Песнь Луаня и Феникса

Красит буквы

В моём письме

Алый закат.

      Солнце зашло раньше обычного. Би-Хань заметил это только когда на письмо алым опустились его лучи через приоткрытое окно. Буквы окрасились в такой же насыщенный, сочный цвет в один момент, выводя из размышлений и перетягивая внимание на горизонт, так завораживающе затянутый перьевыми облаками. Закат, тонущий в них, давно не выглядел таким кровавым.       Несмотря на ласкающий руки свет, стало холодно внутри. Будто что-то упало вместе с вышедшим на раздумья временем. Закаты здесь проходили слишком быстро, — ровно столько, сколько должно было хватить на дорогу до другого конца крепости.       Раньше всё было проще. Намного раньше, — до того, как матушка оставила их с Куай Ляном.       Выдохнув, Би-Хань задумчивым, невидящим взглядом обвёл ещё раз развёрнутое письмо на столе, прикрывая глаза. Либо сейчас, либо он просто никогда больше не решится. А позволить отцу совершить подобное он просто не мог.       Стал бы он рассказывать об этом сыну, не попади к нему это письмо?       Выйдя из комнаты и слишком быстро добравшись до открытого коридора, где расходились последние воины с вечерней тренировки, лёгким кивком провожая будущего Грандмастера, он с неясной для себя же тревогой осмотрел деревянные крыши знакомой крепости, дома, который должен был им быть. На деле дом остался там, далеко, где-то за двадцатью годами прошлого, когда мать ещё была жива, а отец был его отцом, а не человеком, который превращает его жизнь не просто в ад, а в нечто худшее. Говорят, ад состоит из воспроизведения твоего самого болезненного воспоминания. Существо, которое теперь пряталось под личиной отца, каждый день дарило ему новые.       Жутко было проходить с Ним теперь мимо зеркал, — начинало казаться, что эта мистифицированная глубина отражения могла показать, как за маской человека, когда-то бывшего для него родным, копошились тёмные, жирные черви, личинки из чего-то чернее, чем чернила, насыщеннее, чем кровь под луной. Это всё сильнее пугало в последнее время, как бы Би-Ханю не было тошно от этого слова. Оно не давало спать по ночам и сосредотачиваться на делах. Не то, что он мог увидеть в зеркальной глади, а то, какие шутки с ним играло воображение. Словно повинуясь желанию отца сделать каждое мгновение его жизни невыносимым. Сочащимся бессилием. Олицетворением его любимого:       «Ты ничего не сделаешь».       Стоило отцу произнести эту фразу, и руки сами замирали, леденея не от приятного, знакомого холода магии, а от выворачивающей своей неестественностью для воина его уровня паникой, от необходимости подчиняться, чтобы просто выжить. Стоило ли оно того, чтобы продолжать? Может, следовало просто сдаться. Может, так было бы легче.       Может, следовало послушаться отца тогда, и он не опустился бы до такого уровня. Может, самому Би-Ханю не было бы так плохо от этого чувства, каждый день давящего горло всё сильнее. Может, он смог бы научиться спать спокойнее, не вздрагивая от каждого слишком громкого звука.       Би-Хань провёл дрожащей рукой по волосам, чувствуя отвращение к собственной слабости, с которой больше ничего не мог поделать. Слишком многое случилось. Отец самолично убедился в том, чтобы у него не осталось ни надежд на что-то светлое, в особенности на семью, ни безмятежного отдыха, ни даже чистой совести. Непонимание того, почему все эти измывательства так хорошо вплетались в физические, превращая их в дьявольски жгучие, сходящие только под новыми ожогами прикосновений, приводило в ужас. Насколько хорошо отец знал человеческую натуру, что мог так легко ломать его психику разными способами столько лет?       Или он просто методично отрывал оставшиеся куски от своей, попутно втягивая в своё безумие и старшего сына?       Би-Хань меланхолично отвлёкся на большую луну, робко освещающую неожиданно расчищающееся небо, подсвечивая лишь оставшиеся редкие, густые облака, подхватывая захлебнувшийся закат. Эти несколько секунд, — попытки оттянуть неизбежное, — хотя бы эти мгновения, чтобы дать самому себе передышку от попыток всё исправить. Сколько ещё? Что бы он ни делал, отец всё равно всё усугубит своими решениями, переиначит по-своему, сделает хуже. Зачем вообще пытаться?..       Стиснув зубы, Би-Хань легко мотнул головой, откидывая эти мысли. В последнее время их становилось невыносимо много, но он не мог позволить себе думать об этом. Это касалось не только его, это касалось всего клана. Он мог признать ставшее очевидным не только для него, но и для всех воинов под их началом, да и для тех, кто не был им предан, неукротимое безумие Грандмастера Лин Куэй, стеревшее любые границы, моральные нормы или даже понятия какой-либо гордости. Он мог понять паранойю главы клана тренированных убийц, годами соперничающих с другими, менее благородными или умелыми кланами.       Но продать свой же ради выгоды?       Будто было оправдание подобному расточительству, которое шипящий, сбивчивый голосок в голове неуверенно называл предательством.       Вечно прохладные пальцы, от которых со временем и взращиваемым годами умением начал леденеть даже воздух, легли на грубое, крепкое дерево двери кабинета. У Его комнат больше никогда не стояла стража, — Он не хотел, чтобы их с сыном прерывали в ненужный момент. Удивительно, как касательно таких мелочей у него всё ещё оставалось благоразумие. Или эти детали также продумывались глубоко поражённым сумасшествием разумом, не теряющим остроту даже в своём развращённом состоянии?       Би-Хань ещё раз кинул взгляд на крышу, за которую медленно заплывала луна, утопая глубже и в облаках, окутывающих её, словно желая полностью поглотить единственный источник света. Часовые наверху, старательно сливающиеся с тенями крепости, внимательно следили за горизонтом, не отвлекаясь на сон или на вдумчивый взгляд старшего наследника. Было горькое, практически тревожное ощущение, что это ночь станет для него здесь последней. Он не мог понять почему, но это ощущалось тем самым ощущением лёгкости в животе, судорожным вздохом перед шагом в кипящую бездну, откуда никто не достанет, никто не спасёт. Последнее спокойствие между родных, несмотря на всё, знакомых до каждого неровного камня в вымощенной дорожке на тренировочном поле, железно-деревянных стен, всегда холодных, но способных согреть своих обитателей, если тем был не по душе мороз.       В комнате Куая всегда было тепло. А в Его комнате всегда было так мало света.       В комнате самого Би-Ханя было… пусто. Там не было ничего, что его держало бы. Никакой памяти о матери, больше нет. Никаких подарков от брата, — отец просто не терпел такого проявления сентиментальности с тех пор, как ему исполнилось двенадцать. У него были свои способы поощрить старшего наследника. Никаких картин, никаких записок. Ничего, что стало бы его якорем.       Он был только в воспоминаниях. Отливал серебром на коротких волосах и заплаканных, огромных глазах, таких же серых, как и стриженая шевелюра.       Вздрогнув, как от ледяного ожога, Би-Хань нахмурился, дёрнув уголком губ и тихо, уверенно отодвинул дверь. Запах, ударивший в нос, вызывал рефлекторное желание расплакаться.       Сжав зубы, когда шуршание кисти о бумагу прекратилось, он вошёл внутрь, прикрывая дверь за собой и не поднимая головы, чтобы взглянуть на хозяина кабинета.       — Я хочу поговорить.       С трудом он узнавал в этом севшем, тихом голосе свой собственный, раздающий чёткие приказы воинам днём. Когда Он был рядом, горло будто сдавливала сухая, фантомная удавка, а челюсть начинала незаметно дрожать.       Отец выразительно выгнул бровь, дёрнув щекой. Плохой знак. Он никогда не терпел вольностей от Би-Ханя. А любое «хочу» уже было слишком вольным для старшего, горячо любимого сына и наследника. Кому угодно это могло показаться самым обычным выбором слов для предстоящего обсуждения, но только не в их случае.       Би-Ханю нельзя было «хотеть». Ему надлежало просто подчиняться.       Отец усмехнулся, откидывая голову назад с пугающе меняющимся в одно мгновение выражением, отразившим знакомую умалишённую искру в стекленевших, старых глазах. Будто он смотрел на экзотическую зверушку, а не на сына. Пальцы Би-Ханя напряглись, едва сдерживаемые от того, чтобы сжаться в кулаки.       Он не хотел начинать этот разговор, — они всегда кончались одним и тем же. Он не хотел… снова. Но речь шла не о нём в этот раз. Ему терять уже было нечего.       — Твой голосок что-то ослаб. Повтори, я не услышал.       Даже манера речи его была так отлична от того, что Би-Хань помнил с тех времён, когда ему было всего семь.       А было ли то время? Или это было просто проблеском лихорадочной фантазии о том, как хорошо всё могло быть? Смеялась ли мама над Его шутками, читала ли им с Куай Ляном книги втайне от отца, который, узнав об этом, лишь смиренно вздохнул? Улыбался ли он когда-нибудь без этого безумного огонька в тёмных глазах?       Остались ли у них обоих вообще светлые, семейные воспоминания хоть о чём-то?..       Би-Хань сжал дрожащую челюсть, чувствуя, как глотку давят подступающие слёзы. Удивительно, как они до сих пор не кончились, за столько-то лет.       — Я хочу поговорить, — ещё тише выдали побледневшие губы. — Нам нужно поговорить.       Если всё закончиться так же, как и в прошлый раз, — не важно, он стерпит. Лучше так, чем смотреть, во что превращается его клан под маркой «продано». Лучше так, чем ждать. Он и так ждал слишком долго, заверяя себя в том, что его Отец просто не может ошибаться. Что он не станет.       Не хотелось, чтобы во всей его жизни по-настоящему правильным и смелым навсегда остался лишь один поступок, последствия которого он пожинал даже сейчас.       Ладони всё же сжались в кулаки, тут же смиренно расслабляясь. Что бы ни случилось, хотя бы это его успокаивало.       Хотя бы то, что мальчишку Отец так и не нашёл.