Княшичий сборник

Галстук на бок, рубашка торчит из мятых шорт. Миша летит, сломя голову, в актовый зал, где уже после полудника будет проходить мероприятие. Он совсем забыл, что вообще включён в программу как единственный гитарист. Миша с силой дёргает дверь на себя, заставляя некоторых находящихся в зале вздрогнуть. — Горшенев! — грозный голос Андрея Сергеевича, старшего вожатого, звучит громогласно. — Чего опаздываешь? А что за вид?! Позор! Галстук хоть поправь! Пионер блин! Миша дверью хлопает, отдышаться пытается, смотрит то ли виновато, то ли с озорством, но галстук поправляет. — Извините, Андрей Сергеевич. Забылся я. — Жаль, что не потерялся. И кто тебя вообще в программу включил? Ты же бестолочь. Миша тупит взгляд вниз, но рот тянется в улыбке. Так всегда, когда его ругают. — Стихи принёс? — Принёс. Выберете? — Горшенев проходит к вожатому, стаскивает с плеч чехол с гитарой, из большого кармана тетрадь достаёт. — Тут много. Андрей Сергеевич тетрадь забирает, листает, хрустит страницами, и с каждым разом его лицо меняет выражение. Глаза цвета лазури, широко открытые, то ли шокированные, то ли яростные, впиваются в Мишу. — Ты с ума сошел? Я такое не допущу! Что скажут?! Тут люди уважаемые будут, проверка! А ты похабщину свою да мертвячину суёшь! — Но прикольно ведь, — принимается объяснять Мишка. — Мистика, вампиры, разбойники! Никто такого не пел! А я спою! Андрей мотает головой, хлопает тетрадью, закрывая, возвращает пионеру. Как он устал от Миши. Никто за всё время не доставлял столько хлопот, как этот мальчишка. Никогда Князев не получал столько выговоров, как на этой смене и только из-за одного человека. Мишу прикопать охота, притопить. Что угодно. — Нет, Горшенев, не споёшь. У тебя выбор: или ты сейчас пишешь нормальный стих и выступаешь с ним, или я исключаю тебя из программы. Миша хмурится. У него будут проблемы, если Андрей его исключит. Это же позор! Не сделать вклад в культурную составляющую смены. Об этом обязательно и родителям донесут. А дома отец душу вытрясет. Вурдалаки, ведьмы и разбойники куда интереснее воспевания союза и партии. Но что поделать? — Ну что? Что выбрал? Миша молча шлёпает к сидениям, отодвинутым пока что под стены, и садится, открывая тетрадь на чистом листе. Он ненавидит просто так, на ходу, придумывать. А когда, спустя минут пятнадцать, мысль всё-таки посещает, оказывается, что под рукой ни ручки, ни карандаша. Пионер хмуро к вожатому обращается: — Андрей Сергеич. А у Вас ручка есть? Андрей смотрит не менее хмуро, протягивает карандаш: — Только он. — Спасибо. Миша на место возвращается и записывает то, что умудряется выловить. У него ведь всё было готово! И музыка, и тексты. Только прорепетировать оставалось и всё, восходящая звезда смены готова засиять. А в итоге что? Приходится писать вообще нетипичное, про любовь к державе. Миша страну свою, конечно, любит, и гимн чтит, и галстук пионерский с гордостью носит. Только вот петь об этом ему кажется уже из ряда вон. Обидно становится, что вот так душат таланты в молодых и бодрых. И самое обидное, что отомстить, вытворив что-то эдакое, не получится! Миша стих готовый на «поклон» Андрею Сергеевичу несёт, взгляд в пол тупит, пока тот перечитывает трижды. — Ну вот, — говорит Князев. — Это же другое дело, Миша. Можешь ведь, — и по плечу хлопает. Мишка сопит недовольно. Вожатый оглядывается на трудящихся ребят, мальчишку за руку берёт, в сторону, к гитаре отводит, в глаза заглядывает, совсем тихо говорит: — Миш, хороший мой. Я люблю твои стихи, ты же знаешь. Но сейчас… ну обязательства у меня тут, правила такие. — Старается как можно менее палевно рубашку чужую в шорты. — Дома, сам знаешь, я выслушаю все твои песенки. Мишка облизывается, чувствуя как мурашки по телу бегут от этого шепота и заботы, когда пальцы ползут под кромку шорт. — Андрюш, — шепчет мальчишка, щеками краснея. — Ну, палимся же. — Это тебе маленькое наказание, — усмехается Князев. — А теперь подбирай, Горшенев, музыку. Выступление скоро.