Инструкция по соблазнению самого себя

      Суббота выдалась тяжёлой.       Кай стоял неподвижно перед зеркалом, установленным в его комнате, и чувствовал, как подступает тошнота. Ему было физически нехорошо, словно надвигалась болезнь. И причина была вполне конкретной. Сегодня был не просто обычный школьный день. Сегодня проводился «Школьный Фестиваль Талантов» — мероприятие, которое он считал абсолютно дурацким и бессмысленным. От этого навязанного школой события он, как Кайден Морс, всегда старался уклониться, найти способ избежать участия. Это было его принципиальной позицией. Но теперь всё изменилось.       Кейт Морс, новенькая ученица, хрупкая и ранимая, не должна чувствовать в себе сил отказаться от активного участия в жизни школьного коллектива. Она должна хотеть быть частью чего-то большего. Особенно, когда её, так называемый, «двоюродный брат» был сыном самого директора школы. Это добавляло определенного давления.       Эмили, конечно же, не упустила возможности подлить масла в огонь. Она всегда умела найти слабое место.       — Ты же прекрасно играешь на пианино! — заявила она ровно неделю назад, с довольным и победоносным видом, наблюдая за тем, как он пытается натянуть чулки, готовясь к очередному скучному дню. — Вернее, ты играл. Играл в прошлой жизни. Постарайся вспомнить, Моцарт. Ты должен помочь Кейт выглядеть многогранной и талантливой личностью. Ей необходимо проявить себя.       Итак, он стоял там, облаченный в женскую одежду — юбку и блузку, а на голове его красовался парик, искусно начесанный в подобие небрежного хвоста. Однако эта небрежность была тщательно выверена, каждый локон был расположен с точностью до миллиметра. И в этот момент он чувствовал себя так, словно стоит на эшафоте, готовый принять неминуемую казнь.       Он всей душой ненавидел пианино, этот инструмент, ставший для него символом многолетних мучений. Ненавидел те долгие годы принудительных уроков, на которые его насильно водили родители, стремясь, как они говорили, «привить ему культуру». Он также ненавидел необходимость выступать перед публикой. Это всегда вызывало у него дрожь и внутренний дискомфорт.       Зал был переполнен людьми. В нём собрались ученики, учителя и многочисленные родители, желающие поддержать своих детей. В зале стоял гул голосов, словно пчелиный рой, и то и дело вспыхивали яркие вспышки фотоаппаратов, запечатлевающие происходящее на сцене. Кай, находясь за кулисами, не отрываясь, смотрел на свои собственные пальцы. Он заметил, что они предательски дрожат. Дрожали по-настоящему, не понарошку. Он не просто играл роль Кейт, он на самом деле чувствовал её панику, её страх перед предстоящим выступлением, как свою собственную, пропуская её чувства через себя. Он полностью погрузился в роль, ощущая все эмоции своей роли.       И вдруг, в этот самый напряженный момент, он увидел его. Лео. Он каким-то образом сумел пробиться сквозь плотную толпу зрителей и оказался у самого края сцены, встав рядом с техником, который отвечал за работу со звуком. Он не улыбался, на его лице не было ни тени веселья. Он смотрел на сцену с таким сосредоточенным, серьёзным выражением лица, будто от выступления Кейт, от каждой её ноты, зависела судьба всей вселенной, будто на её плечах лежала огромная ответственность за будущее всего мира.       Объявили имя выступающего. Точнее, объявили её имя. Голос произнес отчетливо:       Кейт Морс. Соната Моцарта.       Ноги вдруг стали совершенно ватными, словно их наполнили невесомым пухом. Он почувствовал, как слабеют коленные суставы. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, и вышел на сцену. Яркий свет софитов обрушился на него, словно внезапный ослепительный удар, на мгновение лишив зрения. Он с трудом различал очертания зала. Он медленно опустился на высокий табурет, стоявший перед роялем, и тот показался ему ненадежным, невероятно шатким, готовым вот-вот рухнуть под ним.       Он осторожно положил свои дрожащие пальцы на гладкие, холодные клавиши инструмента. В огромном зале моментально установилась звенящая тишина, давящая на него со всех сторон, как тяжелый свинец. Тишина, казалось, материализовалась и сдавливала грудь.       И он вдруг понял, что не может вспомнить. Не мог вспомнить ни одной ноты из сонаты Моцарта. Ни единого звука. В голове образовалась пугающая пустота, словно там выключили свет. Эта пустота была заполнена лишь оглушительным белым шумом нарастающей паники. Он неподвижно сидел, не отрывая взгляда от чёрных и белых клавиш, и отчетливо чувствовал, как по спине медленно струится холодный пот, пропитывая рубашку. Он начал слышать, как в зале за его спиной начинают перешептываться зрители, обеспокоенные долгим ожиданием. Шепот становился всё громче и отчётливее.       Шипение прорезало тишину. Звук возник словно из ниоткуда, донесся с самого края сцены. Тихое, едва различимое, но отчетливое и настойчивое шипение. Оно заставило Кая вздрогнуть.       — Эй.       Кай вскинул голову, ища источник звука. В полумраке за кулисами он увидел его. Лео стоял там, словно выхваченный из темноты ярким лучом света. Мощные софиты заливали его фигуру своим ослепительным сиянием, делая его похожим на ангела, сошедшего с небес. Он смотрел прямо на Кая, не отрываясь. Никаких лишних движений. Он не махал руками, не улыбался ободряюще. Его лицо оставалось серьезным и сосредоточенным. Он просто стоял и смотрел. Затем медленно, очень медленно, он поднял свою огромную, сильную ладонь. Поднес её к груди, прямо над тем местом, где билось сердце. Прижал руку к телу и сделал медленный, глубокий вдох, наполняя легкие воздухом. Его взгляд не отрывался от глаз Кая. Он смотрел пронзительно и требовательно.       Дыши.       Это был не просто звук, произнесенный вслух. Это была невербальная команда, переданная взглядом, взглядом, полным силы и уверенности. Простое, ясное, как удар колокола, послание. Не терпящее никаких возражений, никаких оправданий. Приказ, который нужно было исполнить немедленно.       Кай, словно завороженный, не отводя взгляда от Лео, машинально повторил его движение. Внутри бушевало смятение, но он постарался сосредоточиться. Глубокий вдох. Воздух медленно, но уверенно наполнил лёгкие, оттесняя подступающую панику, словно выталкивая её на периферию сознания. Выдох. Он почувствовал, как напряжение немного отступает, освобождая место для надежды.       Лео едва заметно кивнул, его движение было почти неуловимым, но для Кая оно стало маяком в бушующем море страха. В глубине его глаз Кай прочитал невысказанную поддержку.       Его взгляд говорил без слов:       Ты можешь справиться. Я здесь, рядом с тобой, и я верю в тебя.       Это была простая, но такая необходимая поддержка.       И странное, почти невероятное дело — пальцы, до этого плясавшие в нервной дрожи, внезапно перестали дрожать. Тревога отступила, уступив место знакомому ощущению уверенности. Память, словно вернувшийся блудный сын, вернулась к нему. Он опустил взгляд на чёрно-белые клавиши, и ноты, словно по волшебству, выстроились в голове в стройный, логичный ряд. Он осторожно сыграл первые такты произведения. Неидеально, конечно, с мелкими, почти незаметными ошибками и шероховатостями. Но он играл, и это было главным. Он снова был музыкантом.       Он намеренно не смотрел в зал, полный ожидающих зрителей. Он играл сейчас не для них. Он играл для одного единственного человека. Для того, кто стоял в тени, и своим простым, едва заметным жестом сделал для него больше, чем все многолетние уроки дыхания, дорогостоящие курсы медитации и сеансы психотерапии вместе взятые. Он играл, и впервые за многие годы, наполненные страхом сцены и изнурительными репетициями, музыка не казалась ему насилием над собой, тяжким бременем или проклятием. Она была просто... звуком. Гармоничным переплетением нот, историей, которую он рассказывал тому, кто действительно захотел его услышать, понять и поддержать.       Когда он сыграл последний, затихающий аккорд, и звук его эхом прокатился по залу, потонув в восторженных аплодисментах, он медленно поднял глаза от клавиш. В первом ряду, как и прежде, стоял Лео, неподвижно, словно статуя, выточенная из мрамора. И на его лице играла улыбка. Но это была не та улыбка, к которой Кай привык — ослепительная, всепоглощающая, вселенская, способная осветить целую галактику.       Это была другая улыбка. Маленькая, почти незаметная, частная, предназначенная исключительно для него одного, словно секретное послание. Улыбка облегчения, как будто с его плеч свалился огромный груз, и гордости, такой тихой и искренней.       Кай поднялся со своего места, чувствуя лёгкую слабость в ногах, поклонился публике, принимая их овации, и быстрым шагом направился за кулисы. Его била мелкая дрожь, но теперь это была уже не дрожь сковывающего страха, парализующего волю, а дрожь от переполняющего адреналина, от выплеска энергии, бушующей в его венах. Он прошёл мимо Лео, стараясь не задерживаться, и их взгляды встретились лишь на короткое мгновение, словно два луча света, случайно пересекшиеся в темноте.       — Ты была великолепна, — тихо, почти шёпотом произнёс Лео, его голос звучал приглушенно, но каждое слово отчетливо врезалось в память.       Кай не ответил на его слова. Он просто не мог произнести ни звука, его горло будто сдавило невидимой рукой. Он лишь коротко кивнул в знак согласия или благодарности и, не останавливаясь, прошёл дальше, вглубь закулисья, туда, где его никто не видел и не мог потревожить. Он прислонился спиной к холодной, шершавой стене, чувствуя, как её прохлада немного успокаивает разгоряченную кожу, и закрыл лицо руками, пытаясь унять дрожь и укротить бурю эмоций, бушующих внутри.       Война была им проиграна. Совершенно и безоговорочно.       Лео не предпринимал никаких усилий, чтобы растопить его внутренний холод. Он не пытался насильно изменить его состояние. Он просто находился рядом, согревая одним лишь своим присутствием, своей близостью, и лед таял сам собой, против воли того, кто считал себя его владельцем, против его желания и намерения.       Он больше не мог обманывать себя, притворяясь, что происходящее не имеет для него никакого значения. Он не мог больше отрицать очевидное. Это было важно. Чрезвычайно важно. Слишком важно, чтобы это игнорировать или отрицать. И от осознания этого ему становилось страшно.