Лучший гайд по фальсификации счастливых отношений

Предисловие к разделу №1

***

Год: 2019

— Я люблю тебя. Я… Ты выйдешь за меня? — Хэ-сюн. Хэ-сюн. Вставай, холодно же. Да. Да. Конечно. Чужие мягкие увитые прохладными кольцами пальцы ласково обнимают его лицо. Обнимают и тянут вверх. Тянут вверх, как бы прося встать на ноги. Почти умоляя. Умоляя стать как можно ближе. Его же руки… Его же собственные руки сами собой тянутся, чтобы обнять. Прижать к себе. Прижать и не отпускать. Прижать, обвив талию так, чтобы между телами оставались лишь ткань одежды и немного воздуха. А затем… Затем его втягивают в поцелуй. Поцелуй нежный. Тягучий. Неторопливый. С чуть уловимым химический вкусом предусмотрительно разжеванной арбузной жвачки. Жвачки сладкой. Поцелуй нежный. Нет неловкости или стеснения. Скованности тоже. Лишь спокойствие. Стойкое ощущение правильности происходящего. Поцелуй нежный. Теплый. На контрасте легкий летний ветерок холодит кожу… Поцелуй нежный… Но вдруг… Вдруг Хэ Сюань чувствует, как в его грудь упираются ладонью. Уверенно. С ощутимым нажимом. С явным желанием закончить начатое и не продолжать. Хэ Сюань чувствует, как в его грудь упираются ладонью. Но поцелуй не разрывают. Не инициируют. Ждут. Дают лишь уверенный сигнал к действию. И Хэ Сюань… Хэ Сюаню остается только самому подчиниться. Подчиниться, выполнить чужую молчаливую просьбу. Выполнить, чуть отстранившись. Выполнить, с тихим едва слышным влажным звуком разорвав поцелуй. Выполнить, между делом запоздало огрызнувшись в приоткрытые губы напротив: — Вот же ж блядство. Выполнить, а потом… Потом услышать в ответ тихое, с хрипотцой, но довольно-таки уверенное: — И я о том же подумал. Что-то не то, правда? Вот же ж блядство 2.0 Хэ Сюань буквально физически ощущает, как желваки начинают ходить по сведенным от неудовольствия челюстям: — Ты прикалываешься? — рвано выдыхает сквозь плотно сжатые зубы. — Я девятый дубль тут коленями землю вытираю, у меня сейчас ноги отсохнут. Выдыхает, опаляя горячим дыханием скулу Ши Цинсюаня. Скулу, в свете кольцевых светодиодных ламп сверкающую мелкими блестками обильно нанесенного на кожу хайлайтера: — Ну что на этот-то раз не так? Игра не слишком убедительна? Ракурс не тот? Волосы лежат… Ши Цинсюань мягко его перебивает: — Да нет, Хэ-сюн. Вроде бы и неплохо получилось, но… Перебивает, отступая на шаг назад. Отступая на шаг назад и упираясь поясницей в хлипкий бортик загородной беседки открытого типа. Беседки открытого типа, сейчас представляющей собой не что иное как импровизированную инсталляцию «Will you marry me?». Отступая на шаг назад и упираясь поясницей в хлипкий бортик загородной беседки, пространно тянет: — Просто… Ши Цинсюань всегда, когда «творит искусство», выглядит сосредоточенно-собранным. Отстраненным даже немного. Будто бы его сознание в подобные моменты находится за гранью человеческого понимания, где-то в космосе. Ши Цинсюань всегда, когда «творит искусство» выглядит сосредоточенно-собранным: — Хэ-сюн, все это слишком неестественно вылизано, не находишь? — он в задумчивости даже прикусывает нижнюю губу изнутри. — Фальшиво-киношно. Хэ Сюань окидывает усталым взглядом подготовленное их совместными усилиями место для съемки постановочного предложения руки и сердца. Огромные неоновые буквы, образующие фразу “ I love you» под ногами. То тут то там по периметру беседки маленькие электронные свечи, рассыпанные лепестки белых роз. Десятки фотографий, специально сделанных в течение нескольких последних недель на полароид. Десятки фотографий, развешанных на тонких украшенных гирляндами из искусственных лепестков лесках. Лесках, аккуратно приклеенных и протянутых между бревенчатых балок беседки. Десятки фотографий, покачивающихся на легком летнем ветру. Три камеры с разных ракурсов. Слепящие своим ярким ледяным светом кольцевые светодиодные лампы, прожектора… И в довершение всей картины… С удивлением следящий за всем происходящим Прах под одним из штативов. Прах с прилипшим к носу неизвестно где найденным продолговатым желтым лепестком и в мерцающем всеми цветами радуги ошейнике. Хэ Сюань окидывает усталым взглядом подготовленное их совместными усилиями место для съемки постановочного предложения руки и сердца. Окидывает… Спрашивает: — То есть весь день, пока мы тут все благоустраивали, тебя ничего не смущало? Или хочешь сказать, что мы перестарались? Теперь все настолько идеально, что аж становится тошно? Ши Цинсюань в подтверждение замерших в свежем вечернем воздухе слов звонко щелкает пальцами: — Именно, — звучит как человек, наконец нашедший ответ на очень долго одолевающий его неразрешенный вопрос. — Лучше и не скажешь. Ты всегда зришь в корень. Это действительно «тошно». Тошнотворно безупречно. Так хорошо просто не бывает. Обязательно что-то пойдет не так. Секундой спустя сообщает: — Мне нужно подумать. Давай сделаем перерыв. — И, бросив наконец на Хэ Сюаня быстрый смазанный взгляд, в сердцах раздосадовано-риторически восклицает: — Да что с этой помадой не так-то? Выуживает из нагрудного кармашка топика кусочек уже, судя по виду, достаточно повидавшего за сегодня спонжика. Спонжика с неровными оборванными краями. Выуживает, подзывая к себе поближе: — Иди-ка сюда, Хэ-сюн. А то размазанный по лицу винный красный тебе не очень идет. Выуживает, перехватывает поудобнее, зажимая в пальцах. Перехватывает поудобнее и, облизнув мягкий ватный кончик, осторожно подносит его к губам Хэ Сюаня.

— А можно не…

Хэ Сюань отклоняет голову, пытаясь уйти с линии огня.

Отклоняет голову, уже хочет было отстраниться еще дальше, сделав шаг назад.

Но…

Все тщетно.

Влажный кончик ватной палочки уже касается его лица.

Касается…

И Хэ Сюань, с обреченно-тяжелым выдохом приняв свое разгромное поражение, лишь раздраженно договаривает:

— Не слюнями…

Договаривает…

А Ши Цинсюань…

Ши Цинсюань же, очень умело игнорирующий его неодобрение, лишь иронизирует:

— Какие мы, оказывается, нежные, вы посмотрите.

Иронизирует, плотнее сжимая пальцами подбородок Хэ Сюаня, чтобы, видимо, больше не позволять нерадивой «модели» крутиться:

— Полевые условия, что поделать. Потерпишь чуть-чуть, не сахарный.

И если раньше Хэ Сюаня подобное возмущало, то сейчас… Сейчас — нет. Это уже что-то привычное. Издержки их общей блогерской деятельности. Да и не только ее, а совместного проживания, например. Вернее не проживания, а сосуществования. Проживание, сожительство — уж больно подходящие для влюбленных и семейных пар слова. Влюбленных, семейных… Пар… Не про них с Ши Цинсюанем в общем. Сосуществование им подходит куда лучше. Сосуществование яснее. Сразу все расставляет по местам.

***

Раздел № 1

"К поиску будущего партнера стоит подходить тщательно"

***

Год: 2017

***

Настоящее

Дата: 10 июля

— Вот ты где. — Неприятный взвизг металлических ножек стула о полимерные плиты пола. — Привет. О полимерные плиты пола кафетерия тренажерного зала. Неприятный взвизг ножек… И Хэ Сюань перестает жевать. Перестает жевать, отрываясь от экрана айфона, покоящегося перед ним на столе. От экрана айфона со все еще открытым диалогом в мессенджере. Отрываясь, поднимает голову. Поднимает голову, медленно следуя глазами по металлическим зубчикам молнии чужой укороченной толстовки. Медленно следуя глазами, вдруг влипает взглядом в выполненные по индивидуальному дизайну нарощенные ногти… Нарощенные ногти в изумрудных и кофейных тонах с вкраплениями декоративных элементов в виде узоров из позолоченной краски, кристалликов страз. Нарощенные ногти, которым, судя по уже довольно заметным выступающим над искусственным покрытием бледно-розовым ногтевым пластинкам, совсем скоро потребуется коррекция. Нарощенные ногти бледных изящных пальцев. Пальцев, неспешно поигрывающих каплевидным кулоном из муранского стекла.

(Воспоминание)

Дата: 17 июня

Чужие тонкие пальцы с довольно длинными острыми нарощенными ногтями. Тонкие пальцы с довольно длинными острыми нарощенными ногтями, бесцеремонно обхватывающие у основания его бокал Pilsner. Это первое, что Хэ Сюань видит, прежде чем услышать сквозь музыку уже довольно знакомый голос: — Какие люди. Знакомый, хоть лично они практически и не общались. Знакомый, потому что этот омега был из тех, кто, даже ведя диалог с другими, да и находясь в нескольких метрах, привлекает внимание. Привлекает внимание своим заливистым чистым смехом и звучным вечно меняющим тональность в зависимости от ситуации голосом. Этот омега с дурацким по-детски наивным прозвищем Ветерок. Этот омега теперь вальяжно восседающий рядом с Хэ Сюанем на пухлом кожаном диване. Вальяжно восседающий и панибратски закинувший свободную от бокала руку на высокий бортик, Хэ Сюаню куда-то за спину. Закинувший, но благо не касающийся. Этот парень что-то говорящий ему сквозь шумящую музыку. Этот омега с ярким даже в приглушенном свете бара макияжем. Макияжем с преобладанием пастельно-голубых тонов на глазах. Этот омега в брючном комбинезоне из струящейся легкой ткани. В брючном комбинезоне цвета беж. Этот омега… Ветерок… Этот омега… Стоп. А как звать-то его? Хэ Сюань, дождавшись мгновения тишины в продолжающемся уже какое-то время словесном потоке (монологе) «нового» знакомого, просит: — Напомни имя. Просит, и это первое, что он говорит. Просит… И Ветерок уже было по-хозяйски нагло припавший губами к его бокалу, и даже успевший отпить первый крупный глоток, переспрашивает. Переспрашивает, непонимающе прищурившись: — Что? Хэ Сюань скучающе, незаинтересовано поясняет очевидную для себя, но совершенно, судя по всему, не очевидную для оппонента логическую цепочку: — Я не запомнил, как тебя по-настоящему зовут. А называть тебя этим уменьшительно-ласкательным прозвищем Ветерок для меня как-то странно. Мы почти не знакомы. — И, покончив с объяснениями, повторяет просьбу: — Напомни имя. На него смотрят. Внимательно так. Оценивающе. Кажется, даже с легким налетом осуждающей обиды. На него смотрят поверх кромки пивного бокала. Смотрят… Наконец, расплывшись в хитрой трогающей только лишь одни губы ухмылке, интересуются: — Цену себе набиваешь? — слова Ветерка медленны, тягучи, как сладкий сахарный сироп. — Такой весь из себя важный. Таинственный. Хочешь, чтобы у меня был стимул сделать все, чтобы ты запомнил мое имя на этот раз? Хэ Сюаню нет необходимости врать или притворяться. Не в его стиле. Как когда-то сказал Хуа Чэн: «Нам с нашей прямолинейностью дорога в ад заказана. Звучит как тост. За это надо срочно выпить». Хэ Сюаню нет необходимости врать или притворяться. Не в его стиле. Поэтому он спокойно, смотря оппоненту прямо в чуть подернутые нетрезвой дымкой глаза, говорит: — Да я просто не видел смысла в принципе его запоминать. Не было причин. Говорит и Ветерок раздосадованно дергает бровью. Дергает бровью и, возмущенно цокнув языком, возвращает Хэ Сюаню его алкоголь. Ну как возвращает… Просто резко ставит бокал на стол между ними. Ставит на стол, как бы опуская на прежнее место. Ставит и наигранно досадливо сетует, надув блестящие то ли от влаги напитка, то ли от еще не успевшей стереться перламутровой помады пухлые губы: — Что вы все такие дохрена честные, а? Мог бы и подыграть. Кусок бы не отвалился, — досадливо сетует, одномоментно теряя весь свой соблазнительно-эпатажный образ. Теряя… Хотя, кажется, его это не сильно-то и заботит. По крайней мере, не так сильно, как только что вскрывшийся факт о не самой лучшей памяти Хэ Сюаня: — Мое имя Ши Цинсюань. Для тех, кому нужно по слогам для лучшего запоминания. Ши! Цин! Сюань! Не так уж и сложно, между прочим. Да… Ши Цинсюань. Точно. Хэ Сюань припоминает. Припоминает, как в прошлую и по совместительству их первую встречу Се Лянь официально представил их друг другу… «А это наш Ши Цинсюань. Уверен вы подружитесь», — пытаясь повысить голос так, чтобы его было слышно сквозь громкую музыку, произнес он в тот вечер. Но тогда… Тогда дальше кивков головой и пары пространных приветственных фраз у них не пошло. У Хэ Сюаня тогда вообще ни с кем не получилось завести задушевную беседу. Да он и не стремился. Скорее, наоборот, делал все, чтобы этого избежать. Делал все то в общем-то, в чем был достаточно хорош. Сидел в углу и не отсвечивал. Но, видимо, сегодня его излюбленная беспроигрышная тактика дала сбой. То ли угол был недостаточно темный. То ли он слишком приметный. То ли звезды сегодня выстроились в созвездие рушащего все планы фаллического символа. Что бы то ни было… Неизменно одно. Сегодня его излюбленная беспроигрышная тактика дала сбой. Критический сбой. Критический сбой, имя которому Ши Цинсюань.

(Конец воспоминания)

— Мы знакомы? — снова приводя некогда застывшие челюсти в действие, спрашивает Хэ Сюань. Снова приводя некогда застывшие челюсти в действие не только для того, чтобы говорить. Ведь сэндвич, купленный в кафетерии тренажерного зала, сам себя не доест. Сэндвич не самый вкусный, надо признаться. Но Хэ Сюань после часа на беговой дорожке и еще часа силовой тренировки с личным фитнес-инструктором готов довольствоваться малым. В отличие от Ши Цинсюаня, который, явно услышав то, что ему не очень понравилось, изламывает линию губ: — Ты сейчас серьезно? Но Хэ Сюань гнет свое: — Впервые вас вижу, молодой человек… — выдерживает драматическую паузу, между делом пережевывая только-только откушенный кусочек сэндвича. Кусочек сэндвича с похрустывающими на зубах листьями салата. Выдерживает драматическую паузу, затем продолжает: — Без килограмма косметики на лице. Прямо не узнать. Другой человек. — Тьфу на тебя, — словно бы от надоедливой мухи, отмахивается Ши Цинсюань. — И кстати, «за столом в кафетерии» очень размытое понятие. Тут их несколько в здании. Хэ Сюань, поудобнее перехватывая пальцами скрипучую бумажную упаковку, говорит: — Я обычно сижу только здесь. Об остальных ничего не знаю. — А мне-то как об этом надо было информацию получить? — осклабившись, колко парирует Ши Цинсюань. — Хорошо, что моя великолепная интуиция не подвела меня и в этот раз. Хэ Сюань лишь апатично пожимает плечами. Апатично пожимает плечами, как бы без использования слов говоря «рад за тебя и твою интуицию, но мне-то от этого ни холодно ни жарко». Хэ Сюань лишь апатично пожимает плечами, на что Ши Цинсюань тут же реагирует, озвучивая невероятное в своей прозорливости наблюдение: — Под алкоголем ты всегда как-то поактивнее, кстати. Устал что ли? Тут же реагирует и, воспользовавшись случаем, ухватившись за тоненькую связующую ниточку, уводит дальнейший разговор в нужное для себя русло: — Да и душновато здесь, тебе не кажется? Атмосфера не располагает к беседе… И как бы в подтверждение собственных слов обмахивает лицо ладонью. Обмахивает лицо ладонью, будто бы бумажным веером. Выжидающе-заискивающе обмахивает лицо ладонью, смотря Хэ Сюаню прямо в глаза. Хэ Сюаню, который отвечает ему тем же. Отвечает, вроде бы и задним умом понимая, чего от него хотят, но всеми силами прикидывающийся камнем. Камнем на дне морском. Камнем, покрытым водорослями, вязким глубоководным илом. Камнем, ничего не смыслящим в человеческих отношениях. Сливающимся с местностью, с окружающей действительностью. Тактика беспроигрышная. Работающая безотказно. Поэтому Ши Цинсюань через некоторое время сдается первым. Сдается первым, потому что терпение — это явно не про него. Не его сильная сторона, которой бы стоило гордиться. Не его сильная сторона, о чем он и сам наверняка осведомлен. Ши Цинсюань сдается, подкрепляя свое поражение сказанной на легком выдохе фразой: — Так, я понял, идем другим путем. Фразой слегка раздраженной, но скорее больше философски-риторической. Фразой в воздух. Ши Цинсюань сдается и зачем-то достает мобильный телефон. Айфон в блевотно розовом чехле со стразами. Достает мобильный телефон и, не говоря больше ни слова, по всей видимости, покопавшись в списке контактов, подносит к уху. Подносит к уху, прикусывает нижнюю губу изнутри… — Что ты?.. — наконец подает голос Хэ Сюань. Наконец подает голос, но Ши Цинсюань его жестом мягко просит помолчать. Мягко просит, показательно приложив указательный палец с острым ноготком к своим губам. Мягко просит, а затем внимательно, будто бы только увидел, начинает рассматривать свою увитую серебряными кольцами правую руку. Если бы проходил конкурс на самый фальшиво-наигранный приторный голос, Ши Цинсюань бы взял пальму первенства: — Ало. Добрый день, — игриво улыбается во все тридцать два невидимому собеседнику. — Подскажите, пожалуйста, столик на двоих у вас через полчасика найдется? М-м. Конечно, подожду, — замолкает, нетерпеливо постукивает ногтями по столу. Постукивает. Постукивает. Снова оживляется, по всей видимости все же получив фидбэк с той стороны телефонного канала. — Да-да. На втором этаже, желательно у окошка. Есть? Супер! Бронь на имя Хэ Сюань. Спасибо огромное. Заканчивает разговор. Нажимает отбой. Говорит: — Ну вот и все. Говорит… А Хэ Сюань думает: «Все ж было нормально… Как меня только угораздило так вляпаться?..»

(Воспоминание)

Дата: 10 июня

Чат

Время: 09.01 pm

Вы:

Выпить не хочешь?

Бес (ти): За мой счёт опять бухнуть планируешь? Денежки сэкономить? Бес (ти): Рыбка моя молчаливая, писать — не говорить, я знаю ты умеешь. Бес (ти): Ты что обиделся что ли? Серьезно? Бес (ти): Подгребай, как успеешь, в «Дом Блаженства». Бес (ти): На всякий пожарный для тех, у кого память, как у золотой рыбки, вот адрес: ссылка Бес (ти): Я угощаю. Ши Цинсюань… Хэ Сюань как-то даже и не понял, что произошло. Вот буквально час назад он смотрел в темные воды реки Хуанпу, думая о том, как бы помягче сообщить Хуа Чэну, что на его плечи скоро ляжет ответственность за четверых подаренных им же Хэ Сюаню чихуахуа. А сейчас сидит на кожаном диване в «Доме Блаженства», ожидая свое пиво… Сидит в отдалении от шумной компании Се Ляня, которая тоже оказывается здесь. Оказывается здесь, хотя Хуа Чэн и словом не обмолвился, что его бойфренд будет с ними. И ладно бойфренд, к Се Ляню Хэ Сюань с течением времени даже привык… Но бойфренд — одно, а бойфренд со своей «дружеской» свитой в составе дохуллиарда человек — совсем другое. «В следующий раз, когда у тебя будут проблемы с твоим парнем, Хуа Чэн, я не открою тебе дверь посреди ночи. Вставлю беруши и хоть оборись…» — думает Хэ Сюань. Думает, но трезво оценивает ситуацию. Лучше здесь, где шумно и людно, хоть и неприятно, чем в желанном одиночестве, но с чертовыми депрессивными мыслями. Ши Цинсюань же… Ши Цинсюань же появляется внезапно. Так внезапно и до такой степени абсурдно, что Хэ Сюань как-то и не сразу осознает масштаб проблемы. Ши Цинсюань появляется внезапно. Именно тогда, когда Хэ Сюань наконец-то принимает из рук уже несколько минут как заглядывающегося на него слабостатусного официанта бокал с пенящимся пивом. Ши Цинсюань появляется внезапно. Итак… С чего бы начать… Если бы у Хэ Сюаня, подобно герою какого-нибудь реалити-шоу, взяли интервью и спросили, что пришло к нему в голову, когда он увидел омегу впервые. Он бы, не задумываясь, ответил: «Как же он плохо поет… Эмоционально-артистично… Но как же, блядь, плохо… Ну, кто? Кто в здравом уме, абсолютно не обладая вокальными данными, решает в караоке во всеуслышание спеть Sia «Chandelier»?» Он бы, не задумываясь, ответил… И это было бы чистой правдой. Было бы чистой правдой, но не полной. Не полной без продолжения о том, что от людей подобного толка нужно держаться подальше. Как можно дальше… Особенно от омег… Когда же Хэ Сюаню значительно позже удалось разглядеть Ши Цинсюаня поближе, он только уверился в собственных первоначальных суждениях. Омега… Слишком яркий. Во всех смыслах. Про таких говорят: яркий человек. Приметный. Хэ Сюань бы немного переформулировал и назвал бы его… Пестрой аляповатой гирляндой. Имея ввиду ту самую светодиодную мерцающую разноцветными огнями гирлянду, которую после покупки включают пару раз для эстетичных фотографий, а потом при первой же возможности выдергивают из розетки. Выдергивают, потому что от нее банально начинает рябить в глазах. Так же и с подобными людьми. В первую пару секунд это привлекающие внимание, располагающие к себе своей открытостью люди, а в следующий момент у тебя уже болит голова от их непрекращающейся болтовни и неиссякаемого запаса энтузиазма. Он… Высокий. Очень. Для омеги так вообще слишком высокий. Встань сильностатусный Хэ Сюань с ним рядом, разница в росте была бы довольно незначительной. Когда многие слабостатусики «дышали ему в пупок», этот бы без труда, лишь чуть-чуть вздернув подбородок, мог смотреть ему прямо в глаза. Он… Яркий не только как личность, но еще и внешне впридачу. Декоративный берет цвета спелого лайма, сдвинутый набок на французский манер. Кофта крупной вязки, явно подобранная точно под оттенок головного убора (или наоборот). Кофта крупной вязки, кокетливо спущенная с плеч. Кофта, под которой виднеется белый топ, держащийся на прозрачных бретельках. Длинные свободные брюки, венчающиеся выглядывающими мысками белых кед. Золотые украшения. Клатч в виде радужного веера. Радужного веера, покрытого разноцветными кристалликами. Радужного веера, болтающегося на тонкой цепочке и перманентно бьющегося о бедро владельца. На его лице же… На лице такое буйство красок и блесток, что ни один единорог бы так ярко не чихнул. Такое буйство красок пастельных цветов и оттенков. Какие-то узорчики, переходы, переливы. Красивые, спору нет, выполненные явно профессиональным визажистом. Однако же не образующие ничего конкретного, выглядящие, скорее, как удачная импровизация свободного художника. Еще и зубы… Вернее, сделанные на манер альфьих клыки, то и дело мелькающие в просвете пухлых, возможно и даже подкачанных губ. Ну полный набор… Такие обычно еще и волосы себе выкрашивают в разные неестественные цвета. Но этот нет, не додумался. Может, просто поберечь решил свои густые темные локоны. А может, только вылечить успел, от всех неудачных экспериментов «бурной молодости»… Он… Этот Ши Цинсюань… Ходячий красный флаг для Хэ Сюаня. «Зеленый», если точнее… С искусственными переводными серебряными веснушками-звездочками по всему полотну (лицу)… Полная противоположность. Противоположность, каких поискать. От людей подобного толка нужно держаться подальше. Как можно дальше… Особенно от омег… Но Хэ Сюань был бы последним законченным лицемером, если бы даже сам себе был не в силах признаться, что своей основной цели Ветерок достиг. Внимание он привлек. Абсолютно точно привлек. В отличие от других представителей многочисленной компании Се Ляня.

(Конец воспоминания)

— Ну вот и все, — говорит Ши Цинсюань… Говорит… А Хэ Сюань думает: «Все ж было нормально… Как меня только угораздило так вляпаться?..» Думает, с секунду молчит. Думает… Потом, медленно пройдясь языком по верхнему зубному ряду в поисках кусочков застрявшей пищи, сообщает: — Твоя настойчивость… — сообщает, не видя для себя никакого смысла скрывать очевидное, — даже слегка пугает. — Сочту за комплимент, — Ши Цинсюань кокетливо заправляет волосы за ухо. — Я же не просто так сейчас тебе здесь мозги компостирую. Как я и говорил, у меня есть к тебе одно предложение. Не руки и сердца, не беспокойся. Но поговорить нам стоит с глазу на глаз без лишних ушей. — Призывно хлопает в ладоши. — Топ-топ. Я угощаю. Вот это уже другой разговор. — К чему были все остальные церемонии, ума не приложу? — уронив недоеденный сэндвич на полную хлебных крошек тарелку, Хэ Сюань отряхивает руки. — Сразу бы начал с главного, распинаться бы не пришлось. — Люблю деловой подход, — щерится Ши Цинсюань, показывая клычки. Щерится и берет в руку все это время, оказывается, прислоненную к стулу трость. Трость знакомую. Кастомизированную стразами и блевотно-яркими наклейками. Трость, которую сейчас, Хэ Сюань уверен, Ши Цинсюань носит больше как аксессуар. Носит как аксессуар, потому что альфа своими глазами видел, как Ши Цинсюань и без нее прекрасно ходит. Прекрасно без нее справляется…

(Воспоминание)

Дата: 17 июня (продолжение)

Чем ближе, тем больше Хэ Сюань подмечает. Это как кадры пленочной фотопленки на экране проектора. Как вспышки. Шаг… Вспышка… Задний двор «Дома Блаженства», озаренный мутным светом уличных фонарей. Шаг… Вспышка… Каменная лестница с коваными перилами, ведущая к черному ходу. Шаг… Вспышка… Ши Цинсюань, сидящий на ступенях. Шаг… Вспышка… Легкий теплый ветерок треплет чужие спадающие на плечи длинные локоны. Шаг… Вспышка… Зажженная сигарета меж увитых золотыми украшениями пальцев. Шаг… Вспышка… Струйка дыма, вырывающаяся в летнее ночное небо из приоткрытых пухлых губ. Шаг… Вспышка… И… Сердце в груди Хэ Сюаня, вышедшего за улизнувшим на улицу покурить Ши Цинсюанем, пропускает удар. Что это? Он смотрит туда, где в просвете чужой сильно задравшейся ткани штанины свободных брюк (правой ноги) и коротких тряпичных кед цвета пережеванных листьев салата открывается обзор на… Хочется сказать ногу. Честно хочется, но… Нет. Ноги нет. Протез… Протез, конечно. Определенно точно. Протез дорогой. По крайней мере, выглядящий таким. Протез… Красивый. Протез яркий под стать хозяину. Как изящное кибернетическое произведение искусства. Протез… На декоративных панелях, повторяющих форму икры и закрепленных вокруг регулировочно-соединительного устройства, — узоры. Абстракции. Узоры, которые, будь они на реальной коже, напоминали бы очень красивую искусно выполненную опытным мастером татуировку. Приглядевшись еще, Хэ Сюань видит среди хаотичных линий и форм выделяющийся на общем фоне размером и цветом нарисованный кубик с двадцатью гранями. Кубик как из набора для игры в «Dungeons and Dragons». В старшей школе и раннем студенчестве он ее очень любил. Видит кубик с двадцатью гранями и с повернутым вверх, будто бы только-только выброшенным везучим игроком значением «20». Видит… Делает еще шаг вперед, чтобы рассмотреть подробнее. Делает еще шаг вперед… И только сейчас его замечают. Замечают, вздрогнув, будто бы от высоковольтного разряда тока. Замечают и с мешающей дикции сигаретой во рту испуганно восклицают: — Вот же ж блядство! «Вот же ж блядство». И Ши Цинсюань поспешно одергивает широкую брючную штанину. Одергивает грубо. Резко. Одергивает так, чтобы ткань полностью скрыла протез. Одергивает… Больше нет ни жеманности. Ни плавности движений. Будто бы перед Хэ Сюанем совсем другой человек. Брат близнец, но с абсолютно другим набором заводских настроек и характеристик. Совсем другой человек… «Вот же ж блядство». А ведь лучше и не скажешь… Действительно же «блядство». Хэ Сюань приоткрывает было рот, чтобы попытаться хоть как-то разрулить сложившуюся ситуацию. Хэ Сюань приоткрывает было рот, как его отточено-заученно затыкают на полуслове: — Нет, это сейчас не больно. Пытается снова заговорить и его опять обрывают, не дав выдавить из себя и звука: — Нет, я таким не родился. Больше не предпринимает попыток подать голос, плотно смыкая губы, но его и тут умудряются на всякий случай опередить: — И, да, ты не знал. Конечно. И, нет, я не обижусь, если ты уйдешь по сверхважным делам. — в конце… в конце бросает, словно бы с силой от пожирающего внутренности напряжения отправляет плоский камень в море. Отправляет, запуская круги по мутной от водорослей соленой воде. — Бывает. Хэ Сюань кивает. Кивает, принимая сказанное к сведению. Кивает, без лишних слов аккуратно опускаясь на ступеньку рядом с омегой. С омегой, который заметно напрягается. Напрягается, ощетинивается даже. Напрягается, хотя, казалось бы, для него это несвойственно. Казалось бы нет ничего, чтобы могло его настолько взволновать. Что ему, как типичному представителю племени экстравертов, просто запрещено теряться, не знать, что сказать и как реагировать. Ему запрещено замолкать хоть на несколько секунд… Запрещено, потому что… Потому что это словно бы нарушает естественный порядок вещей. — На самом деле, — Хэ Сюань начинает не спеша, с осторожностью, будто бы прощупывая почву. — Я хотел узнать… — начинает не спеша, чтобы в любой момент предоставить Ши Цинсюаню возможность себя перебить. — Кубик на «20» — это ирония над твоим критическим успехом по жизни или же показатель нанесенного тебе критического урона? Пауза. Затяжная. Напряженная. Еще немного, и воздух вокруг завибрирует. Еще немного, и тишина зазвенит. Еще немного… К нему медленно поворачивают голову. Медленно поворачивают, взглядом, словно бы огоньком зажженного фитиля свечи, облизывая каждый сантиметр обращенного к нему профиля. Хэ Сюань ощущает это почти физически. Ощущает, но молчит. Ощущает, не оборачиваясь к собеседнику. Ощущает, всматриваясь в «темноту» раскинувшегося перед ними заднего двора. Фонари. Машины. Пыльный асфальт. Мусорные баки… — Хорошо, — Ши Цинсюань наконец подает немного удивленный, но, кажется, искренне удовлетворенный сказанным, голос. — Это было хорошо. Свежо, по крайней мере. Ши Цинсюань наконец подает голос, явно оживившись. Явно оживившись и словно бы вынырнув из недолгого транса: — Критический успех. Критический урон. Все вместе. Зависит от настроения. Договаривает и достает из «своего неизменного спутника» — радужного клатча-веера пачку дорогущих, но совершенно бестолковых тонких «омежьих» сигарет. Протягивает, предлагая: — Составишь мне компанию? Хэ Сюань качает головой: — Не в этот раз. У меня дневной лимит. И это чистая правда. Две сигареты в день, не больше. Как бы ни хотелось, как бы ни жгло внутри, какие бы ни были обстоятельства. Правило: две сигареты в день, не больше… Неизменно. Ши Цинсюань же не настаивает. Ши Цинсюань нехотя соглашается: — Как знаешь. Молчат. Снова. Молчат… Слушают, как усилившийся порыв летнего ветра треплет листья окружающих задний двор деревьев. Молчат… Слушают еле слышно доносящуюся из здания приглушенную музыку… Молчат… Но в этот раз Ши Цинсюань первый через некоторое время прерывает воцарившуюся тишину: — А я же уже придумал, как вернусь, снова подсяду к тебе. У меня даже был готов суперплан захвата. Но я тебя недооценил. Ты оказался быстрее, — с едва различимой досадой. — К сожалению. Хэ Сюаню не очень интересно, но он все равно спрашивает: — Что за план? — Все тебе расскажи, покажи, — шутливо-показно журит его Ши Цинсюань, за какие-то считанные секунды натягивая на себя маску «души компании». Журит, слегка толкнув плечом. — Ничего неприличного, ты не думай. Но в общем и целом хорошо провести время, пофлиртовать, я же тебя уже почти разговорил, даже на совместный ужин развел. — Кстати, о нем, — кто о чем, а Хэ Сюань, себе не изменяя, о еде. — Там наш заказ принесли. Я позвать тебя вышел. — Быстро они, — мгновенно отзывается Ши Цинсюань. — Ну так вот, в мои планы не входило раскрывать перед тобой все карты сразу. Да и вообще раскрывать. Прошу это учитывать, если вдруг соберешься под шумок сбегать. Хотя тут можно и не под шумок… — в его тихом смешке нет горечи, шутка ради шутки, только и всего. — Все равно не догоню. И Хэ Сюань… Хэ Сюань не может удержаться. Хочет, но ему это не под силу. Не под силу, когда в организме есть алкоголь. Хэ Сюань не может удержаться. Прыскает… Прыскает, опустив голову. Прыскает нервно. Обнажая зубы. Прыскает и не способен быстро взять верх над расползшейся по лицу полуулыбкой. Не способен, потому что это и правда смешно. Ужасно, но, сука, смешно же… Ужасно, но они никогда с Хуа Ченом с друг другом не церемонились. Самоирония и черный юмор были неотъемлемой частью их общения. А так как Хэ Сюань уже привык следовать по протоптанной годами саркастично-ироничной дорожке, он не в силах не прокомментировать: — А я смотрю, у Се Ляня прямо-таки талант окружать себя интересными личностями. Боюсь представить, что там обнаружится у других его многоуважаемых знакомых… А то… У Хуа Чэна глаз. У тебя нога. Он в тайне собирает что-то вроде пиратской команды? И кажется… Кажется же, что есть уже все предпосылки к тому, чтобы Ши Цинсюань как минимум попросил бы его не развивать эту тему, как максимум послал бы на все четыре стороны, для пущего эффекта звезданув по голове клатчем-веером. У всего же имеется предел. Да? Есть все предпосылки… Но… Но к его неподдельному удивлению Ши Цинсюань преспокойно, будто бы для него подобное в порядке вещей, отшучивается: — Мы познакомились еще в те стародавние времена, когда я крепко стоял на ногах. На ОБЕИХ ногах, прошу заметить. Так что твоя теория рассыпается в пух и прах. И это мы еще не говорим о том, что у меня нет ручного говорящего попугая и я терпеть не могу ром. Отшучивается. Добавляет, вновь поднося к губам сигаретный фильтр: — Во всем надо искать плюсы. Зато теперь-то я хоть увидел, как ты улыбаешься. Редкое зрелище, я так подразумеваю. Видимо, мне невероятно повезло, — выпустив изо рта струйку дыма, продолжает. — Весьма эгоистично, кстати, ставить себе красивенькие белоснежные виниры и не показывать их людям. — Никому не рассказывай, — чуть понизив голос, советует Хэ Сюань. — Пусть останется между нами. Каждому из нас есть, что скрывать. Советует. Поднимается на ноги. Говорит: — Пойдем, а то еда остынет. Говорит, и где-то на периферии сознания вдруг зарождается странная мысль: «Может быть стоит помочь Ши Циньсюаню встать или что-то типо того… Хотя с другой-то стороны он же как-то сюда сам дошел, сел… Ему не требовалась ничья поддержка… Опора… Или же все-таки…» Но все его внутренние дилеммы решаются в один миг. В один миг, когда от Ши Цинсюаня звучит уверенное: — Докурю и приду. Ты давай вернись первым, чтобы не пугать официанта, вдруг он думает, что мы сбежали, не заплатив. — Мошенники из нас такие себе, стоит отметить, — дает неподкупную трезвую (как бы абсурдно это ни было при учете количества выпитого им алкоголя) оценку Хэ Сюань. — Хоть мы и не заплатили, но к еде-то тоже не притронулись. Официально одна из самых непродуманно-смехотворных схем наеба. И уже было делает шаг ко входу в здание, как останавливается. Останавливается. Бросает через плечо: — Точно не любишь ром? В ответ раздается: — Точно-точно, — в голосе отчетливо слышится смешок. — лучше еще пива. Хэ Сюань понимающе кивает. Понимающе кивает, уже прикидывая в своей довольно-таки нетрезвой голове, во сколько ему обойдется столь внезапно нарисовавшаяся на горизонте перспектива «дружеских» посиделок. Он не джентльмен. Нет. Настолько не джентльмен, что ебал все эти правила этикета «альфа всегда должен платить за омегу» в рот. Но почему-то сегодня… Почему-то сегодня ему хочется этого Ши Цинсюаня угостить. Не по статусному признаку, нет. Просто так. Просто так, потому что, кажется, что омеге это сейчас нужно. Нужно хоть что-то приятное. Нужно хоть что-то, что заставит его улыбнуться искренне. Искренне, а не артистично или наигранно-натужно. Алкоголь ли это? Внезапно проснувшийся синдром спасателя, передавшийся от кого-нибудь воздушно-капельным путем?.. Хэ Сюань не может сказать. Не может сказать, да и не особо хочет копаться в причинах… Не хочет… А то еще выяснится, что эта раздражающе-пестрая птица-говорун ему приглянулась. Нет. Глупость какая. Точно нет. Тем более… Тем более, что после этого вечера они уже точно больше не встретятся. Хэ Сюаня-то уже сегодня не должно было быть здесь. Случайность. Случайность, не более того. Случайность… Поэтому не стоит себя обременять лишними мыслями.

Несколько минут спустя

Ши Цинсюань остается один. Остается один, как впрочем и всегда, когда необходимо подзарядить социальную батарейку и побыть наедине с самим собой. Ши Цинсюань остается один. Остается один, пытаясь хоть как-то собрать воедино все расползшиеся по черепной коробке мысли. Мысли, будто бы прилипшие изнутри к стенкам головы и не желающие формироваться во что-то цельное. Не желающие формироваться после внезапно вскрывшейся нежелательной правды… Ши Цинсюань остается один. Остается один и снова может позволить настоящим чувствам отразиться на своем лице. Настоящим чувствам: нервозности, опустошенности, разочарования. Ши Цинсюань остается один… Он уже довольно давно не попадал в такое щекотливое положение. Уже довольно давно, ведь после множества неудачных экспериментов знакомств, понял, что замалчивание «своей особенности» для него лучшая и самая продуктивная тактика. Тем более… Тем более, что в данном случае он пока что не рассчитывал ни на что большее, чем на приятный вечер, проведенный в компании интересного внешне, однако, же довольно странного альфы. Хотя может не такого уж и странного. Бывали и похуже экземпляры… Не такого уж и странного. Просто очень закрытого. Всего в себе, в своих собственных мыслях. Со стеклянными, смотрящими скорее вовнутрь, чем на мир вокруг глазами. И если в первую их (выпрошенную у Хуа Чэна (Се Ляня), пробную, для предварительного просмотра) встречу показалось, что у этого парня просто-напросто плохой день, то сегодня Ши Цинсюань с полной уверенностью мог заявить, что это не случайность, нет-нет, это все же система. А Ши Цинсюань не был бы Ши Цинсюанем, если бы не попытался подобрать к этому интровертному, будто бы воду в рот набравшему, молчуну подходящий ключик. Красивому молчуну, что немаловажно. Он вообще питал животную слабость к «плохим мальчикам». Весь в черном, с татуировкой на предплечье (а может быть и не только), пирсингом… Чего только стоят его не сильно крупные, но такие эстетичные тоннели в ушах. Таинственный такой. Загадочный. Ну сказка же. В Ши Цинсюане подобные альфы всегда разжигали особый спортивный интерес. Получится ли расположить к себе человека, получится ли найти точки соприкосновения. Для него общение, флирт, да и любые «брачные танцы» всегда были куда интереснее, чем возможный последующий секс. О большой же и чистой любви Ши Цинсюань перестал мечтать уже очень давно. Вырос, наверное. Обжигался и не раз. В Ши Цинсюане подобные альфы всегда разжигали особый спортивный интерес. Еще со времен старшей школы. Еще со времен старшей школы, когда перед ним не стояло тех проблем, что есть сейчас. Когда он чувствовал себя сексуальным и привлекательным на все сто миллионов процентов. Когда уверенность в себе и собственном успехе не смешивалась с жутким патологическим страхом, что он (кто бы ни сидел перед ним в тот или иной отрезок времени) слишком быстро обо всем узнает. Жутким патологическим страхом, вытатуированным внутри черепной коробки. Жутким патологическим страхом, появившимся сравнительно недавно. Появившимся даже не после трагедии. Не после операции. Не после того, как он впервые примерил свой первый протез… Нет. Поначалу Ши Цинсюань даже не пытался скрывать «свою проблему», считая, что его яркая личность и харизма смогут затмить все на свете. Поначалу Ши Цинсюань даже не пытался скрывать «свою проблему», поназаказывал себе несколько протезов с понравившимися яркими дизайнами на смену, при необходимости сам кастомизировал их. Поначалу Ши Цинсюань даже не пытался скрывать «свою проблему»… Ши Цинсюань же всегда был центром любой компании. Всегда был неотразим и великолепен. Все взгляды были прикованы к нему… Были… И сейчас прикованы… Только уже по другой причине… Страх же… Страх появился позже. Появился из-за череды множественных, не самых лестных отказов и слов. Взглядов. Взглядов когда брезгливых, когда неприязненных. Полных отвращения, испуга или, что хуже, жалости. Страх появился, а за ним вслед — множество длинных полностью скрывающих ноги брюк в гардеробе. Страх появился и больше никуда не уходил. Страх появился, а секс в последнее время и вовсе сошел на нет. И если раньше он казался не обязательным приятным бонусом. То сейчас Ши Цинсюань бы многое отдал за то, чтобы снова почувствовать себя по-настоящему желанным. Без условностей вроде «не раздевайся», «а можно не снимать протез, когда ложишься в постель», «давай выключим свет». Ши Цинсюань бы многое отдал за то, чтобы снова почувствовать себя по-настоящему желанным. Чтобы снова чувствовать себя нормальным. Нормальным при общении ли, в сексе ли, неважно… Чтобы снова чувствовать себя нормальным… Как все… Поэтому он и не хотел, чтобы Хэ Сюань узнал. Ни сегодня. Да и, возможно, в глубине души не хотел бы чтобы узнал вообще… В его окружении есть такие люди, которые не знают. Быть может, догадываются, что что-то не так, но не более того. Проще сказать, что ты борешься с тяжелыми последствиями неправильно сросшегося перелома. Оттуда и едва заметная хромота, и часто появляющиеся в его руках тросточки для ходьбы… Проще сказать, что ты борешься с тяжелыми последствиями неправильно сросшегося перелома, чем чувствовать, как человек за секунду, узнав «правду», меняется на глазах. Но этот Хэ Сюань… Этот Хэ Сюань не поменялся. Не стал высказывать соболезнования. Не стал лезть с расспросами: «а почему, а как, а где?» Он… Не начал лебезить. Извиняться. Прятать голову в песок (асфальт). Он вроде как и сбежать под предлогом «рожающей кошки» не хочет… Да и в его глазах… В его глазах, когда он узнал… Когда увидел… В его глазах не было омерзения. Испуга. Или этой треклятой уже сидящей в печенках жалости. Лишь легкое удивление, что вполне себе естественно. Лишь легкое удивление, смешанное с заинтересованностью… Ши Цинсюань тушит сигарету. Думает: «Хватит самокопания, все, что могло произойти, уже произошло. Произошло, теперь нужно что-то делать с последствиями». Ши Цинсюань тушит сигарету. Тушит сигарету, все это время впустую тлеющую меж пальцев. Тушит сигарету прямо о ступеньку, на которой сидит. Тушит, отправляет в недолгий полет до установленной в паре-тройке шагов мусорки. Отправляет. Не попадает. Чуть-чуть не попадает, не рассчитав траекторию ветра. Не попадает, досадливо цокнув языком. Не попадает, но тут уже ничего не поделаешь. Все еще неприятно пахнущие табачным дымом пальцы нашаривают в переднем кармашке кубик. Кубик-двадцатигранник из его многочисленной коллекции. Кубик-двадцатигранник, подаренный ему еще когда-то давно старшим братом. Подаренный без повода, просто так, в самый обычный день со словами: «Увидел сегодня, подумал, что, если пройду мимо, то потом буду долго жалеть. Ты же любишь всю эту хрень». Кубик-двадцатигранник ручной работы, выполненный из зеленого флюорита. Кубик-талисман, уже как несколько лет беспрестанно следующий вместе с Ши Цинсюанем, куда бы он ни отправился. Кубик-талисман, которому Ши Цинсюань дает инструкцию. Не совсем правильную в данных обстоятельствах, да и в контексте игры (будь это действительно она) тоже… Но ему все равно. Этот запрос — первое, что приходит ему в голову. Дает инструкцию. Про себя, в своих собственных мыслях четко проговаривая: «Значения 17 и выше: если я после всего того, что сейчас случилось, проведу время с этим Хэ Сюанем, то все пройдет хорошо». Бросает. Бросает, вверяя решение столь личного вопроса на волю случая. Бросает. Кубик пару раз стукается о сухое асфальтовое покрытие. Стукается. Стукается. Наконец замирает. Замирает, и Ши Цинсюань отчетливо видит на смотрящей в безоблачное ночное небо грани число… Число 18. Ладно… Ши Цинсюань подбирает игральную кость с земли. Думает: «Значения 19 и выше: мне стоит присмотреться к этому Хэ Сюаню поближе, чтобы в перспективе использовать для реализации моего плана». Думает. Бросает. Смотрит. Смотрит на покатившийся по асфальту кубик. Смотрит, почти не дыша. Смотрит… Следит, как он предательски медленно, словно бы в замедленной съемке, перекатывается с одной грани на другую… Пока… Пока не замирает. Пока не замирает, прямо как сердце у Ши Цинсюаня. У Ши Цинсюаня, который видит на дайсе число 20. Двадцатка. Вот так просто. Сразу. Что это, если не желание судьбы поиздеваться над ним в очередной раз. Как там Хэ Сюань сказал: «Кубик на «20» — это ирония над твоим критическим успехом по жизни или же показатель нанесенного тебе критического урона?» В данной ситуации Ши Цинсюань уверен, что именно первый пункт подходит как нельзя лучше. Ши Цинсюань делает глубокий вдох. Потом еще один. И еще. — Только попробуй подвести меня в этот раз, — в конце концов все же обращается к безмолвному каменному собеседнику, все так же лежащему на пыльном асфальте. — Только попробуй подвести. В туалете утоплю.

***

Продолжение следует…

***

P.S

***

Рубрика: Как Ши Цинсюань голову Хэ Сюаню ломал.

Камера.

Мотор.

Запись начата.

Ши Цинсюань: — Хэ-сюн, если бы у тебя была на меня аллергия, ты бы продолжал быть со мной? Хэ Сюань: — Стоп-стоп-стоп. Чего, блядь? Ши Цинсюань: — Ну, если бы, например, у тебя обнаружилась аллергия, а тебе бы врачи сказали, что она на меня, чтобы ты делал? Хэ Сюань: — Теперь у меня есть непреодолимое желание пойти сдать анализы. Я давно уже что-то у себя подозреваю… Ши Цинсюань: — Хэ-сюн! Хэ Сюань: — Нет, серьезно… Что за вопросы вообще? Следующий будет, а-ля «любил» бы я тебя, если б ты был дождевым червём? Ши Цинсюань: — Откуда ты знаешь? Хэ Сюань: — Давай лучше обойдемся без этой всей херни. Продолжай меня лучше красить или пойдем тебе влог снимем. Дольше, но не так стремно. Ши Цинсюань: — Эти коротенькие видео «счастливых парочек» клепать быстрее. Больше видео, больше просмотров. Давай не упрямься. Хэ Сюань: — Тогда говори мне правильные ответы заранее. Ши Цинсюань: — Мы же типа парочка. Любовь-морковь. Это должно быть естественно. Хэ Сюань: — Дай задачу, я все сделаю. Я профессиональный дипломированный актер. Ши Цинсюань: — Профессиональный дипломированный актер озвучивания. Хэ Сюань: — Да хоть чревовещания. Ради реплик в твоем полминутном видосике я выложусь на максимум. Даю слово. Весь свой актерский потенциал покажу. Ши Цинсюань: — Ладно, убедил. Ты должен сначала удивиться от странности вопроса (логично), потом мы вместе мило посмеемся, а затем ты ответишь, что даже если бы аллергия была смертельная, ты бы остался со мной и умер от любви. Смеемся. Занавес. Хэ Сюань: — Ну и бред… А можно другого сценариста пригласить, пока не поздно? Ши Цинсюань: — Ладно, не упрямься. Давай еще раз по новой… И дай я тебе воротник разглажу нормально…

Конец записи.