Инструкция по соблазнению самого себя

      Школьная библиотека являла собой обитель тишины, которая, однако, давила своим безмолвием, превращаясь в подобие ада. Густой, спертый воздух, пропитанный запахом ветхих книжных страниц, пыльного деревянного пола и застоявшегося времени, окутывал пространство, словно тяжелое одеяло, не позволяя свободно вздохнуть. Кай, или, вернее, Кейт — он должен был постоянно напоминать себе об этом новом имени, этой новой идентичности — неподвижно сидел за огромным, массивным дубовым столом. Его пальцы, вцепившиеся в шершавые края старого учебника по литературе, побелели от напряжения. Текст, напечатанный мелким шрифтом, казался нечитаемым — буквы беспорядочно плясали перед его уставшими глазами, складываясь в бессмысленный хаотичный узор. Всёе его существо, каждая клетка тела, находилась в состоянии предельной концентрации, в состоянии высшей боевой готовности, ежесекундно ожидая неминуемой атаки. Ожидая его появления.       И он действительно пришел.       Вначале слух уловил едва различимые шаги — они звучали иначе, не так громко и уверенно, не так стремительно и энергично, как обычно. На этот раз они были какими-то приглушенными, более медленными, почти неуверенными и робкими. Словно человек, их издающий, колебался, не решаясь приблизиться. Затем, из-за высокого стеллажа, заполненного бесчисленными, зачитанными до дыр томами классической литературы, медленно показалась хорошо знакомая, рыжая макушка. Лео не излучал свойственный ему оптимизм. Его лицо, обычно озаренное широкой, лучезарной улыбкой во все тридцать два зуба, выражало серьёзность, даже некоторую растерянность и смущенность. Он выглядел так, словно на его широких, крепких плечах лежал непосильный груз, груз всех мировых проблем и несчастий.       Он приблизился к ней, и внезапно остановился прямо перед ней, словно наткнувшись на невидимую преграду. Его широкая, атлетически сложенная фигура, его мощный торс, казалось, полностью поглотили собой весь свет, льющийся из высокого, узкого окна, отбрасывая длинную тень на пол.       — Привет, Кейт, — произнёс он, его голос прозвучал как-то приглушенно и тихо, словно он намеренно старался говорить негромко, и этот звук ощутимо нарушил абсолютную, почти звенящую тишину просторного зала. Тишина до этого момента казалась почти осязаемой. — Можно ли… мне присесть? Всего лишь на минутку, если ты не против.       Кейт, не говоря ни слова, лишь молча кивнула в знак согласия. В этот момент она ощутила, как предательские капельки холодного пота начали проступать на её коже под тонкой, шелковистой тканью блузки. Она непроизвольно сжала свои колени с такой силой, что даже услышала тихий, едва различимый треск костей. Лео, действуя аккуратно и даже с какой-то преувеличенной осторожностью, медленно отодвинул тяжелый деревянный стул от стола, и затем плавно опустился на него. Старое дерево жалобно и протяжно скрипнуло под тяжестью его веса, словно протестуя против такого обращения.       Лео замялся, словно подбирая нужные слова, прежде чем начать говорить. Он старался не смотреть прямо на неё, его взгляд скользил куда-то в сторону, задержавшись на потрепанном корешке книги, стоявшей на полке.       — Я не отниму у тебя много времени, — произнёс он, стараясь говорить как можно спокойнее. — Просто… мне действительно необходимо выговориться. На душе накопилось столько всего, что молчать больше нет сил. А ты… ты кажешься мне человеком, умеющим слушать по-настоящему. В тебе есть что-то такое… какая-то тихая глубина, спокойствие и понимание, которые так редко встречаются в людях.       Внутри у Кая всё похолодело, его охватила настоящая, неконтролируемая паника. Внутренний, немой крик, наполненный яростью, отчаянием и страхом, рвался наружу, стремясь вырваться на свободу.       Пожалуйста, просто уйди! Просто уйди отсюда, идиот! Не говори ничего, просто исчезни!       Но Кейт не могла произнести ни слова, она лишь смогла снова едва заметно кивнуть в ответ, продолжая пристально смотреть на собственные пальцы. Её руки мертвой хваткой вцепились в шершавый край стола, с такой силой, что костяшки на пальцах побелели, словно мел.       Лео сделал глубокий вдох, словно набираясь смелости перед важным признанием. Его грудь ощутимо расширилась, когда он втянул в себя воздух.       — Знаешь... Понимаешь, в чём дело... Я снова влюбился, — произнёс он, и в его голосе звучала какая-то обреченность, — И на этот раз, поверь мне, всё... намного, гораздо серьёзнее, чем когда-либо прежде. Это чувство захватило меня целиком, — он выдавил из себя горькую усмешку, и этот звук, полный разочарования, прозвучал непривычно грустно и болезненно. В нём слышалось какое-то отчаяние. — Вообще-то, если честно, мне кажется, я, наверное, так и не переставал, ни на один день, с того самого дня, как впервые перевелся сюда. Сначала... Я влюбился... в тебя.       Каю внезапно стало очень плохо, словно его тело взбунтовалось. Подступила тошнота, в горле образовался болезненный ком, мешающий дышать, а в висках яростно застучала кровь, отзываясь пульсирующей болью в голове. Он ощутил, как твердая опора уходит из-под ног, мир вокруг поплыл, а стены огромной библиотеки, заполненной книгами, показались ему давящими, словно они медленно, неумолимо начинали сближаться, готовые раздавить его.       — Но ведь ты совершенно четко сказала «нет». И я... я всё прекрасно понял. Я уважаю твой выбор и твоё решение, не смею его оспаривать, — Лео с надеждой и грустью посмотрел на неё, и в его широко распахнутых, невероятно честных глазах плескалась такая неподдельная, глубокая, щемящая сердце боль, что Каю стало по-настоящему не по себе, его охватило чувство вины. — А потом... я совершенно случайно встретил другого человека. Вернее, он, как оказалось, всегда был рядом со мной, в пределах досягаемости, но я почему-то... долгое время совершенно не замечал его, словно он был невидим для меня. А теперь... теперь я не могу ни о ком другом думать, он полностью завладел моими мыслями.       Он надолго замолчал, словно собираясь с мыслями и подбирая нужные слова, его пальцы нервно и беспокойно барабанили по деревянной поверхности стола, выдавая его волнение.       — Это... Кай. Твой кузен.       Воздух в легких Кая словно заледенел, сковал его дыхание. Он замер на месте, не в силах пошевелиться, словно превратился в безупречную статую, застывшую в оцепенении от охватившего его ужаса. Вся вселенная сузилась до размеров этого обшарпанного стола, до терпкого запаха пыли, въевшегося в старинную кожу книжных переплётов, до приглушенного, дрожащего от волнения голоса Лео, который признавался… признавался ему в любви к… к нему же самому. Нелепость, абсурдность этой ситуации достигли таких невероятных, просто космических масштабов, что у Кая предательски закружилась голова. Ему казалось, что ещё одно мгновение — и он с грохотом провалится сквозь этот скрипучий паркет, сквозь все этажи этой проклятой школы, прямиком в самое пекло, лишь бы только не слышать этих слов, обжигающих его слух.       — Он… — голос Лео предательски дрогнул, не выдержав напора захлестнувших его чувств. Слова давались ему с трудом, — Он такой… грубый, неотёсанный. Постоянно чем-то недоволен, вечно злой. Весь в татуировках… ну, в тех, что я успел увидеть, на его сильных руках. От него всегда ощущается этот терпкий аромат горького кофе и въедливый запах дыма, словно он только что затушил сигарету, и он смотрит на весь этот надоевший мир так, словно тот задолжал ему крупную сумму денег, и явно не собирается возвращать. — Лео говорил всё быстрее и быстрее, слова вылетали из него с бешеной скоростью, словно из прорванной плотины, не в силах сдерживать этот поток. — Но я… я вижу и другое! Я вижу, как он тайком, украдкой, когда думает, что никто не обращает на него внимания, незаметно носит еду тому несчастному, тощему бездомному псу у парка, который вечно голоден. Как он помнит, что мисс Эйприл, наша постоянная клиентка, просто обожает капучино с двойной, щедрой порцией корицы, и всегда сам, лично готовит ей этот напиток, стараясь сделать его идеальным. Как он… как он за тебя заступается, когда ты в этом нуждаешься, даже не подозревая, что я всё прекрасно вижу и в курсе происходящего. В его взгляде такая… невероятная забота, такая нежность, которую он тщательно пытается скрыть.       Лео, его крупные ладони превратились в плотно сжатые кулаки, говорил тише обычного, и эта приглушенность придавала его словам особенную, проникающую в самую душу силу.       — И сегодня... сегодня всё во мне сломалось. Сегодня я больше не мог сдерживаться и всё ему выложил. Я признался во всём, что у меня на сердце, не утаивая ничего.       В груди у Кая что-то оборвалось, и сердце, казалось, провалилось куда-то в самую глубь живота, оставив после себя неприятное сосущее ощущение. С пугающей четкостью перед его глазами возникла собственная реакция на подобное откровение — то хриплое, полное ненависти ко всему вокруг «Пошёл ты», которое он тогда выплюнул. Каждая буква этого проклятия эхом отдавалась в его памяти.       — И он меня послал. Куда подальше. Само собой разумеется. А чего я, собственно, ожидал? Что он бросится мне на шею с объятиями? — Лео попытался горько усмехнуться, но уголки его губ лишь дрогнули в слабой подобии улыбки. В его глазах не было ни тени злобы, ни единой искорки обиды. Лишь глубокое, всепоглощающее понимание ситуации и... какая-то безысходная обреченность. Он словно смирился с собственной участью. — Но я не злюсь на него. Совсем. Потому что... потому что когда он удостаивает меня своим взглядом, даже если этот взгляд полон ненависти и презрения... я чувствую, что я для него хоть что-то, да значу. Я не просто пустое место. Он не смотрит сквозь меня, как сквозь прозрачный воздух, как будто меня и вовсе не существует. Он меня действительно видит. Я для него... существую, я реален. А вчера... вчера я случайно опрокинул на себя целый питчер с обжигающим кипятком, и он... он моментально швырнул мне прямо в лицо чистое полотенце. Не какое-нибудь свое, засаленное и грязное, а именно чистое, белоснежное полотенце, которое он достал из стерильного шкафа. И процедил сквозь зубы, прошипел почти беззвучно: «Идиот, сейчас же обожжешься»... Но ведь он бросил! Он заметил, что я могу сильно обжечься! Он проявил заботу, пусть и в такой своеобразной форме!       В его голосе слышалось такое отчаяние, такое совершенно нелепое, почти комичное и в то же время до глубины души трогательное, почти детское счастье, что у Кая внутри словно все органы поменялись местами, и он не мог понять, что чувствует. Он неподвижно сидел и слушал, как этот взрослый человек, этот большой, немного наивный ребенок, как будто исповедуется перед ним, но на самом деле исповедуется самому себе в пылкой любви к его же собственной персоне, к его самой неприглядной, самой отталкивающей, самой болезненной части его естества. И каждая произнесенная фраза, каждое обдуманное слово были одновременно и жестокой пыткой, медленно разъедающей его изнутри, и каким-то странным, совершенно запретным, почти ядовитым бальзамом, который он не смел себе позволить, но который так жадно впитывала его израненная душа.       — Я просто не знаю, что мне делать, — прошептал Лео почти беззвучно, и его могучее, сильное тело, казалось, съежилось от внезапно нахлынувшего бессилия, словно он стал меньше ростом. — Как мне до него достучаться? Как мне доказать ему, что я не просто назойливое, жужжащее насекомое, которое неотступно преследует его? Что мои чувства... что мои чувства к нему самые настоящие, искренние и неподдельные? Что я абсолютно на все готов, чтобы он... чтобы он хотя бы один-единственный раз посмотрел на меня не с этой всепоглощающей ненавистью, от которой у меня замирает сердце?       Он поднял взгляд на Кейт, и глаза его были полны мольбы, полны отчаяния, словно он тонул в пучине безысходности. В глубине этих глаз стояли слёзы, готовые вот-вот хлынуть потоком, выдавая всю глубину его переживаний.       — Ты же его знаешь, Кейт. Ты знаешь его. Ты, наверное, ближе всех к нему, ты лучше всех его понимаешь. Умоляю тебя, прошу всем сердцем… скажи мне, открой мне секрет. Что мне делать? Как мне завоевать сердце Кая Морса? Как сделать так, чтобы он посмотрел на меня по-другому, увидел во мне того, кого он ищет?       Тишина, царившая до этого в библиотеке, вдруг стала оглушительной, звенящей, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Каждый шорох, каждое движение замерло, потонув в этой густой, всепоглощающей тишине. Кай сидел, словно парализованный, скованный неведомой силой, не в силах пошевелить ни одним мускулом, не в силах выдавить из себя ни единого звука. Он просто смотрел, завороженно, на этого сильного, красивого парня, который, казалось, был готов на всё, готов разбиться в лепешку, снести горы, переплыть океаны и совершить невозможное ради него. Ради того, кого он считал двумя совершенно разными людьми, двумя сторонами одной медали, неспособными существовать вместе. И впервые за всё время этой дурацкой, унизительной авантюры, этой нелепой игры, его ярость и раздражение, копившиеся внутри, начали медленно таять, словно лёд под лучами весеннего солнца, уступая место чему-то совершенно новому, пугающему своей неизвестностью и невероятно щемящему сердце. Чему-то тёплому, нежному, словно прикосновение ангельского крыла, и безумно, до боли, жалкому, словно он сам нуждался в защите и утешении.       Он видел себя — настоящего, неотшлифованного жизнью, грубого и порой неотесанного, таким, каким он был на самом деле. Он видел себя глазами Лео, и этот взгляд поразил его до глубины души. В этом взгляде не было ни тени осуждения, ни малейшего упрёка. Не было ни страха, ни отвращения, никаких признаков неприязни. Было... принятие. Полное и безоговорочное принятие его со всеми недостатками. И безусловная, почти наивная, всепоглощающая любовь, которая, казалось, не знала границ и не требовала ничего взамен.       Кейт медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, с огромным трудом подняла взгляд. Она встретилась глазами с Лео. Впервые за время этого мучительного, невыносимого разговора она посмотрела на него прямо, открыто и без колебаний.       И очень тихо, почти неслышно, так тихо, что её слова были почти лишь едва заметным движением губ, она прошептала еле слышно:       — Будь... будь собой настоящим. Просто... не сдавайся. Не позволяй никому сломить тебя. Пожалуйста, прошу тебя об этом.