Инструкция по соблазнению самого себя

      Кайден «Кай» Морс являл собой живое воплощение тоскливого, серого дня, полного обещаний дождя, которые, увы, так и не спешат сбыться. В свои неполные семнадцать лет он уже носил на себе печать устойчивой усталости, свойственной взрослому мужчине, глубоко разочарованному в окружающей его действительности. Он был худощав, даже субтилен на вид, но при этом отнюдь не хрупок — скорее, отличался гибкостью и жилистостью, напоминая трость, сломать которую представлялось весьма затруднительным делом. Его светлые, почти белесые волосы были коротко подстрижены, видимо, с единственной целью — чтобы они не лезли в глаза, а глаза эти, цвета мокрого асфальта после проливного дождя, смотрели на мир с немым укором, словно бы задавая безмолвный вопрос о смысле всего происходящего. Прямо сейчас он стоял в узком проходе, расположенном за стойкой кофейни с лаконичным названием «Без Глянца», прислонившись усталым лбом к прохладному металлу старенького холодильника, и мечтал лишь об одном — чтобы его оставили в покое, предоставив возможность насладиться его вечной сонливостью и той единственной сигаретой, которую он собирался выкурить в тишине и уединении заднего двора этого заведения, подальше от людской суеты.       Кофейня «Без Глянца» служила для него своеобразным убежищем, тихой гаванью в бушующем океане жизни. Небольшое, даже тесное кафе, скромно расположившееся в одном из самых непримечательных и ничем не выделяющихся районов города, манило своим запахом, который отличался от стерильного аромата обжаренных зерен, характерного для бездушных сетевых монстров. Здесь же витал густой, насыщенный, духмяный аромат, представлявший собой причудливую смесь старого, выдохшегося кофе, сладкой, соблазнительной выпечки и едва уловимого, но всё же различимого запаха сырости, глубоко пропитавшей старые деревянные стены, помнившие, наверное, ещё времена основания города. Воздух в помещении был густым и горячим от непрерывного пара, исходившего от усердно работающих кофемашин, неустанно готовящих напитки для посетителей. Со стен, которые были выкрашены в темно-синий цвет, словно бы в отчаянной попытке скрыть вековую пыль и неизбежные следы времени, на посетителей кафе смотрели постеры давно забытых инди-групп, чьи имена уже практически стерлись из памяти меломанов. Освещение в кафе было приглушенным, мягким, желтоватым, льющимся из старомодных ламп, украшенных абажурами, которые кое-где оставляли укромные углы помещения в благодатной тени, создавая атмосферу таинственности и умиротворения. По вечерам в этом месте было почти уютно, можно было почувствовать себя как дома, но днём, особенно в час пик, когда количество посетителей достигало своего максимума, кафе мгновенно превращалось в настоящий филиал ада для любого интроверта, мечтающего о тишине и покое.       Именно такой час и стоял над кофейней, словно тяжёлая плита. Не час покоя и тишины, а час какофонии звуков, час, когда нервы натягивались до предела. Гул голосов посетителей, перемешанный с шипением взбиваемого молока из-под крана кофемашины, оглушительный стук взбивателя, казалось, пытался пробить себе путь сквозь стены, пронзительный звон колокольчика над дверью, возвещавший о приходе или уходе очередного клиента, и назойливая, раздражающая мелодия, доносящаяся из чьего-то телефона без наушников — всё это, подобно ингредиентам в плохо приготовленном коктейле, сливалось в один сплошной, монотонный, давящий на виски, пульсирующий гул.       Кай искренне ненавидел этот гул, эту симфонию хаоса. Он ненавидел необходимость находиться в эпицентре этого звукового шторма, ненавидел то, как этот гул выматывал его и заставлял чувствовать себя опустошенным. Он ненавидел фальшивые улыбки, которые он был вынужден постоянно имитировать, приклеивать к лицу, словно дешёвую маску, и бессмысленные, пустые вопросы вроде «Как дела?», которые задавались скорее по привычке, чем из искреннего интереса. Его ответом обычно было нечто среднее между невнятным мычанием, бормотанием и хриплым, безжизненным «Нормально», произнесенным так, словно каждое слово отнимало у него частичку души.       — Ещё один «тройной соевый раф с кленовым сиропом и взбитыми сливками» для очередной принцессы, — недовольно проворчал он себе под нос, с раздражением прочитывая очередной заказ на сенсорном экране кассового аппарата. Его голос был низким, лишённым какой-либо интонации, монотонным и безучастным, идеально подходящим для автоматического объявления названий остановок в полупустом вагоне метро в час ночи, когда всем уже давно хочется спать. В этом голосе не было ни тепла, ни энтузиазма, только усталость и лёгкое презрение.       Возле Кая, словно экзотическая бабочка, прилетевшая из дальних тропических стран, кружила Эмили, его самая близкая и, по большому счёту, единственная настоящая подруга. Если Кай походил на хмурый, затянутый тучами день, то Эмили являла собой самый знойный и щедрый на солнечный свет августовский полдень. Ей едва исполнилось восемнадцать лет, и её красота не отличалась утончённостью и хрупкостью, напротив, она была сочной, пышущей здоровьем и невероятно притягательной, словно спелый, налившийся соком персик, сорванный прямо с дерева. Длинные, волнистые каштановые волосы мягкими прядями ниспадали на её плечи, обрамляя лицо, а в больших, выразительных карих глазах всегда играл озорной, искорки веселья. Она обладала той самой женственной фигурой, которая неизменно приковывала мужские взгляды и заставляла их задерживаться: высокой, пышной грудью, правильно-здоровых пропорций талией, контрастирующей с соблазнительными, округлыми бёдрами, которые она с непоколебимой гордостью подчёркивала облегающими, подчёркивающими каждый изгиб, платьями. Сегодня на ней было надето лёгкое платье в мелкий цветочный принт, плотно облегающее её пышную фигуру и делающее её похожей на обворожительную pin-up модель, сошедшую с винтажной открытки, полную шарма и женственности.       Однако, в данный момент её обычно прекрасное лицо было изуродовано гримасой неподдельного, глубокого страдания. Видно было, что она испытывает сильную боль. С тяжёлым вздохом она поставила на стойку два пустых металлических кувшина, предназначенных для молока. Кувшины были абсолютно пусты. Она сделала это с таким сильным грохотом, что Кай, стоявший неподалёку, невольно вздрогнул от неожиданности и испуга. Звук был очень громким и резким.       — Ненавижу, — пробормотала она, с досадой отбрасывая со лба непослушную прядь волос, которая предательски выбилась из прически. — Ненавижу это всё, ненавижу, ненавижу, ненавижу! Просто терпеть это больше не могу!       — Ненавидишь что именно? Жизнь в целом и её бренное существование? Или, может быть, тебе опротивела твоя работа, с её бесконечными отчётами и придирчивым начальством? Или, быть может, тебя угнетает моё прекрасное общество и моя скромная персона? — Кай, даже не удостоив её взглядом, продолжал заниматься приготовлением того самого чудовищного коктейля, который он уже успел мысленно окрестить не иначе как «диабетом в стакане», предвкушая сладостную атаку на организм.       — Быть девушкой! — с наигранным пафосом провозгласила Эмили, картинно облокачиваясь на барную стойку и принимая позу несчастной мученицы, готовой взойти на эшафот. — Это совершенно невыносимо сложно! Ты только посмотри на это! Разве можно такое выдержать?       Она, с преувеличенной театральностью, словно актриса на сцене, вскинула руку и указала в сторону зала. Кай, не проявляя особого интереса, медленно повернул голову, проследив за направлением её взгляда. Его глаза скользнули по посетителям, пока не остановились на указанном ею человеке.       — Вон там, видишь? Тот самый, в очках. Он заказал себе эспрессо, и, представь себе, сидит уже целых три часа! И всё это время он пристально смотрит на меня. Смотрит такими глазами, полными тоски и надежды, будто я — его последняя соломинка, его единственное спасение в этом жестоком и несправедливом мире. А я, понимаешь, должна улыбаться ему! Улыбаться, Кай, невзирая ни на что! Хотя, если честно, внутри меня растёт непреодолимое желание подойти к нему. Мне хочется подойти и вежливо спросить, не нужна ли ему какая-нибудь помощь? Может быть, он заблудился и ему нужна подсказка в поиске выхода из сложившейся ситуации? Или, может быть, у него просто потерялся кошелек?..       — Ну и сделай так, — проговорил Кай без всякого энтузиазма, продолжая взбивать пенку в своей чашке. Его движения были медленными и механическими, словно он вообще не обращал внимания на происходящее вокруг.       — Да не могу я! — воскликнула она в отчаянии, вцепившись в рукав его рубашки. Её пальцы судорожно сжали ткань. — Понимаешь, вон тот тип, который стоит у витрины, разглядывает всякую ерунду. Подошел и с ходу спросил, не замужем ли я. Ну что за глупый вопрос? А потом, даже не дождавшись ответа, как ни в чем не бывало, начал рассказывать о своей драгоценной коллекции марок. Марок, Кай! Представляешь себе? Я, девушка двадцать первого века, должна выслушивать это занудство! И я, как последняя идиотка, снова должна улыбаться ему во все тридцать два зуба и притворяться, будто мне безумно интересно, куда же, черт возьми, он дел ту самую бразильскую серию марок тысяча девятьсот восемьдесят пятого года! Как будто у меня нет других дел!       Она тяжело вздохнула, и в её глазах отразилась глубокая печаль. Её грустный взгляд медленно и устало упал на Кая, словно ища у него понимания и сочувствия.       — Быть девушкой, знаешь ли, нереально сложно, — произнесла она, и в голосе её звучала горечь. — Это не жизнь, а постоянная, изматывающая игра. Бесконечное притворство, маска, которую приходится носить не снимая. Надо всегда соответствовать каким-то нелепым ожиданиям. Быть милой и кроткой, хрупкой и нежной, всегда улыбчивой и приветливой, внимательной к чужим нуждам... Этот груз ответственности, эта необходимость постоянно играть роль, выматывает душу до последней капли. Это истощает, лишает сил и радости.       Кай допил свой напиток, аккуратно поставил пустой стакан обратно на поднос, стараясь не пролить ни капли. Закончив с этим, он наконец повернулся лицом к ней, до этого момента стоявший вполоборота. Его взгляд, казалось, изучал её, прежде чем он решил продолжить разговор. Он потянулся к столешнице, взял лежащую там пачку сигарет, немного подержал её в руке. Затем, слегка постучал пачкой о костяшки пальцев левой руки, словно обдумывая что-то. После этого, он достал из пачки одну сигарету и засунул её в уголок рта, но зажигать не стал. Сигарета просто висела там, как будто помогая ему собраться с мыслями.       — Да ну? — произнёс он, и едва заметная, скептическая улыбка коснулась его губ. Его глаза, тем временем, продолжали смотреть на неё с неким вызовом. — Играть в куклы? Целый день только и делать, что улыбаться и кивать головой в знак согласия? По-моему, это совсем не сложно. Скорее, это просто до ужаса скучно. Я уверен, что смог бы с лёгкостью сыграть роль девушки. Это проще простого, легче лёгкого. Это не требует никаких особых усилий.       Воздух вокруг Эмили и Кая словно стал плотнее, тяжелее, как будто его можно было потрогать. Привычный гул кафе, наполненный обрывками разговоров и звоном посуды, внезапно отступил куда-то на задний план, потеряв свою обычную навязчивость. Эмили замерла, застыла в напряжённой позе, словно хищник, готовящийся к прыжку. Её карие глаза, обычно мягкие и приветливые, сузились, приобретя колючее выражение.       И тут на её губах, медленно, словно распускающийся бутон, появилась улыбка. Не искренняя и радостная, а медленная, хитрая и лукавая, точно у кошки, играющей с мышкой. Она выпрямилась во весь рост, гордо вскинув голову. Сложила руки на своей пышной груди, демонстрируя уверенность и превосходство. Затем, не торопясь, окинула Кая оценивающим, изучающим взглядом, скользящим с ног до головы. В этом взгляде читалось и удивление, и насмешка, и какое-то скрытое торжество.       — О, правда? — её голос, прежде звучавший легко и непринуждённо, теперь прозвучал сладко, но при этом ядовито, словно в мёд подмешали каплю цианида, — «С лёгкостью»? — повторила она, выделяя последнее слово с особым, едва заметным сарказмом.       Кая пробрала дрожь, словно ледяной ветерок коснулся его спины. Он невольно поежился. Дело было не только в похолодании воздуха, хотя осень уже уверенно вступала в свои права. Нет, причиной тому был взгляд. Этот самый взгляд. Кай хорошо его знал. Этот взгляд, который он видел сейчас в глазах Эмили, всегда, абсолютно всегда, являлся предвестником каких-то грядущих неприятностей. Ничего хорошего этот взгляд никогда не сулил.       — Ну, вообще-то, да, — ответил он, слегка пожав плечами, стараясь придать себе как можно более невозмутимый вид. Он отчаянно пытался скрыть нарастающее беспокойство и сохранить на лице маску полного безразличия, хотя это было совсем не просто. Внутри всё похолодело от предчувствия чего-то нехорошего.       — Ну так сыграй, — с вызовом парировала Эмили, и без того широкая улыбка растянулась ещё больше, став почти хищной. — Целый учебный год. В абсолютно новой для тебя школе.       Кай застыл, словно изваяние, с незажжённой сигаретой плотно зажатой между зубами. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он медленно, очень медленно, вынул её. Движение было подчеркнуто неторопливым, словно он обдумывал что-то важное.       — Что? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие в голосе.       — Пари, — выдохнула она, и в её глазах вспыхнул неистовый азартный огонь, словно она была готова поставить на кон всё. — Целый год, понимаешь? Двенадцать месяцев подряд ты притворяешься девушкой. В школе. Ходишь в юбке, красишься, ведёшь себя как девчонка. Если ты выдержишь это испытание, если не сломаешься и не спасуешь, то я становлюсь твоей личной рабыней на целый месяц. Тридцать дней в твоём полном распоряжении. Стирка твоих вещей, готовка еды по первому требованию, выполнение всех твоих домашних заданий — всё, что только пожелаешь. Полная свобода выбора. Но! Если ты вдруг сольёшься, если не выдержишь напряжения и откажешься от пари, то ты моешь посуду здесь, в этом заведении. И не день, не два, а целый год. После каждой моей смены. Запомни это.       Он уставился на неё, не отрывая взгляда, словно пытаясь просверлить её насквозь. В его голове царил хаос, разум отчаянно искал скрытый смысл, какой-то обман, какую-то уловку в её словах. Он пытался понять всю глубину происходящего, оценить весь масштаб этого безумства, которое она предлагала. Ему нужно было время, чтобы всё обдумать, но она не давала ему этой возможности, продолжая смотреть на него выжидающе.       — Да ты просто сумасшедшая, — произнёс он с трудом, его голос звучал хрипло и надломленно. Каждое слово давалось ему с усилием, словно он говорил против своей воли. — Это совершенно нереально. Это просто невозможно, понимаешь? Никак.       — Неужели? — она слегка приподняла бровь, в её глазах играл озорной огонек. — Неужели тот, кто только что с таким апломбом заявлял о «лёгкости» предстоящей задачи, уже готов признать своё поражение? Что-то это совсем не похоже на тебя, Морс. Или, может быть, ты просто боишься столкнуться с маленьким, но всё-таки вызовом? Неужели ты настолько потерял уверенность в себе?       Он терпеть не мог, когда она вела себя подобным образом. Ему казалось, что она намеренно искала способы уязвить его гордость, задеть за живое его самолюбие, словно знала все его слабые места. Он раздражённо оглядел кафе, задержав взгляд на каждом столике, каждой детали интерьера — этот шумный, заполненный людьми мирок уже давно приелся ему, стал казаться однообразным и скучным. Он машинально посмотрел на свою сигарету, зажатую между пальцами — этот маленький символ его отстранённости от всего происходящего, его попытка создать вокруг себя кокон безразличия. А потом, на секунду прикрыв глаза, он представил её лицо, её выражение, если он согласится на её предложение и, что самое главное, выиграет. Месяц её абсолютного, беспрекословного служения, месяц исполнения всех его прихотей и желаний. Эта перспектива почти стоила того, чтобы рискнуть. Почти затмевала собой его неприязнь к подобным играм.       — И как, по-твоему, — медленно произнёс он, растягивая слова, — это всё должно работать? — спросил он, стараясь сохранить невозмутимый тон, но в его голосе всё равно прозвучала первая, едва уловимая трещина, выдающая его интерес и, возможно, даже волнение.       Эмили заметила, как на его лице отразилось осознание. Он понял, что оказался в ловушке, которую она расставила. Уголки её губ приподнялись в самодовольной, триумфальной улыбке победителя. Она наслаждалась моментом, наблюдая за его реакцией.       — О, с этим никаких сложностей не возникнет. Директор учебного заведения, куда ты теперь будешь ходить — твой собственный отец. А твой дорогой папочка, насколько мне помнится, всегда был большим поклонником… скажем так, не совсем общепринятых методов обучения и воспитания. Он всегда отличался креативным подходом к образовательному процессу и любил экспериментировать.       Кай зажмурил глаза, словно пытаясь отгородиться от нахлынувшего осознания. Внезапно, с пугающей отчетливостью, он осознал глубину своего промаха. Его осенило, что только что, своими собственными руками, он совершил самую ужасную, непростительную ошибку в своей жизни. Теперь он это видел совершенно ясно. Однако пути назад уже не было. Отступление было невозможно, словно дверь захлопнулась за его спиной.       Привычный, казалось бы, уютный запах кофе, смешанный со сладковатым ароматом сахара и приторным облаком её неизменных, дурацких духов, внезапно превратился в зловещий аромат неминуемой гибели, предвестник надвигающейся катастрофы. Он почувствовал, как этот запах душит его, лишая остатков надежды.       — Попал, — едва слышно, почти шепотом произнесла Эмили. В её голосе, обычно мягком и мелодичном, теперь отчетливо звенели нотки торжества, безоговорочного триумфа победителя. Она словно смаковала этот момент, наслаждаясь его поражением.       Пари было заключено, и изменить уже ничего нельзя было. Условия были поставлены, ставки сделаны, и обратного хода не существовало.