Кукольный дом

Канато явно избегал её.

      Юи замечала это — как он молча уходил, стоило ей войти в комнату, как исчезал в воздухе, если встречал её в коридоре. Казалось, он делал это нарочно, но Юи не пыталась его остановить. Она не знала, что сказать. Да и в себе разобраться никак не получалось.       С момента того странного происшествия в подсобке прошло уже несколько дней, но мысли о нём не оставляли её в покое. И это было не просто неловко. Это было мучительно. Стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором вспыхивал тот момент — его взгляд, его руки, его губы на её губах… Точнее язык, но… Она тут же с силой трясла головой, будто пытаясь вытряхнуть это из памяти.       И всё же ощущение чего-то неправильного, чего-то чуждого не отпускало её. Это было не похоже на страх. Но что тогда?       Юи стала рассеянной. Она с трудом следила за разговорами за ужином, пропускала подколки и издёвки других братьев мимо ушей. Даже Райто, обычно не упускающий шанса подразнить её, удивлённо приподнял бровь, когда она просто проигнорировала его очередную колкость. Ну какая к чертовой матери игра в кукольный театр после ужина, ширма, они вдвоем, специальный гость в виде его члена? Ей было всё равно. Она чувствовала себя… потерянной. Будто время замедлилось, а пространство вокруг стало вязким, как тёплый мёд. Всё плыло, становилось призрачным и блекло.

***

      Он не спал, уже который день. Лёгкий полумрак его комнаты нарушался только холодным лунным светом, который пробивался сквозь тяжёлые бархатные шторы, украшенные еле заметными узорами. Комната была уютной, прибранной до последней пылинки и молчаливой, собственно, как и весь этот старый готический особняк, в котором они жили. Высокие потолки, украшенные лепниной. Стены, казалось, поглощали свет. Всё здесь дышало какой-то таинственностью. Будто вот зайдёшь к нему в гости, а ничего трогать нельзя. Всё должно стоять там, где стоит, в том положении, в каком они и были, эти предметы.       Канато любил сидеть у окна, как и сейчас, подперев подбородок рукой, и глядел в пустоту. Его взгляд время от времени возвращался к предмету в его руках — плюшевому медведю. Медведь был старым, настолько старым, что Канато не хотелось даже прикидывать насколько старше этой игрушки он сам. Одна лапа висела на нитке, а глаз, когда-то блестящий, теперь был тусклым, как будто он тоже устал от всего этого. Он рассматривал его, как будто пытаясь разгадать какую-то загадку. Почему он до сих пор держит эту вещь? Ностальгия, да. Ностальгия — это когда ты хранишь что-то, что давно потеряло смысл, но отпустить не можешь. Потому что, если отпустишь, то что останется? Пустота? Или, может, ещё хуже — осознание того, что всё, что ты когда-то ценил, теперь стало бессмысленной иллюзией? Он провёл пальцем по потрёпанной ткани медведя, чувствуя, как где-то в глубине его сознания шевелится что-то тёмное и липкое. Мысли начинали путаться, переплетаться.       — Тедди, почему ты всё ещё здесь? — спросил он тихо, но медведь, конечно, не ответил.       Канато почувствовал, как его губы сами собой растягиваются в улыбке — кривой, неестественной. Он представил, как медведь вдруг оживает и начинает говорить. Голос у него был бы тонким, как у ребёнка, но слова… слова были бы совсем не детскими.       «Ты ведь знаешь, что ты безнадёжный?» — сказал бы медведь. — «Ты надеешься, как последний идиот, что сможешь убежать. Но не слишком ли тяжела твоя ноша? Ты не сможешь. Ты никогда не сможешь».       Канато сжал медведя в руках, чувствуя, как его пальцы дрожат. Комната вокруг него казалась всё более мрачной, будто стены сжимались, пытаясь поглотить его. Лунный свет, который раньше казался холодным, теперь был почти враждебным, как будто сама луна наблюдала за ним, насмехаясь над его слабостью. Какая еще ноша и почему она была тяжела? Он и сам не помнил. Но сердце, что давно не билось, все равно сжималось от осадка, который на нем осел. Почему он там был? Ностальгия. Да, это была ностальгия. Но не та, о которой пишут в книгах — светлая и трогательная. Нет, это было что-то другое. Что-то гнилое, что-то, что разъедало его изнутри, как ржавчина.       Он бросил медведя на пол, чего сам от себя не ожидал, но тот просто уставился на него своим единственным глазом. Он не говорил, но Канато слышал: «Ты не сможешь от меня избавиться».       От возмущения он чуть не задохнулся. Да что возомнил о себе его медведь? Он вёл себя так невыносимо сегодня, что ему ненароком вспомнилась еще одна чересчур смелая идиотка. Как её кровь коснулась его языка, сладкая, горячая, пробуждающая что-то глубинное, инстинктивное. Как её дыхание сбилось, как её пальцы внезапно впились в его волосы, когда он, не сдержавшись, коснулся её губ языком, слизывая алую каплю.       Тогда их прервали. Чей-то шаг, чей-то голос, какого-то кретина. В темноте кладовки он просто прижал её к себе, крепко, резко, стараясь слиться с тенью, скрыться, пока придурок не минует со своими дурацкими книжками и какими-то там деньгами. Она не отстранилась, послушно стараясь быть тихой, лишь бы не получить очередное наказание. Или по каким-то другим причинам, которым она следовала всю ту ночь.       Но теперь он, как какой-то... какой-то маленький мальчик избегал её. Дистанцировался. Так было спокойнее. Компания Тедди была в тысячу раз приятнее какой-то человеческой дурёхи, падающей на ровном месте и болтающей всем вокруг что ни попадя.       И всё же мысли о ней возвращались снова и снова. Канато нахмурился. В свете луны его начал сильно раздражать Тедди с его самодовольной мордой, которому он бы посоветовал прикусить язык! Это он за ним следит, ухаживает, защищает его. Так какого черта ему еще надо? Почему он позволил себе переступать черту и выплюнул в него всю эту ерунду?

***

      В последние дни дождь шел, не прекращая. Он сидел в бархатном кресле прямо перед настежь распахнутым окном в пол. И всё еще думал. Верхние пуговицы рубашки оставались расстегнутыми, ткань чуть сползала с плеча, как будто одежда была ему в тягость, кирпичами придавливая красивые плечи. Он не замечал холода. Дождь, ветер, влажный запах сырой земли — всё это казалось далеким, приглушенным.       Сколько часов прошло, сколько дней? Он не знал. В голове бился один и тот же образ, один и тот же вкус, проникая в разум, разъедая его изнутри.

Губы, касающиеся его кожи. Теплая ладонь, судорожно сжимающая его волосы. Судорожный вздох, дрожь…

      Канато резко вцепился в подлокотник кресла, но это не помогло. Вкус на языке казался реальным, осязаемым. Он проводит языком по губам — но там ничего нет. Пустота.       Это злило.       В тот момент, в темноте, он был не собой. Мягкая, горячая плоть под пальцами. Капля крови, что стекала по коже, разжигая древний, болезненный голод.       Проклятье.       Пальцы Канато дрогнули.       Сверкнувшая молния на мгновение осветила бледное лицо, тонкие тени легли под глазами. Вспышка жара, тихий стон, багряные капли на коже, проклятая никчемная человеческая девчонка, которую он точно убьёт. Нет, он её изничтожит. Морально. За тем будет разбирать ее на кусочки. И в конченом итоге зальет ее воском, как остальных, предварительно выколов эти дурацкие наивные гранатовые глаза.       Сколько еще это будет продолжаться?       Сколько ещё он сможет сдерживаться? И зачем он это делает сейчас?       Канато провел языком по клыкам и закрыл глаза.       Дождь не прекращался.

***

      Библиотека в особняке Сакамаки была очередным величественным залом, нежели уединенным уголком вдали дома, как его себе представляла Комори, когда только поселилась в этом месте. Зал, наполненный запахом старой бумаги, воска свечей и едва уловимого аромата дыма из камина. Высокие стеллажи из темного резного дерева поднимались до самого потолка, усыпанного лепниной и позолотой. Второй ярус опоясывал балкон с изящными коваными перилами, откуда можно было дотянуться до самых редких томов. Мерцающий свет настольных ламп приглушенно освещал пространство, отбрасывая на стены причудливые тени. В центре комнаты, перед массивным камином с витиеватой отделкой, стояли глубокие кожаные кресла. Над камином висел старый портрет мужчины с проницательным взглядом, который, казалось, наблюдал за каждым гостем и точно перед кем-то отчитывался. Глаза у него были больно хитрые, холодные, будто подставить кого-то ему не в тягость.       Юи вбежала в библиотеку, прижимая к груди учебник по истории. Она нервно накручивала локон на палец, оглядываясь по сторонам в поисках рабочего уголка. Вроде бы она пришла туда, куда нужно было, пусть и интуитивно.       Как же глупо! Всё это время она думала совершенно не о том, только и перебирая в голове их встречу. Свой первый поцелуй? А это точно был поцелуй? А если был первый, то будет и второй? Но она совершенно никак себя не проявила. Она винила себя в том, что только и могла, что ухватиться за его волосы и невнятно мычать. Именно поэтому она забыла о докладе. Завтра заканчивались их небольшие каникулы в честь конференции у преподавателей. Но она даже не знала, с чего начать, время сильно поджимало.       Вздыхая и бурча себе под нос, она подошла к одному из столов и уложила школьный учебник на полированную дубовую поверхность. Юи нахмурилась, чувствуя, как беспокойство сжимает грудь.       Естественно, телефона у нее до сих пор не было. Любые выходы на связь, в интернет были для нее чреваты последствиями. Поэтому, она всей душой надеялась, что никто из братьев не будет против, если она воспользуется старым добрым поиском информации – в книгах. Коих тут, между прочим, было достаточно для того, чтобы легко выпустить десятки, а то и сотни уникальных научных трудов. Конечно, когда ты вампир, тебе легко хранить у себя древние подлинники, самые редкие экземпляры всевозможных историй и докладов. Тысячелетия ты можешь собирать их по всему свету, терпеливо ждать пока их бывший хозяин или сам автор помрет, организуешь аукционы, потому что власть бессмертного бесконечна. Юи мечтательно прикрыла глаза. Ну почему им так повезло?       Она провела ладонью все по тому же массивному деревянному столу, чуть наклонив голову, прислушиваясь к шороху дождя за окнами. В этой библиотеке было нечто умиротворяющее: аромат кожаных переплетов, приглушенный свет от свечей, которые, казалось, зажигались сами по себе, индиго и шоколад. Здесь можно было бы легко спрятаться от всех… и от себя самой. А ей это было нужно, поскольку та самая «она сама» сильно её доканывала в последнее время каким-то необъяснимым наваждением. Скорее всего, за все свои тысячи лет вампиры уже все здесь перечитали от корки до корки.       Она глубже вдохнула и сделала шаг к ближайшему стеллажу, скользя пальцами по корешкам старинных книг. С чего начать? Тёмная кожа переплётов казалась прохладной и дышала сыростью веков, сквозь неё проступал запах бумаги, не пыльной, нет — скорее увядшей, как засушенные цветы в старом гербарии. Загнутые углы страниц, следы от воска, выцветшие золотые тиснения. Каждая книга будто знала, что её не трогали столетиями, и потому ненавязчиво шептала: уходи.       Но Юи не слушала.       Её взгляд зацепился за заголовки — вычурные, слишком длинные и нелепые.       «Механика крови: алхимические поиски истинной сути». Она осторожно потянула книгу на себя, но тут же передумала. Даже название оставляло странное ощущение, вены на запястьях неприятно зазудели.       «Метафизика тления». Юи усмехнулась. Интересно, речь о разложении плоти или души? Хотя, в этом доме вряд ли видели разницу.       Её рука скользнула дальше, не задерживаясь, пока пальцы не наткнулись на книгу, стоявшую немного глубже остальных. Она выглядела почти новой, в отличие от других — гладкий корешок, ровные страницы, будто её по-особенному берегли.       «Молчание между ударами сердца»       Что-то в этом названии вызвало в ней глухую тревогу.       Она провела пальцем по корешку, чувствуя, как её мысли разбегаются в хаотичном порядке. Слишком много всего. Лавина эмоций накрывала, а внутри оставалась пустота, в которую хотелось падать, пока не исчезнешь.       Может, это и правда был смысл её существования здесь? Быть чем-то вроде пробирки, куда сливались чужие желания, ярость, скука, похоть? Быть точкой в чужом уравнении, важной лишь потому, что без неё система рушилась? Юи быстро помотала головой. Какая еще похоть? Она хохотнула. А потом еще и еще раз. Вот же дура. И чего это она тут драму развела? Магические книги будто и вправду обладали волшебными способностями, испускали из себя волны, которые заставляли Комори тонуть в бреду.       Полки взирали на неё безмолвными рядами пыльных томов, запертых в своих кожаных переплётах, хранящих что-то, что, возможно, не стоило трогать. Древние знания, забытые заклинания, чужие исповеди, вплетённые в страницы так плотно, что можно было бы поклясться — они до сих пор живы. Но что именно в них живо? Мысли? Сны? Или, быть может, сама библиотека умела рассказывать какие-нибудь истории, еле слышным голосом? А что, теперь всё может быть. Вампиры существуют, черт возьми.       Она наклонилась, пытаясь прочитать и другие заголовки, когда вдруг услышала слабый скрип. Не разобравшись, откуда он, Юи сделала ещё шаг. Скрип повторился, теперь громче. Глаза её расширились, когда она поняла, что это вовсе не дверь, не половица, а…       Полка дрогнула.       Время будто застыло, когда она ощутила движение где-то у самой периферии зрения. Толстенный том начал медленно крениться вперёд, потянув за собой целый пласт других. Она не успела даже ахнуть, как на неё обрушилась лавина из тяжёлых кожаных переплетов.       Воздух вылетел из лёгких с болезненным толчком, когда она рухнула на деревянный пол, ощутив под собой и над собой углы и твёрдые корешки. Острая боль пронзила локоть, а по запястью пробежала ноющая волна от удара. Гулко хлопнул последний упавший том, и в библиотеке воцарилась тишина, тонущая в облаке пыли, которой Бог один знает сколько лет. Несколько секунд она лежала, боясь пошевелиться, затем медленно приподнялась на локтях. Мир всё ещё казался затянутым мутной пеленой. Где та книга, которую она искала? Юи огляделась, но её взгляд утонул в хаосе разбросанных томов. Она постаралась подняться, но ничего не получилось.       Среди книг выделялись названия, заставлявшие кожу покрыться мурашками. «Голос из склепа», «Сад без солнца», «Анатомия бессмертия». Переплёты были потрескавшимися, с золотым тиснением, уже частично осыпавшимся, но буквы все еще были читабельными.       Протянув руку, она машинально подняла одну из книг — тонкую, почти невесомую, с чёрным бархатным переплётом. В момент, когда её пальцы коснулись обложки, откуда-то сверху, со стеллажа, плавно спланировала плетёная закладка и приземлилась прямо перед ней. Юи замерла, наблюдая за этим странным танцем, прежде чем осторожно взять её в руки. Запах старой бумаги, смешанный с чем-то пряным, окутал её, напоминая о давно забытых местах, о тех, куда её никто не звал. Рядом с ней на полу лежала ещё одна книга, но не просто открытая — из неё выпала целая карта. Старая, выцветшая, с прорезями и едва различимыми отметками. Контуры земли, обведённые темно-красными чернилами, не походили ни на один известный ей регион. Символы, которыми была испещрена карта, не имели ничего общего с привычными ей буквами, но что-то в них будоражило память. Будто она уже где-то видела подобные знаки. Осторожно, дрожащими пальцами, она подняла карту, приглядываясь. В уголке стоял непонятный символ — резной. И чем дольше она смотрела на него, тем больше казалось, что линии в нём двигаются. Переплетаясь. Шевелясь.       Юи сглотнула, оглядываясь. Библиотека молчала. Стеллажи стояли, как прежде, но что-то в воздухе изменилось. Она чувствовала, как пыльные страницы смотрят на неё — ожидают. Она обернулась на портрет мужчины. С хитрыми, какими-то даже подлыми глазами.       — Ну и что вы так смотрите, а? Давайте уже, жалуйтесь своим вампирам на меня… — она устало закатила глаза.       Портрет, естественно, промолчал, но Юи показалось, что он ответил: «Дьявол тебя дери, девчонка!»       В голове закрутился вихрь мыслей. А что если портреты могли говорить? Нет, не так, конечно, не вслух — слишком банально, слишком очевидно. А вот если они запоминали все, что видели, копили информацию столетиями, а потом вливали её в сознание тех, кто, по их мнению, был достаточно «правильным»? Каким-то несчастным придуркам, которые случайно задерживали взгляд на холсте дольше, чем следовало? Интересно, кто-нибудь сходил с ума от этого? Юи на секунду поёжилась, почувствовав себя слишком заметной. Но если бы портреты могли так делать, почему они выбрали бы её? Она не таинственный незнакомец, не проклятый аристократ, не жертва векового заговора. Она просто человек. Даже не самый умный, если уж быть до конца честной.       Юи резко мотнула головой, отгоняя тревожные мысли, и поднялась. Нужно было собрать книги. Это оказалось делом несложным: полка явно не подлежала ремонту, поэтому укладывать их обратно не имело смысла. Она аккуратно сложила их друг на друга прямо на полу, создавая странную пирамиду из древних фолиантов. На мгновение ей даже пришло в голову, что, если сложить их особым образом, может открыться секретный проход. Ну или как минимум вспыхнет гневное проклятие, сотрясающее пространство, наполняя воздух запахом серы. Конечно, ничего подобного не произошло, и от этого становилось даже немного обидно.       Её взгляд пробежался по названиям книг. "Анатомия бессмертия", "Этиология кровавых ритуалов", "Метафизика боли", "История проклятых уз". Приятная подборка для вечернего чтения... Юи задумалась, какие люди — вернее, какие существа — читали это всерьёз? Или это всего лишь часть декора, имитация культурной утончённости?       Она снова нашла карту, которую крутила в пальцах пару минут назад. Бесформенные пятна, расплывшиеся от времени, делали её ещё более загадочной. Она подняла её, разглаживая пальцами. Это была не карта мира, не карта страны. Скорее, схема… чего? Замка? Тайных ходов? Или это просто чей-то дневник, созданный в момент крайнего умопомрачения?       Юи оглянулась, будто опасаясь, что кто-то наблюдает за ней. Но в библиотеке по-прежнему было тихо, даже слишком. И тут ей пришла в голову новая мысль: а если воздух здесь тоже записывает звуки, которые когда-то в нём звучали? Что если вдохнуть слишком глубоко, и тебя заполнят чужие слова, чужие крики, шёпот давно умерших? Она резко выдохнула, будто пыталась избавиться от этой нелепой идеи, но чувство липкого беспокойства уже впилось в грудь, не желая отпускать.       Карта всё ещё была в её руках. Юи почувствовала, как пальцы чуть дрожат. Ну и что теперь с ней делать?

***

      Тёплое, липкое, чужое ощущение. Канато стоял в дверях старой библиотеки с куском торта на блюдце, в который была воткнута небольшая ложка. Его совершенно не удивило, что они встретились здесь. Что он снова видит её неуклюжесть и недовольное лицо. Она забавно хмурится, фыркает и в очередной раз занимается исправлением своих глупых ошибок. Его глаза почти сразу же наткнулись на сломанную опустевшую полку, висевшую на последнем гвоздике. И чего её попёрло именно сюда, в старую библиотеку? Еще и с учебником по истории. Обычным, школьным учебником, жалким по содержанию, который до смешного не соответствовал этому месту.       Юи старалась не поднимать головы, не поворачиваться, но ощущение, что кто-то смотрит, было слишком явным. Она уже даже поверила своим доводам, что это мистер с картины. Он проснулся после того, как она ему наговорила всякого. От этого её движения становились более неловкими, быстрыми. Ещё немного — и она закончит, возьмёт книгу и уйдёт. Обязательно уйдет, ведь ей лучше не оставаться в этом роскошном и таинственном пространстве со своими кривыми руками!       Она потянулась за последним томом, и, не рассчитав, наклонилась сильнее, чем следовало бы. Она покраснела. Чертов портрет был доволен? Как пить дать, он смотрел, не отрываясь, на её позор.       А он чувствовал, как глаза стали тяжелее.       Его дыхание сбилось — или ему показалось? Он шумно выдохнул, обозначая свое присутствие.       Юи застыла, едва дыша. Горячая волна стыда вспыхнула на щеках. Да как этот портрет смел издавать такие звуки? Он же всего лишь портрет!       Юи раздражённо передёрнула плечами, чувствуя этот липкий взгляд у себя на спине. Ну, конечно же. Ещё один мужчина с картины, который счёл нужным бесстыдно пялиться. Будь прокляты эти художники, писавшие портреты с такой точностью, что можно было бы спутать с живыми.       — А что это вы выставились, сударь? — фыркнула она, не оборачиваясь. — Хотите сказать что-то умное? Ну давайте, удивите меня, назидательный вы мой. Может, расскажете, как пристало вести себя юной леди? Или поясните, что такой юбке не место в таком приличном доме? — её голос был полон яда.       Разумеется, картина промолчала. Или…       — Дьявол тебя дери, девчонка, — отозвалось откуда-то из-под потолка, словно кто-то процедил эти слова сквозь зубы.       Юи дёрнулась, едва не выронив книгу. Ей и в голову не пришло испугаться — куда там, у неё просто закипела ярость. Не хватало ещё, чтобы этот боров с холста позволял себе подобные выходки!       — Ах, ты, жалкая тряпка с красками! — рыкнула она, выпрямляясь и топая ногой, уже собираясь врезать портрету кулаком. — Да я тебя в этот самый дьяволий костёр и отправлю, посмотрим, что скажешь!       Она резко развернулась и… замерла.

      Канато.

      Он стоял у подножия лестницы, обнимая Тедди. Глаза его, обычно наполненные отстранённым безразличием, сейчас странно сияли в полумраке библиотеки. Выражение лица было неясным: смесь лёгкого удивления, растерянности и… чего-то ещё, холодного, как металл. Он смотрел прямо на неё, но молчал.       Юи почувствовала, как её ярость испаряется, оставляя после себя пустоту. В воздухе повисло напряжение. Неужели… этот голос принадлежал ему? Или он слышал её разговор с портретом? Она медленно сглотнула, не зная, что сказать. А он продолжал стоять там, неподвижный.       Скоро она сама повесится, ведь выносить «саму себя» оказалось тем еще испытанием. Она резко выпрямилась и обернулась, не скрывая румяных щек. И каково было её облегчение, что это Канато, а не кто-либо другой из всей этой веселой семейки. Ох, она подумала, что это облегчение…       — Развратница. Бессовестная развратница. — Канато будто снова начал взрываться. Прижав к груди книгу, Юи вжалась спиной в шкаф, зажмурив глаза. — И у тебя что, шизофрения?       Она совершенно точно не так представляла конец их затишья. Но его приближение ощущалось, как апокалипсис. Столько позора до начала нынешней жизни она не испытывала никогда, даже будучи ребенком.       Молодец, Юи! Ты мечтала быть монашкой, молилась в церкви, столько речей произнесла в честь Господа, а сейчас ты, как самая последняя дура, в доме, полном вампиров, парней, наклонилась, как ни в чем не бывало обнажив своё пошлое белое кружево, одно из предоставленных ей Райто, будто куртизанка. И в чем он был сейчас не прав?       Он пугающе медленно поднялся по небольшой лестнице, а потом подошёл так близко, что воздух между ними перестал существовать. Мир сузился до тяжёлого, гнетущего тепла, до приглушённых звуков дыхания, до едва ощутимого касания ткани его одежды о её кожу. В эту секунду библиотека стала ловушкой, а Канато – тем, кто закрыл дверь на замок.       — Ты до жути… я повторяю, до жути меня раздражаешь. Зачем? — его голос был низким, глухим, он прокладывал путь сквозь вязкую, невидимую толщу.       Юи сглотнула, но даже это движение далось ей с трудом.       — Д-добрый вечер, Канато-кун… — слабая попытка разрядить атмосферу натолкнулась на глухой, обжигающий смех. Она вздрогнула от звука, её плечи утопали в дрожи, а веки наливались тяжестью. Хотелось не видеть, не чувствовать, не дышать.       — Добрый? Пусть будет так, если ты настаиваешь. Хотя… я планирую преподать тебе урок, — протянул он, наконец выдохнув.       Пальцы – тонкие, как у куклы, холодные, как у мертвеца – скользнули по её шее, очерчивая изгиб ключицы. Ещё выше, к виску, за ухо – и вдруг, охватывая заднюю часть шеи, сжались, не давая ей ни отпрянуть, ни отвернуться. Юи широко раскрыла глаза. В густом, затаившемся свете ламп его зрачки казались слишком тёмными, слишком глубокими.       — Канато-кун, честное слово, я… — но слова застряли в горле, вытесненные безмолвным вдохом, когда кончик его носа коснулся её шеи.       Тепло. Нет, не так. Не тепло – жар, обжигающий и в то же время леденящий. Она почувствовала, как лёгкие сжимаются в судорожной попытке втянуть хоть каплю воздуха, но вдох прервался, словно кто-то выдернул его из её груди.       Канато застыл. Его пальцы дрогнули на её коже, разрываясь между нежностью и безумием. Ещё секунда – и он, кажется, решит, что из этого ему нужнее.       Ему хватило лишь пары капель. Теперь этого было мало. О, как же мало.       Он бежал от этого так долго, сколько мог. Сколько он уже не пил? Прошел год, два, десять? Она, видимо, ни единой извилинкой своего несчастного мозга не подозревала о том, насколько вкусна её кровь, насколько дорогой она экспонат. Ему хватило лишь тех пары капель, чтобы не спать сутками.

А она доигралась. Допрыгалась, добегалась, и теперь он не станет сдерживаться.

      Острый клык соприкоснулся с её фарфоровой кожей. Она вытянулась будто струна, задерживая дыхание. Неужели он действительно больше не будет терпеть и покончит с ней? Её пальцы машинально дотянулись до его плеч и сжали их, она всхлипнула, когда его острый клык стал вдавливать кожу.       — Пожалуйста… не надо. — Она шепнула ему на ухо, понимая, что голос начал садиться.       — Замолчи.       Он еще раз вдохнул ее аромат, прежде чем вонзить оба клыка в ее шею. Она вскрикнула, больше не сдерживая рыданий. Его ладонь дотянулась до ее губ и он самозабвенно погрузился в долгожданное наслаждение самым сладким нектаром, который только мог себе представить. Её вкус был похож, смутно похож на то, что он некогда пробовал, но. Это казалось в тысячи, миллионы раз насыщеннее, вкуснее, ароматнее после стольких лет воздержания. Его щеки заалели, на лице застыло блаженство.       Юи затихла, из последних сил обхватывая плечи мучителя. Из глаз градом лились слёзы от боли, которую он ей доставил, разорвав плоть клыками.       Канато оторвался с нездоровым блеском в глазах и удовольствием, самым откровенным, что исходило от его все еще ледяной, но будто бы раскалившейся на тысячу градусов кожи.       — Запомни как это будет, если ты вновь предпримешь попытку вывести меня из себя. — Он поднял на нее глаза, сталкиваясь с полными страха гранатовыми глазами. Она отрицательно замотала головой, но тут же взвыла от боли.       Но Канато лишь усмехнулся, поглаживающими движениями перебравшись с шеи в светлые кудри несчастной девушки. Невесомо поддев их, он заставил Юи запрокинуть голову. Недолго задерживаясь на её испуганных глазах, он приблизился к губам, припухшим от покусываний, и прислонился к ним с необыкновенным напором. Юи ахнула от неожиданности, пропуская его дальше. Неизвестные ей ощущения выбили почву из-под ног. От падения её спасал лишь огромный стеллаж с книгами и его рука, обвивающая её талию. Он заставлял ее поддерживать его, двигаться с ним и поддаваться, как будто она добровольно бросилась к его клыкам и в его руки.       Разве могла бы она еще с момента пробуждения поверить, если бы ей сказали, что сегодня Канато в первый раз по-настоящему выпьет её крови и заберёт её второй поцелуй?       Но он был первым настоящим. Такой чувственный, глубокий поцелуй, от которого она на мгновение забыла, что было до него. Она не могла больше фокусироваться на рези в шее, утопая в неожиданной нежности вампира.       Канато отстранился всего на мгновение и провёл языком по влажным губам. В его глазах отражалось что-то болезненно-сладкое, затуманенное, бесконечно жаждущее. Он смотрел прямо в неё, в глубину, а затем вновь склонился к её горлу, не оставляя достаточно времени для передышки.       Она ждала боли. Режущего, невыносимого ощущения, разрывающего её на части. Но вместо этого почувствовала тягучее тепло. Её дыхание сбилось, когда его губы мягко сомкнулись на коже, а язык неспешно скользнул по ранке, забирая вместе с каплями крови последние остатки сопротивления. Юи ахнула, запрокинув голову назад, когда странное ощущение нарастающего оцепенения охватило её целиком.       Руки, которые до этого цеплялись за его плечи, ослабли. Ей показалось, что пол уходит из-под ног, а сознание сжимается, превращаясь в едва мерцающую точку во тьме. Она больше не знала, где кончается её тело и начинается его, где страх перетекает в что-то иное, неизведанное. Где-то вдалеке раздалось глухое биение сердца — её собственного или его, Юи уже не могла понять.       Она падала. Падала в медленный, липкий поток, где не было ни времени, ни звуков, ни даже мыслей. Только тихий, ровный ритм: глоток за глотком.