Княшичий сборник

Простудиться в конце октября? Легко. Мишка выглядит более чем нездоровым, но упёрто натягивает свитер с высокой, немного растянутой, горловиной, затягивает ремень на чёрных джинсах потуже, а на любимых стилах шнурки желтые — единственный яркий акцент. Бледный и с синяками под глазами, он сразу же теряется в ворохе одежды. Андрею вовсе не нравится, что Горшенев не следует рекомендациям врача, не лежит в постели, а, напившись жаропонижающего, скачет в театр. На носу Самайн, и надо ставить спектакль. Уже послезавтра, чёрт возьми! Последние репетиции, заканчивающиеся бог знает когда, подъёмы тоже ранние. — Я поеду с тобой, — Андрей оказывается рядому, же одетый, только обуться и куртку накинуть. Мишка смотрит непонимающе. Обычно Князь старался избегать визитов на репетиции, потому что актёры сразу отвлекались. Начинались неуместные вопросы, гляделки. — А репетиция? Концерт же. — Я на завтра перенёс. Так что я с тобой. Особой надобности Миша в этом не видит. Андрею театр был чужд. В пылу соры он как-то сказал, что Горшок может заниматься чем хочет, но его, Князя, в это втягивать не должен. Миша и не втягивает. Чтобы после меньше критики слушать и такого заебавшего «ты же можешь лучше, это не твой уровень». — Ну… как хочешь, — Миша не говорит, а сипит и хрипит, сразу кашляет и морщится. Сука. Косуху точно ему надеть не светит. Как минимум Андрей не позволит. Как и пиво после театра. Только новую куртку, в которой Горшенев отходил одну осень и начало зимы, пока не пришлось в пуховик перебираться, и горячий чай с мёдом и лимоном, а дома разогревающая мазь. — Шапка, шарф, — Андрей принимается командовать, как мамка, пристально наблюдая за тем, как упрямый Миша всё перечисленное с полки шкафа-купе цапает, недовольно сопя. — А то совсем расклеишься. Ну да, расклеишься тут. Гиперзабота со всех сторон, убежать даже некуда. Сам выбрал, сам и терпи, Миш Юрич. На улице морозно, и асфальт припорошен тончайшим слоем первого снега. Миша голову в плечи вжимает, утопая по нос в шарфе, который обмотал в два слоя на психах. Холодина, блин. Андрей возится с тачкой, прогревает салон, Горшенёва первым запускает. — Пиздец. Какой-то совсем не предпраздничный вайб, — молодится словечками Миха. — Пиздец — это ты, Мишань. А всё остальное просто приписка. Князев заводит машину и выезжает с парковки. — А ты, значит, не пиздец. Орал кто, чтобы в театр не таскали? А сам вон едешь. — Это другое. Миша вообще другое у Андрея во всём. Ради него можно пойти на уступки, переступить через себя. — Вот надо тебе, эт самое, упрекнуть, да? До конца наших дней ещё вспоминай мне это блин. — А вот и буду, — внезапно слишком серьёзно говорит Миша. Для него театр, начавшийся с прославленного Тодда, стал новым смыслом жизни, на втором месте после Князева, конечно. И брошенная тогда фраза ударила очень больно, задела, зацепилась крючком, вросла и уже не выдернуть. Любить после этого Андрея меньше Миша не стал и не станет, но осознание того, что на пути театрального искусства поддержки не стоит ждать от того, кого сам Горшок поддерживает во всём, заставляло как-то слишком по-детски грустить. Теперь же у Миш Юрича свой театр «им. М. Ю. Горшенева», актёры-студенты, которым нужно бы опыта набраться, даже страница в инстаграме, куда после каждого выступления Миша постит фотографии и пишет благодарственные тексты. В мае запланирован первый тур по ближним городам, и график упёрто пересекается с концертами группы Андрея. Князев на это фырчал долго, потому что остальные ребята из группы точно захотят посмотреть спектакль, окультурится, так сказать. Ну и просто глянуть на спутника сердца своего вокалиста. На все недовольства у Горшка был всегда один ответ «не хочешь, не приходи, ну ё-моё». Перепаганившиеся в последнее время до нельзя отношения вылазили боком везде. Усталость, бешеные графики, быт поедал изнутри, как ржавчина металл. То, что раньше казалось прочнее прочного, шаталось и осыпалось мелким крошивом. Миша понимал, ничего вечного нет. И это его пугало. Они с Андреем пережили столько, сколько не хватило на одну жизнь и даже на полторы. И вот это исчезает. Отпускать просто так не хочется. — Я не знаю, до скольки сегодня буду в театре. Если ты захочешь, можешь ехать сам. Я вызову такси. И этим Горшок никак не делает лучше. — Ты так не хочешь, чтобы я был там с тобой? — хмыкает Князев, заворачивая к парковке. — Та ё-моё. Не это я имел ввиду. — А что? — Я могу там и до полуночи пробыть. Ты устанешь, тем более завтра у тебя тоже репетиция. Андрей вздыхает и закатывает глаза, первым выходя из машины и оглушительно хлопая дверью.

***

Солнечный майский день в другом городе какой-то не такой. Привычная обстановка заселения в отель гнетет. Андрей перенёс некоторые концерты, чтобы не стыковаться с Мишей каждый раз. Ссора дошла до пика. Атмосфера в квартире была хуже некуда. Миша никак не выздоравливал, и претензии друг к другу у обоих появлялись уже на ровном месте и по пустякам, которые раньше они бы высмеяли в два голоса. Это влияло и на качество выступлений. Выходить на сцену не очень хотелось, говорить между песнями тоже, поклон был сухим и коротким, а подарки ребята собирали без Князева. Разговаривать с изменившимся вокалистом вызывлась только Ира, которая знала как к нему подойти и не боялась сказать, что было верно, а что нет. — Да я ему всё. Даже на репетицию одну из последних поехал, чаи ему носил, блин. А он от меня, как от дворняги, отмахивался. Город за городом, концерт за концертом. Мысль остановить тур и вернуться домой дышала в затылок, но так ведь нельзя! В Москве, внезапно ещё по-весеннему дождьливой, они пересекаются там, где не подумали бы никогда – в отеле. Миша, красивый, свежий, проходит, не замечая или делая вид, не поднимая головы. Андрея приклеивает к месту на несколько секунд. Он покупает билет сразу же, успевает урвать последний. По дороге покупает цветы. В зале у Андрея средний ряд и среднее место. Он смотрит неотрывно, он ждёт Мишку. И когда Горшенев выходит, Андрей понимает, насколько тот на своём месте! И становится стыдно, жалко. Он поджидает Мишу у выхода, когда волна спадает и на территории не остаётся никого, кроме их двоих. — Миш, погоди, — Андрей с цветами, с виноватыми лицом. — Привет, — в голосе ни холода, ни отстраненности. — Видел? — Видел, Миш, видел. Я был там. Ну, эт самое… это тебе, да, — Князь неловко протягивает букет. — Прости меня, дурака, а? Миша смотрит, не шевелится. А внутри закипает вулкан, дремавший долгое время. Как он соскучился, блин! Уставший обижаться, даже плакать, представлять как при встрече скажет, что всё кончено, как ударит или накричит. — Ты и вправду дурак, Князев, — Мишка высокий, огромный, тёплый. Пахнет театром, гримом, теплом. Он обнимает так, как не делал давно, забирает цветы, лбом в плечо утыкается. Он соскучился. Он здесь. — С тобой иногда так сложно, Миш. — Типа с тобой проще простого, — фыркает Горшок. Они оба далеко не подарки, не конфетки сладкие, не малина и не мёд. Упрямые, успешные. — Люблю тебя, дурака, — Миша говорит на выдохе, а на следующий вдох едва хватает времени, потому что Андрей обхватывает лицо ладонями и целует. Так, как уже давно хотел.