ситуация тоже однажды пройдет. Метод работает безотказно, и мириться становиться совсем несложно. И вместе с новым навыком решения конфликтов приходит неожиданная, глубинная благодарность друг другу, которая до этого не была возможна — не бывает возможна без этого анализа, который прогоняешь за те самые пятнадцать-двадцать минут. Они прощаются с неэффективными конфликтами и возвращаются в привычное русло бытовых будней, в которые перерывы между работами тратятся опять — снова — на приятные вещи. И в один из таких дней, когда на улице уже ранний июнь 1906-го, а в помещении еще не душно, но уже очень тепло, словно в преддверии летней жары, Чонгук просыпается в одиночестве, хотя день выходной и планировалось кое-что другое — об этом Чонгуку напоминает одеяло, стоящее колом в области паха. Но Тэхена рядом нет, и не вспоминается особо, чтобы он о чем-то таком предупреждал. Чонгук поджимает губы, сосредоточенно смотря в потолок. У них нет ни сил, ни энергии в течение рабочей недели, так что секс по-утрам в выходные — традиция негласная. Видимо, не для всех. Чонгук цокает недовольно и прислушивается, но нет — дома все тихо, никого нет. Странно, конечно, но что поделаешь? У них нет тотального контроля и отчетности, просто обычно как-то оказываешься осведомлен в планах другого. Как-то так. Чонгук лежит, глядя в потолок, еще несколько минут — ситуация застает врасплох, и он думает, как быть и что делать. Только теперь он понимает, насколько, в общем-то, однообразно они живут — как устойчиво обосновались вдвоем и как хорошо это «вдвоем» чувствуется. Существует оно на фоне бесконечной тревоги, в иной раз доходящей до паранойи, но пока все обходится, и вот они: вдвоем посреди ни о чем не подозревающего города. Считаются очень хорошими друзьями. От того, насколько не приняты такие отношения, никому и в голову не приходит, что происходит между ними на самом деле. Чонгук так основательно задумывается о них и об устройстве окружающего мира, что не сразу понимает, что шум в коридоре означает возвращение Тэхена. Он и не возбужден уже — так, лениво рассматривает все тот же потолок, раскинув руки в стороны. И из этих смутных рассуждений его вырывает окончательно стук дверей в гостиной — так бывает, если обе резко пустить по направляющим. От этого двери со временем ломаются. Но и на это как-то плевать. Можно и без дверей пожить. Другое дело, зачем там закрываться? Прежде, чем Чонгук успевает придумать ответ на этот вопрос, снова раздается шум — на сей раз двери открываются. За ним следуют шаги в коридоре, а потом и сам Тэхен появляется на пороге в своем длинном черном халате, и Чонгук, медленно проводя по нему взгляду, думает, что вот это вот — очень красиво. «Вот это вот» — Ким Тэхен — пересекает комнату и манерно усаживается в большое кресло, стоящее у кровати. А потом и ноги закидывает на подлокотник — словом, всем своим видом привлекает внимание. Чонгук выжидает пару секунд, следуя безоговорочным правилам игры, и только тогда поднимает на него глаза. На губах Тэхена играет нехорошая улыбочка. Ловя взгляд Чонгука, он будто невзначай проводит рукой по бедру так, что пола халата сползает, и взгляду Чонгука предстают… Ох… Непонятно, что происходит сначала: то ли дыхание останавливается, то ли становится сложно верить глазам. Чонгук замирает, завороженно разглядывая кружевную полоску, пересекающую бедро Тэхена поперек. Такие не увидеть при свете дня — не в этой стране. Это чулки. И в последний раз он видел их на похабных фотокарточках, которые японские солдаты передавали друг другу в лагере, еще перед самым первым наступлением. — Если это то, что я думаю, — начинает Чонгук, переведя дыхание. — Ты совсем… — С ума сошел? — усмехается Тэхен. — Я не хотел это так называть, — говорит Чонгук, не сводя глаз с его бедра. От того, что второе бедро и большая часть тела закрыты, зрелище становится эротичным. Но все это — в большей степени странно, чем эротично. Не противно, но и не так сексуально, как оно обычно выглядит на женщинах. Просто странно. Непривычно и очень неожиданно. Чонгук не понимает, что именно чувствует. — По-другому это и не назвать, — улыбается Тэхен, наблюдая за тем, как Чонгук разглядывает кружева. На лице не пробегает и тени неловкости. Будто это — что-то совершенно обыденное для него. — Где ты их взял? — спрашивает Чонгук, собираясь с мыслями и чуть поднимаясь, почти садясь. Эротизм-таки побеждает любую странность, и Чонгук чувствует знакомый импульс внизу. Пора принять очевидный факт: Тэхен возбуждает его любым, во что бы ни наряжался. — Попросил передать, — отвечает Тэхен. — Выписал, можно сказать… Прямо из Парижа. — Сколько же они добирались? — Чонгук наконец поднимает глаза, и взгляды их встречаются, и… Да, все очень быстро становится понятно. — Долго, — говорит Тэхен и облизывает губы. Они оба молчат, глядя друг на друга, будто эта информация особенно важна. Но нет, конечно. Самое важное — то, о чем не говорят. — Иди сюда, — наконец говорит Чонгук тихо и низко, хлопает себя по коленям. И Тэхен, ни слова больше не говоря, повинуется, и в несколько плавных движений опускается на него, с притворной застенчивостью прикрывая полы халата. Под ним — лишь кожа, и от этого Чонгуку становится горячо — через одеяло он упирается как раз меж половинок задницы Тэхена, и тот, чувствуя это, начинает ерзать, с трудом скрывая нетерпение. Или думая, что скрывает — слишком хорошо Чонгук знает это настроение, когда он хочет казаться сдержанным, но на деле так елозит прямо на его твердом члене, что сразу все понятно. Чонгук поглаживает его бедра и, натыкаясь на кружевную кайму, начинает понимать, почему все так сексуализируют этот незамысловатый предмет гардероба. Сам этот переход, а потом эта нежная, тончайшая мягкость шелка — и снова наверх, где изящные кружева встречают любимую бархатную кожу. Кажется, только от тактильных ощущений можно кончить, даже забыв о том, как это выглядит. А выглядит, надо признать, даже на Тэхене так, что просто брать и трахать. Может, совсем и не «даже» — в особенности на Тэхене. Он хрупок в сравнении с другими парнями их возраста, но это не делает его женственным — это делает его особенным. Неповторимым. Таким, от какого у Чонгука давно голова кругом. Так давно… Неожиданно для себя, совсем не в тему он вспоминает Тэхена в девичьих платьях в детстве — как странно его воспитывали и как сам Чонгук смеялся над этим. Наглядный пример того, что у всех родители немного не в себе. Но теперь, в контексте, становится понятно, почему Тэхен чувствует себя так естественно. И платья — это, действительно, перебор, но чулки… Чулки — в самый раз. Удивительно даже, насколько. Чонгук хочет притянуть Тэхена к себе и поцеловать, но тогда придется оторваться от его бедер, а это кажется невозможным. Медленно, не жалея секунд, Тэхен развязывает пояс халата и расправляет края на груди, а потом так же медленно — не жалея Чонгука! — стягивает его с плеч и откидывает в сторону, оставаясь обнаженным, не считая чертовых чулок, от которых Чонгук все никак не может оторваться. Он прогибается в спине, опираясь на колени, и Чонгук ведет выше ладонями, оглаживает ягодицы и возвращается к тонкой ткани. И потом Тэхен опускается на него, и склоняется ниже и шепчет, обжигая дыханием: — Я так хочу тебя в себе… — Как? — Чонгук не сдерживается, и Тэхен рассказывает. В деталях и красках, экспрессивно — так, что и без того разгоряченный Чонгук краснеет и тяжело сглатывает, а потом еле заметно кивает и следует инструкции. Этим утром они оба по-настоящему выматываются, и после румяный и совершенно никакой Тэхен пристраивается под боком Чонгука и, уложив голову ему на грудь, тут же вырубается — и десяти секунд не проходит. Чонгук тихонько накрывает его одеялом и решает, что давняя традиция выходных дней под надежной защитой. Его тоже клонит в сон, но, разглядывая Тэхена, он думает о том, что наряжать сына в девочку от того, что собственные мечты о ребенке не состоялись — жестоко, как минимум. Отрицать того, кем он уже является, как будто внешней картинкой можно выправить суть — жестоко, и все тут. Особенно со стороны тех, кто, вроде как, должен был заботиться. Чонгук запускает пальцы в пшеничные волосы и думает, что отрицать кого-то вроде Тэхена — просто нелепо, ведь он так хорош… И не только внешне. Как можно было не видеть, что он чудесен таким, какой есть? И не от того ли Тэхен был в детстве таким грубым и заносчивым ребенком? Чонгук аккуратно гладит его по волосам, разглядывая потолок. Сложно спорить — в чулках Тэхен выглядит очень хорошо, тут ничего не добавишь, но приучать его к этому с детства? Было бы интересно поговорить об этом с его матерью. Что вообще было у нее в голове тогда? Как она себе все это объясняла? Чонгук гладит волосы Тэхена и думает, что никогда не будет переделывать его, ведь он хорош таким, какой есть — даже лучше, чем можно мечтать. Установки «быть друг за друга» и «принимать друг друга такими, какие есть» очень хороши, когда каждый верит в их действенность. Каким-то образом им обоим это удается — думая об этом, Чонгук приходит к выводу, что их очень потрепала эта непонятная, все более далекая война. Чонгука в самом прямом смысле, Тэхена — скорее косвенно, днями ожиданий, неизвестности и страха. Эта страшная разлука научила их быть рядом — оставаться рядом, даже если физически порознь. И благодаря этому навыку переживать дни неопределенности становится проще. Это всегда проще и теплее, когда дома ждет любимый человек — какая бы метель ни была на улице. Рука об руку, они проживают еще год общей тревожности — вплоть до лета 1907 года, когда император посылает трех своих человек на конференцию в Гаагу, чтобы всему миру рассказать о японских бесчинствах, и вот тогда наконец гремит давно нагнетаемый взрыв: японцам это не нравится, и об этом они незамедлительно сообщают. За этим следует внезапное отречение императора от престола и поспешное подписание нового договора «о сотрудничестве». Все происходит быстро — не больше недели, и вот уже на престоле сын прежнего императора, а корейские суды, армия и полиция переходят в управление Японии. В мгновение ока все снова меняется, и становится гораздо хуже, и японская канцелярия разрастается в огромный военный аппарат посреди страны, как маленький прожорливый инопланетянин — в теле человека. От этих изменений Чонгук перестает спать по ночам — вместо этого он, слушая посапывание Тэхена по левую сторону, глядит в извечный потолок, а иногда поднимается и уходит в другую комнату, где достает чужой табак и крутит самокрутку. Он не курит обычно — напротив, только завидует тем, кому удается получать от этого наслаждение. Обычно от табака тошнит и тянет кашлять. Но в эти времена именно он приносит успокоение, хотя бы ненадолго. Чонгук сидит на кухне или в гостиной, думая и думая, и пытаясь понять. Пытается внести ясность в то, что невозможно понять — исторические события невозможно охватить умом в момент, когда они происходят, и сейчас можно только предполагать, к чему приведет воцарение Японской империи на полуострове. По-другому и не сказать: корейцы слишком слабы, чтобы дать отпор, а помощи извне ждать не приходится, ведь никто теперь не пойдет против японцев. Эти логические цепочки приводят к тому, что отец был прав, что это Чонгук и такие, как он, виноваты в происходящем — в том, что Япония победила и в том, что страна теперь перевернута с ног на голову на пути неизбежного порабощения. Но, вспоминая те события, Чонгук понимает, что тогда и представить себе не мог, чтобы даже мировое сообщество закрывало глаза на их ненасытных восточных соседей. И отсюда следует новый вывод: то, что какое-то событие не происходило в прошлом, не является гарантией того, что оно не произойдет в будущем. Так пишется история. Так и по еще одному принципу: все плохое, что может произойти, произойдет. — Я даже не буду говорить, что ты зря нагнетаешь, потому что все это так плохо и вообще… — Тэхен мотает головой. — Нет, это просто ужасно. Я хотел бы, чтобы все эти опасения не имели под собой оснований. — Я бы тоже хотел, — кивает Чонгук устало. — Но как-то не тянет закрывать на все это глаза и прятать голову в песок. Все вокруг стали очень напряженными, что-то плохое приближается. — Любое неизвестное — это уже страшно, — Тэхен поджимает губы. — И что, в министерстве прямо такое настроение? Что всему конец? — С тех пор, как заменили министра, полететь может чья угодно голова, — Чонгук невесело пожимает плечами. — Думаю, даже до самых незначительных людей, — тоном он дает понять, что говорит о себе. — Это может дойти. В любой момент могут поставить кого-то другого. Просто потому, что он из «своих» — больше импонирует начальству. — Оу… — только лишь говорит Тэхен. — Звучит не очень. — Да уж, — Чонгук хмыкает. — Как с этим у вас? — Нас не трогают, — говорит Тэхен. — Но, да, появился контроль за тем, что пишут. Нет, он всегда был — без этого невозможно оставаться в печати. Но сейчас, насколько я понимаю, все изменилось для журналистов и редакторов. Непонятно, что будет дальше… Но я ведь только печатаю — мы следим за станками. Там нечего контролировать. Лучше полиграфии в такие времена — только рис на полях собирать. Но и там все не так однозначно: планируются новые и новые системы учета вообще всего, и власть переходит нелепо, неорганизованно, и все напоминает какую-то бестолковую постановку. В одночасье страна сходит с ума, и будущее перестает существовать, и настоящее сходится до повторения зазубренных истин, помогающих не сойти с ума. День за днем приходится напоминать себе, что правда существует, что существует народ, что существует свобода. В будни встраивается странная, казавшаяся забытой надежда на то, что все будет хорошо. В далеком конечном итоге, становящемся утопичным. День за днем Чонгук ходит на службу, с каждым днем все более и более серую. Работы становится больше, чем раньше, и он все чаще засиживается допоздна, разбираясь в бумажках — поток никогда не заканчивается, и остается лишь смириться с бесполезностью собственного труда. И в один из таких вечеров, когда уже так поздно, что он остается один в огромном общем помещении, случается неожиданное. Неожиданное, странное, невозможное — все и сразу. Так, будто чья-то невидимая рука, действительно, оберегает Чон Чонгука на каждом шагу. Он так увлечен работой и перспективой вернуться наконец домой, что не замечает шагов в коридоре. Да и дверь открывается так тихо, что и это проходит мимо него. И только когда половицы прямо впереди скрипят, Чонгук поднимает глаза и всем телом вздрагивает от неожиданности. А потом, не веря собственным глазам, поднимается и тут же бросается вперед, в темноту, куда не достает свет керосиновой лампы, навстречу нежданному посетителю. — Чим, — только и выдыхает он, с силой стискивая старого друга в объятьях. Он не верит, но, кажется, это действительно происходит. Пак Чимин, собственной персоной! — Ты меня задушишь, — только и кряхтит тот, похлопывая Чонгука по спине. И тогда Чонгук отпускает его и оглядывает с головы до ног. Точно, Чимин. В гражданском костюме вместо больничного халата, но в тех же круглых очках, как и при их первой встрече. С ума сойти! — Какими судьбами? — спрашивает Чонгук, широко улыбаясь. Он уже давно не был так рад — забыл, что мог быть рад настолько. За прошедшие пару лет он не раз вспоминал друзей с теплом и каждый раз обещал себе, что напишет — точно напишет, как найдется время. Но вот, вместо времени нашелся сам друг. — Перераспределение, — отвечает Чимин. — Вот уж не думал, что снова окажусь дома вот так… Но теперь специалисты, владеющие обоими языками, нарасхват… Похоже. От этого Чонгук понимает — вспоминает — что они по разные стороны баррикад. Чонгук — житель оккупированной страны, Чимин распределен в нее по указанию захватчиков. Кажется, и Чимин это понимает, и между ними повисает напряжение. — Ты поддерживаешь эту политику? — спрашивает Чонгук осторожно. — Не думаю, что ее можно поддерживать в здравом уме, — отвечает Чимин. — Но зачем тогда во всем этом участвовать? — недоумевает Чонгук. На душе у него, правда, становится легче. — Кто-то должен, — Чимин пожимает плечами. — И кто-то будет в этом участвовать, в любом случае. Не лучше ли, чтобы этими «кем-то» были люди, старающиеся минимизировать вред? — Да, что-то в этом есть, — соглашается Чонгук, про себя думая, что такое объяснение — искусный способ уклониться от собственной совести. Но логика понятна: если не можешь остановить безумие, возглавь его. Они вскользь говорят о последних днях, а потом обсуждают и то, что происходило последние два года. Глядя на Чимина, Чонгук понимает, что привычка жить двойной жизнью так впиталась в них обоих, что ни один и виду не подает, что знает секреты другого. А в том, что Чимин знает, Чонгук почему-то уверен. Вряд ли Юнги утаил от него интимные подробности жизни своего помощника. Тем не менее, они общаются как ни в чем ни бывало — будто и не было всего этого времени. Они почти забывают о течении времени, но Чонгук не хочет оставаться на службе еще дольше и в конце концов предлагает: — Не хочешь зайти к нам? Ко мне… Я живу с другом, — надеясь, что эта заминка не выглядела слишком неловко. Чимин, может, и знает, но вся ситуация все еще кажется неловкой. Это из разряда невозможного — рассказывать кому-то о подлинной природе их с Тэхеном отношений. — Это недалеко. — Да, почему нет, — соглашается Чимин легко. — Если недалеко. И с этим они покидают рабочее помещение и отправляются домой. И когда они приходят, Тэхен сперва реагирует с неприязнью на появление какого-то случайного японского врача, но потом явно отмерзает, узнавая в Чимине земляка. А когда оказывается, что это «тот самый Чимин» — такой хороший друг и, на минуточку, тот самый человек, который спас Чонгуку жизнь, Тэхен плюет на все общественные нормы и обнимает его от всей души, словно вытаскивая из глубин рудименты своего английского воспитания. А потом благодарит так долго, что у Чимина на щеках проступает румянец. И вот, уже минут через двадцать они болтают так, что Чонгук начинает чувствовать себя лишним. Но это чувство быстро проходит, и он расслабляется, слушая, как каждый рассказывает о своей жизни то, что Чонгук уже знает. И потом, позже этим вечером, когда выпито достаточно рисового вина, он перешагивает свои опасения, что Чимин и Юнги могли разойтись за эти годы, и все-таки осведомляется о капитане. — Он тоже прибыл в город, — отвечает Чимин, и по тону не определить, как он к этому не относится. Эта новость не может не радовать, но Чимин добавляет: — Он разве не писал тебе, что было бы неплохо увидеться? — Нет, — хмурится Чонгук. — Значит, замотался с делами, — Чимин пожимает плечами. — Их у него сейчас много. Но мы можем заскочить к нему как-нибудь на днях. — Да, давай, — только и отвечает Чонгук. Радость улетучивается в мгновение: что, если Юнги окончательно ударился в свои самурайские принципы и теперь поддерживает эти антикорейские настроения? Что, если теперь он не станет относиться к Чонгуку, как другу? Прошло ведь уже два года… И какой же ранг он будет иметь теперь здесь? Чонгук понимает, что начинает от этого нервничать. Он поднимает глаза на Тэхена. Это невозможно, но у Чонгука возникает ощущение, что Тэхен знает, о чем он думает. И Тэхен кивает ему, а потом улыбается с каким-то пьяным и грустным спокойствием, и в этой улыбке Чонгук читает такое необходимое сейчас «время покажет». Ведь нет смысла переживать о чем-то до того, как оно случится. И тогда Чонгук улыбается в ответ и делает новый глоток вина, оставляя завтрашний день в распоряжении времени. Ведь время никогда не ошибается и верно выводит на все, чему суждено случиться.