Кукольный дом

      Сознание представляло из себя бесконечный черный коридор. Капли воды, разбивающиеся о макушку, разлетались на противные холодные брызги, пахло мхом и плесенью. Повсюду были тысячи зеркал и в каждом из них сотни Юи, плачущих, кричащих, кое-где безмолвно опустивших взгляд. Она была босиком, ноги замерзли до онемения, но Юи куда-то шла, с каждым шагом увязая в острых кирпичах на полу. А потом её кто-то ударил с такой силой, что темнота вдруг сменилась ярким-ярким светом. Она дернулась. Всё тело вспыхнуло судорогой, попыталась вдохнуть, но лёгкие только противно прохрипели. Мышцы рук сводило, пальцы не разгибались, плечи будто вырвали из суставов. Пальцы едва шевелились, но когда она все же постаралась одернуть руки, услышала лязг цепей, врезающихся в кожу. Холод пронзил кости. Она дёрнулась, снова, сильнее и боль ударила током. Воздух был слишком густым. Пахло сыростью, железом, кровью и чем-то сладким, как подгнивший сахар.       Но во сне невозможно услышать запахи.       Паника накатывала волной. Где она, черт возьми? И что произошло?       Тьма пульсировала, обволакивая тело и сдавливая виски. Где-то далеко шёл дождь. Она не могла понять, спит ли, ведь тело не слушалось. Сначала она подумала, что умерла, что наконец-то всё закончилось, силы иссякли и на душе стало легче. Но рядом упала еще одна ледяная капля, и Юи рывком разлепила глаза, будто их кто-то дёрнул за ниточки на раз-два-три. Первым, что она увидела был каменный, с трещинами, по которым лениво сочилась влага потолок. Промозглый холод впивался в оголённые плечи острыми зубьями, просачивался сквозь тонкую ткань больше не красивого, запачканного и рваного платья.       — Что... — она хрипнула, — что это?..       Вместо ответа она услышала только надоедливый звук капели откуда-то сбоку.       Она  с  трудом  повернула  голову  и,  сквозь  пелену  в  глазах, рассмотрела силуэт прямо перед ней. Белое  и  безжизненное  тело,  как  фарфоровая  кукла.  Почти  черное  пятно  расползалось  по  воротнику  его  рубашки.  Зрелище  было  таким  неестественным,  таким  чудовищно  неправильным,  что  на  мгновение  она  подумала  об очередных галлюцинациях.

 Канато.

       И  тогда  воспоминания  нахлынули  обрывками  с  плёнки яркими вспышками.  Прохладный  вечерний  воздух,  вкус  клубничного  мороженого  на  ее  губах,  такой  сладкий  и  какой-то  безнадежно  детский.  И  его  лицо,  склонившееся  к  ней. Он  был  так  близко! Его  губы  коснулись  ее,  и  все,  что  она  копила  в  себе  все  эти  долгие,  мучительные  недели  -  страх,  ненависть,  проклятую,  необъяснимую  надежду  -  почти  вырвалось  наружу  в  одном-единственном,  давно  назревшем  признании.  Канато.       Глупая, ничтожная пуля! Этот невидимый дьявол из тени отнял у нее все. Он убил тот хрупкий, едва зародившийся миг, ради которого она терпела столько издевательств, жестокость, всю эту адскую жизнь в особняке, чтобы придти, наконец, к своим истинным чувствам. Он разрушил ее единственный шанс. Она, вроде как, пыталась узнать, кто сотворил это с ними, но не успела моргнуть, как её ударили в шею. Глаза сами наполнились слезами, горло сжалось, и внутри всё рвануло.       — Нет… нет, пожалуйста, нет… — голос надорвался. Она дёргала руками, пока тонкая кожа на запястьях не ободралась о холодный металл наручников, и сладковато-солёный запах крови не смешался с запахом сырости. — Зачем ты умер? Зачем?       По камере пронёсся полновесный вой, вырывающийся из самой глубины истерзанной души. Она выла, пока голос начал хрипеть, пока горькие слёзы не смешались с солоноватой кровью на её прикушенных губах. И когда воздух в груди закончился, оставив после себя лишь жгучую пустоту, когда в ушах зашумело, а от бессильного отчаяния захотелось грызть собственные цепи, лишь бы заглушить эту боль, она выдохнула самое сокровенное.        — Канато… кун. Почему ты… Я ведь так… так… люб…       — Прошу тебя, заткнись.       Юи в ту же секунду послушно осеклась. Канато, до этого момента лежавший неподвижно, лениво повернул голову, лежа на влажном каменном полу, брезгливо фыркнув. Его глаза сейчас были бесконечно, смертельно усталыми. Он спохватился вовремя, предвосхищая ту душераздирающую сентиментальную арию, что вот-вот должна была политься из её губ. Эти глупые, пафосные признания, эти надрывные серенады, на которые она упёрто намекала уже какое-то время выводили из себя. Комори так сильно хотела навязаться, что вместо жалости к её положению, Канато хотелось встать из последних сил, чтобы задушить её. И лучше, черт возьми, чтобы всё это закончилось прямо сейчас.       Тело, которое, по всем законам вселенной должно было быть мёртвым говорило с ней! Его голова тяжело повернулась, как в самых дурных фильмах ужасов, которые она смотрела, и его фиалковые, все такие же пронзительные, осуждающие глаза открылись и… смотрели на неё. Юи моргала снова и снова, пытаясь стереть кошмар, а потом из её груди вырвалось рыдание, рождённое чистым, диким, непостижимым шоком.       — Я сказал, замолчи! — повторил Канато, и уголок его бледных губ чуть дрогнул в разозлённой гримасе.       — Т-ты… ты жив… — шепот повис в сыром воздухе.       — К сожалению, — с ноткой искренней досады пошипел он. — Был бы я мёртв – тишина бы стоила того.        Взгляд вампира прополз по её прикованной, заплаканной, дрожащей от переизбытка Комори, которая была буквально распята на холодной каменной стене.       — К-канато-кун, как давно ты в сознании? Почему я в цепях? Где мы? —  глаза бегали по его бесстрастному лицу, в тщетной надежде найти ответы.       Он на секунду отвел взгляд, уставившись в пустоту перед собой. Казалось, он просчитывал варианты, перебирая в уме обрывки воспоминаний. Потом тяжело вздохнул, и его взгляд снова вернулся к Юи.       —  Без  понятия.  Более  того,  убавь  громкость,  —  его  голос  стал  тише.  —  Мы не знаем,  где находимся, а для  всех  остальных  я, видимо,  мёртв.  В  меня  выстрелили  серебряной  пулей.  Это  был  охотник.  Сейчас  мне  мало  кто  может  прийти  на  ум,  кроме  твоего  полоумного  папаши  Сейджи, ведь он последний из всех, кто остался в живых.        —  Н-нет,  зачем  ему  это?  —  Юи  оторопело  уставилась  на  Канато. Его слова будто бесцельно влетели в её уши, но мозг не мог их достойно обработать.         —  Соскучился?  —  Канато  коротко  хмыкнул,  повернув  голову  к  массивной  решётке,  отделявшей  их  камеру  от  темноты.       Юи  уставилась  вслед  за  ним  в  тускло  освещённый  коридор  между  камерами.  Единственным  источником  света  была  узкая,  забранная  решёткой  форточка  под  самым  потолком,  сквозь  которую  лились  косые  и  холодные  струи  проливного  дождя.  Они  били  о  камень,  разбрызгиваясь  и  заливая  пол  мелкой  водяной  пылью.  У  неё  на  языке  вертелась  сотня  вопросов,  готовая  сорваться  в  очередной  поток, но что-то  удержало  её.  Канато  был  слишком  вялым, и  как бы его лицо ни  выражало  полнейшее,  почти  оскорбительное  безразличие  к  происходящему,  для  неё  не  укрылась  одна  деталь:  он  выглядел  уязвимее,  чем  когда-либо.         —  Ты  просверлишь  во  мне  дыру  когда-нибудь.        —  Но  как  ты  выжил?  —  не  унималась  она.        Канато  тяжело  вздохнул.  Сил  у  него  и  вправду  оставалось  немного,  не  больше,  чем  на  поддержание  этой  раздражающей  сознательной  деятельности.  Он  и  сам  не  мог  дать  точного  ответа,  предпочитая  списать  всё  на  прихоть  судьбы,  с  которой  он  иногда  позволял  себе  поиграть.  Он  знал.  Все  то  время,  пока  они  ходили  по  парку  туда-сюда,  он  отчётливо  слышал,  что  за  ними  кралась  крыса.  Чужая  тень  скользила  по  пятам,  выжидая  подходящий  миг.  Кто-то  неотрывно  пялился  ему  в  затылок,  и  это  определённо  была  не  она.  Но  разве  мог  он  предположить,  что  эта  тень  окажется не игрушечным салагой, а легендарным  охотником,  вооружённым  лицензией  на  отстрел  и  серебряными  пулями. Теми  самыми,  что  считались  утраченной  священной  реликвией,  способной  раз  и  навсегда  отправить  в  небытие  даже  такого,  как  он?  И  самый  главный,  самый  досадный  вопрос:  почему  эта  реликвия  не  сработала  как  следует?  Почему  попадание  почти  в  сердце,  со  спины,  не  добило  его?  —  Послушай  сюда,  —  его  голос  стал  твёрдым.  —  Я,  как и ты,  не  понимаю,  зачем  мы  здесь.  Но  пока  я  могу  притворяться мёртвым  –  у  нас, возможно, есть  шанс выбраться. У  меня  в  спине  дыра,  через  которую  в  любой  момент  может  прыснуть  фонтан  крови.  И  если  ты  не  хочешь  бороться  со  мной  за  выживание, — он сделал  паузу,  давая  словам  обрести  нужный  вес,  —  в  чём  я,  разумеется,  одержу  победу,  то  просто…  успокойся.       Юи вздохнула. Возможно, ему было очень больно, раз он не умер. Открытая рана в спине, которая вряд ли затягивалась из-за особенного состава пули. Интересно, а вампиры вообще способны чувствовать боль? Хоть она и прожила с ними бок о бок достаточно долгое время – так и не узнала ответ на вопрос. Они вроде как и мертвы, но вроде как и живы. Вспомнить хотя бы тот вечер, когда тройняшки вернулись из Мира Демонов побитые. Откуда эти метки боли и не заколдованы ли они были? И он прямым текстом заявил, что выпьет всю её кровь, если почувствует, что умирает. И глазом не моргнет, лишая её жизни! В ней даже промелькнула мысль - не должно ли ей быть стыдно за свои глупые, навязчивые расспросы, пока он, раненый, вынужден тратить на них последние силы? Юи замерла, инстинктивно цепляясь за его холодный, безразличный тон как за единственный якорь в нарастающей волне отчаяния. Звучало логично, почти обнадёживающе, но один вопрос, настойчивый и острый, как жало, продолжал сверлить мозг, не давая сосредоточиться на этом плане.       — Но... зачем заковали меня? — прошептала она, снова попытавшись пошевелить запястьями. Холодное железо с неприятной неумолимостью впивалось в кожу, оставляя на ней липкие, болезненные полосы. Если он был трупом, то что же представляла собой она?       По логике вещей, раз уж стреляли в Канато,  то её должны были просто отшвырнуть в сторону, как назойливую муху или убить следом, как свидетельницу происшествия. Но уж точно не заковывать в подземельях, как перед пытками. Какую информацию от неё хотели услышать? Что Канато при жизни любил сладости, плюшевого медведя и штопать трупов? Да и чем она опасна, в конце концов, чтобы её приковывать к стене! Мямля, размазня и слабачка. Мысль о том, что она сама могла быть целью подкрадывалась, но была слишком чудовищной. Канато ничего не ответил. Он прикрыл глаза и, видимо, захотел сделать вид, что его здесь нет.        Несколько часов (или минут) подряд в камере висело молчание, нарушаемое лишь мерным стуком дождевых капель, пробивавшихся сквозь решётку под потолком. Канато неподвижно лежал, сохраняя крупицы энергии, которые чудом ему достались. Глаза были закрыты, но по легкому напряжению в плечах Юи понимала, что он не спит. Тем временем она размышляла куда могло подеваться его чёрное пальто. То элегантное и роскошное, в котором он выглядел так красиво! Зачем вообще раздевать мёртвого, это что, был какой-то беспринципный бедняк? И ведь пальто было испорчено пулей, теперь его возможно носить только после ремонта, ради чего это воровство? А может это было какое-то по-особенному изысканное и редкое пальто? И эта мысль плавно перетекла в другую, более приземлённую и оттого ещё более горькую. Как же она сейчас мечтала о чём-то тёплом. Холод сырого камня проедал её до костей. Голые колени, на которых она сидела, поджав ноги, онемели и потеряли всякую чувствительность. Руки затекли уже давно, а в местах, где металл наручников впивался в кожу, пульсировала тупая, ноющая боль. Бессилие, холод и истощение медленно, но верно брали верх. Веки её отяжелели, сознание поплыло, и она, сама не заметив как, провалилась в короткий, тревожный полусон, где тени от решётки превращались в длинные пальцы, тянущиеся к ней…

***

      Тишина витала в пустынных коридорах особняка, приглушая отблески света в хрустальных люстрах и делая каждый случайный скрип паркета зловещим. Внутренняя тревога, взявшаяся из воздуха от эфемерных предчувствий, заставила Аято сновать по этажам. Он не был сентиментальным парнем, чтобы нырять с головой в переживания, но все же был самым старшим из тройняшек и где-то в глубине себя верил, что между ними существует незримая связь. Оправдывая свое вторжение этими мыслями, он заглянул одним глазом в комнату Канато в поисках хоть какой-то зацепки, но замер на пороге. На идеально заправленной кровати лежал плюшевый мишка Тедди. Его стеклянные глаза-бусинки безучастно смотрели в потолок. Подозрения, копившиеся в нем с прошлого вечера, кристаллизовались в уверенность: произошла какая-то чертовщина. Он был убежден в этом, поскольку Канато был привязан к Тедди, как младенец к груди матери. Если кто и разлучал их с Тедди, то это был сам Аято, который частенько любил поиздеваться над младшим и спрятать его обожаемую игрушку в какие-нибудь дебри особняка. И только недавно за ним стала послушно бегать Комори, которой также не оказалось в стенах дома. Грандиозное совпадение! Ну конечно, они же еще вчера умотали на свидание, пока он потел на баскетбольной площадке в академии.       Не в силах больше терпеть неизвестность, он с силой распахнул дверь в музыкальную комнату. Райто, уже собиравшийся опустить пальцы на клавиши рояля, замер в незавершенной позе и сразу нахмурился.        — Что такое, Аято? — недовольно начал он.       — Хватит тратить время на эту хрень. Пошли, надо кое-что выяснить.       Без дальнейших объяснений он развернулся и направился прочь. Райто, с любопытством подхваченный этой внезапной активностью, передумал отчитывать брата за бестактное вторжение и медленно последовал за ним, в свою очередь не задавая лишних вопросов. В конце концов, Аято обычно не спрашивал помощи и, как дурак, лез на рожон в одиночку.        Они спустились в гостиную. Шу лежал на одном из диванов, уставившись в замысловатую лепнину на потолке с задумчивым и непроницаемым выражением лица.       — Ну что? — Аято, не теряя ни секунды, подошел к самому дивану, его тень упала на Шу. — Тот парень что-то говорил о том куда они делись?       Райто, наконец узнав причину суеты, с легкой усмешкой развалился в кресле напротив.       — Неужто наша непутевая парочка наконец-то сбежала из этой унылой цитадели, чтобы предаться страсти в каком-нибудь романтичном отеле? Аято, ты идиот. Зачем тебе понадобился я? Увы, но присоединяться к ним у меня нет никакого желания. — Райто фыркнул.       Но ответное молчание Шу длилось так долго, что заинтригованный оставшийся состав тройняшек переглянулся с абсолютным непониманием. Наконец он медленно приподнялся и подпер подбородок сложенными пальцами, уставившись вперед себя.       — Церковь отбилась от контракта.       — Что значит «отбилась»? Эти крысы посмели...       — Тот парень считает, что Канато и Юи либо в плену у них, либо уже мертвы.       Райто перестал разминать пальцы. Его взгляд медленно переполз с Шу снова на Аято. Что, черт подери, происходит?        — Смертолюб сдох так просто? Сгинул от рук фанатиков с кадилами?        — Его не было всю ночь, — напомнил Шу. — И её тоже.        — Дело в том ублюдке! — Аято с силой пнул ножку дивана. — Я блять так и знал! Я говорил, что мы эту морду еще вспомним, вашу мать!       — Не кипятись, Аято, — Райто оттолкнулся от колонны.        — Я пойду и надеру хренову задницу папаше плоскодонки!       — Он приказал пока не вмешиваться.        В основном аура тотального уничтожения исходила от Аято, который пустым местом будет, если не признается хотя бы себе, что первое, что он почувствовал – это вину. Неужели один из них умер? Ему совершенно не хотелось верить в это. Канато был тем, кого они с Райто всегда старались защитить. А теперь оказывается, что он умер? Пусть они в последние годы и без причины могли поссориться или влезть в драку из-за какой-нибудь глупости. Аято не мог думать об этом.       — ...Нахуй его приказ, — отчётливо произнёс он, отвернувший от Шу.       Какого черта он передает ему эту часть приказа? Что мешает им делать то, что они хотят, если дело касается их лично?       Уголок губ Райто дрогнул.       — Впервые в жизни твои примитивные инстинкты совпали с моими. Заберем оттуда хотя бы тело. Заодно вернем должок. К тому же, мне всегда было интересно, насколько хорошо горят церковные тряпки.       Шу не сказал ни слова. Он лишь медленно обвёл взглядом гостиную – эту опостылевшую, пропитанную вековой скукой и ненавистью клетку. Потом его взгляд упал на портрет Карла Хайнца.

***

      Его слух уловил далёкий скрежет поворачивающегося механизма где-то в недрах этого места, шепот воды, бегущей по скрытым в стенах трубах, и нарастающий, мерный стук. Пришлось снова притвориться мертвым (как будто бы он и до этого не был похож), пока кто-нибудь не узнал, что убийство не удалось.       Юи тоже услышала, когда шаги стали достаточно громкими, чтобы пробиться сквозь гул в её собственной голове. Глаза распахнулись в ожидании. Кто-то до жути медленно шёл по коридору. Каждый удар подошвы о камень отдавался эхом, в такт замирающему сердцу. Вскоре из мрака медленно выплыл образ, закутанный в длинное, ниспадающее складками тёмное одеяние. Скудный свет из форточки упал на грубую, простую ткань, и Юи с ужасом узнала её – это была ряса. Сердце её бешено заколотилось, выпрыгивая из груди. В мыслях пронеслись обрывки молитв, давно позабытые, лицо приёмного отца, что долго мучило её во снах, в которых он раз за разом скидывал её в бездонную черную пропасть с показным равнодушием. Фигура неизвестного остановилась перед самой решёткой. Металлический лязг ключа, поворачивающегося в скважине, прозвучал оглушительно громко. Тяжёлая дверь с пронзительным и мерзким скрежетом отворилась. Человек в рясе шагнул внутрь, и бледный свет наконец упал на его лицо, высвечивая знакомые черты.       — Ты… — сорвалось с её губ шепотом.       Вторя безошибочным предположениям Канато, в камеру вошёл Сейджи Комори. Её некогда приёмный отец.       — Юи, моя милая, — мягкий мужской голос отскочил эхом от стен.       Эта приторная, напускная нежность была хуже всего и сильно контрастировала с каменным лицом и бездушными глазами. Неужели после всего, что он совершил, после того как собственными руками бросил её, беззащитную и сломленную, в логово к смертоносным тварям, он теперь решил сыграть в милосердного отца? Это было самое настоящее кощунство! И конечно же, она отметила, что он стоял, как истукан и не спешил бросаться к ней, чтобы разомкнуть эти ненавистные оковы.        — Ну что, как поживала моя дорогая Юи?       Перед глазами как наяву пронеслись картины: боль, страх, унижения, леденящий душу смех, ощущение собственной беспомощности, ожоги, исколотые руки, страшные дыры от укусов. И этот человек осмеливается спрашивать об этом с такой лёгкостью? Горячая волна ярости подкатила к горлу, грозя вырваться воплем, потоком проклятий, слёз. Но что бы это изменило? Она сверлила его глазами в надежде докопаться хоть до капли раскаяния в ответном взгляде.       — Ничего не скажешь, дитя моё? — он склонил голову. — Голос твой забрали?        Чаша её терпения переполнилась. Ярость, которую она сдерживала подступила прямо к горлу.       — Разомкни их, у тебя же есть ключи!       Сейджи не дрогнул. Его взгляд, полный той самой фанатичной уверенности, скользнул с её лица на железные браслеты, впивающиеся в её запястья.       — О чем ты говоришь, глупая? Это благословение. Напоминание о тленной природе плоти, которую надлежит усмирить перед служением высшей цели.       Он сделал шаг ближе, и его тень поглотила её полностью.       — Ты просишь свободы для тела, пока твоя душа всё ещё в цепях у скверны. Пока в твоих жилах течёт яд, которым они тебя напоили, пока твой взгляд ищет в темноте не Спасителя, — он с лёгким отвращением кивнул в сторону неподвижного Канато, — ты недостойна простой милости. Сперва – очищение. Сперва – смирение. А потом... — он протянул руку, и его пальцы почти коснулись её щеки, но Юи дёрнулась от него назад, как от прокаженного. — Потом ты сама примешь эти цепи как символ своей верности. Верности мне... и нашему Великому Делу.       — Ты о чем? Что происходит? Выпусти меня! — она рванулась вперед, лязг цепей оглушительно прозвучал в камере.       Сейджи покачал головой, и на его губах появилась усталая, почти жалостливая улыбка.       — Я очищу тебя от скверны, дитя мое. От скверны, что пустила в тебе корни этот проклятый род. Карл Хайнц... — он с ненавистью бросил взгляд на неподвижное тело Канато снова, — нарушил наше соглашение. Ты стала блудницей, что отдалась этим тварям по собственному желанию.       — Что ты такое говоришь? — вскрикнула Юи, чувствуя, как горит лицо от стыда и ярости.        — Милая, это не твоя вина. Это яд, что они влили в твою душу. К счастью, — он сделал шаг ближе, и его глаза загорелись миссионерским огнем, — еще не поздно. Ты не до конца осквернена. Я заберу тебя. Я верну тебя в лоно Церкви.       Он простер к ней руку, и его пальцы сомкнулись на холодном железе ее оков.       — Ты будешь настоящей Евой. Священной Евой, чистой и непорочной. И ты совершишь союз не с этим исчадием ада, — он кивнул в сторону Канато, — а с истинным Адамом. Со святым миссией, избранным из людей. Вы положите начало новой, чистой расе, свободной от скверны демонов.       Юи смотрела на него в ужасе, не в силах вымолвить ни слова. Ее отец, человек, растивший ее, слетел с катушек! Но потом маска кошмара на её лице дрогнула. Она вздохнула и откашлялась. На самом деле, она будто уже и привыкла к всяким психам. А может ей раньше казалось, что отец адекватен, потому что она еще не сошла с ума сама?        — Значит, новая раса... — она покачала головой.       Юи вытерла щеку о плечо, оставляя на ткани грязную полосу, и ее взгляд упал на неподвижное тело Канато. Она сделала свое лицо скорбным, драматически вытянула губы в трубочку и с наигранным ужасом посмотрела на отца.       — Но зачем ты оставил его тело здесь? — она кивнула в сторону Канато. — Это против веры, ты знаешь! Неужели чистая Ева должна смотреть на это? На... разлагающуюся плоть?       Сейджи выпрямился, его глаза загорелись мрачным торжеством. Он принял ее истерику за пробуждение благочестия.       — Именно должна! — провозгласил он, и его голос снова обрел пафос. — Это – назидание! Наглядный урок для тебя. Ты будешь смотреть на него до самого утра. Ты увидишь, что происходит с любым дьяволом, который посмеет прикоснуться к тебе. Как солнце, воссиявшее в новом дне, иссушит его грешную плоть! Как тлен и прах – вот единственный удел этих тварей!       Юи слушала его, не моргая. Вампир лежал все так же неподвижно, но ей показалось, что самый кончик его мизинца дёрнулся. Возможно, от напряжения. Или от смеха, который он сдерживал из последних сил, что более вероятно.       — Понятно, — тихо, почти благоговейно, протянула она. — До утра. Буду смотреть. А кто Адам?       — Прости, милая, ты очень сильно удивишься, а возможно и расстроишься или станешь меня ненавидеть…        Юи насупилась. Чего он тянет одно слово, как смолу? Проклятье! Он уже совсем не тот, что был раньше!       — Скажи мне, разве я не имею права знать хотя бы это? То, ради чего я выношу страдания здесь?        — Адам – это знакомый тебе человек, милая. Но ты не переживай, тебе бояться нечего. С нами Господь! И я готов уничтожить во имя веры любого, кто сунется помешать.       Юи вспыхнула краской. Он окончательно спятил. Какой еще «знакомый»? Много ли их было! Ева и… Адам? Может быть Канато стоило её убить намного раньше, лишь бы её уши никогда не слышали этого поганого бреда! Лицо оставалось шокированным. Но Сейджи не стал долго ждать ответа, он кивнул на прощание, уверенный, что его слова возымели действие, бросил последний взгляд на «труп» вампира и вышел из камеры, тяжелый замок с грохотом щелкнул за ним.       Юи как под гипнозом медленно перевела взгляд на Канато. Из груди вампира вырвался едва слышный хриплый смех.       — Вот это да, — просипел он, не открывая глаз, — у него хорошее воображение.        — Что теперь делать? — ментально Юи больше ничего не грозило. Подумаешь, приёмный отец сошел с ума! Да она была на волоске от жестокой смерти, чтобы его жалеть.       Другая тема, которая сразу вонзилась ей в голову – Адам. Получается, отец имел ввиду замужество? Или, что более вероятно для человека, сославшего её с потрохами кровопийцам – ритуал приношения в жертву её девственности. Хотя, учитывая всё, что с ней было, она вполне могла ожидать и того, что её попросят лишиться руки или, к примеру, ноги. Как же они все её достали! Но она точно не хотела бы отдаваться никому, кроме Канато, кроме его холодных, нежных и грубых рук, пальцев, что сжимают её горло, губ, которые завлекают её в умопомрачительные танцы. Она избавилась от креста с груди, избавилась от всего, что что-либо значило для неё ради него. Пусть он режет, отталкивает и кусает её – любовь перешагнуть не так просто.

***

      Серебряная пуля между лопатками, которую он так и не смог вытащить, не причиняла ему жгучей, нестерпимой боли, скорее, она действовала как тяжёлый, изнуряющий яд, будто его опоили проклятым зельем, которое вытягивает из него все силы, превращая тело в ватное и безвольное. Каждое движение, даже самое малое, давалось с огромным трудом, требуя невероятных усилий воли. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному состоянию, и чувствовал, как яд медленно, но верно делает своё дело. В первое время он был почти согласен с тем, что настал его час. Он прожил долгую, окутанную туманом, страданиями и бесконечностью в тишине жизнь. Вырос с братьями, пытаясь переманить к себе всё внимание их матери, вырос, прошел обряд и стал вампиром. А потом они с особенной жестокостью убили мать, уничтожили навсегда, а Канато собственноручно сжег её в саду особняка среди ослепительно-белых роз, что неопрятно были испачканы багровыми каплями. Их опьяняла её дурная, демоническая, проклятая, но такая сладкая кровь, сводила их с ума, заставляя желать все больше и больше. Все больше и больше крови, все больше и больше Корделии, которая была обращена только к их отцу, полностью игнорируя их чувства. Это было нестерпимо больно, несправедливо. И каждый момент дальнейшей жизни без неё он задумывался о своем роковом часе. Пока не появилась человеческая дурнушка с огромными глупыми и наивными глазами. Таких в их особняке было выше крыши. Сгинули они по-разному, от разных рук и все же сгинули бескомпромиссно. Но эта осталась, заковала его и требовала внимания и безопасности под его крылом, называя все его действия абсолютно приемлемыми для неё, что бы это ни было. Он так сильно хотел убить её, но не мог. И кому-то другому поручить это нехитрое дело тоже. Не мог, потому что её кровь была такой же дурманяще сладкой, до ужаса похожей на ту, что когда-то заставила его страдать. И ему становилось все хуже и хуже от постоянно приходящих болезненных воспоминаний о ней. Юи хотелось ломать своими руками и наслаждаться её исповедью, извинениями и покорностью. Чтобы услышать не маленькую церковную дурочку, а то, что на самом деле он мечтал услышать от обладательницы этой крови.        Прошло несколько часов, может, три, может, четыре, судить было трудно. На удивление свинцовая тяжесть в спине и конечностях понемногу уступала место лёгкой, едва заметной слабости с приходом ночи. Он всё ещё чувствовал себя истощённым, но уже мог хотя бы пошевелить рукой. Это было, конечно, не исцеление, но за первое, робкое облегчение точно могло сойти. Первый признак, что его древний механизм, начинает потихоньку отвоевывать себя у яда.       Именно в этот момент, когда к нему вернулась хоть капля ясности, он и осознал в полной мере два факта. Первый: отверстие от пули не могло затянуться из-за магии серебра внутри. Второй: в нос ударил насыщенный вкус железа, что исходил от Юи, бесконтрольно сжимая его в более мучительные тиски, чем прострел между лопатками. Сладкий и одновременно терпкий аромат с царапин на её запястьях плыл прямо ему в душу, издеваясь над ним. Голод, долго тлевший под спудом слабости, вспыхнул в нём с новой, неистовой силой. Он повернул голову, и его бездонные, молящие, дикие глаза уставились на Юи. Эта жалкая, назойливая дрожь, что раздражала его все эти часы, прекратилась. Её тело обмякло, прислонившись к стене, голова бессильно откинулась. Кожа, обычно розоватая, отдавала мертвенной синевой, губы посинели. Дыхание было почти неслышным через каждый короткий, хриплый вздох, наступала долгая, пугающая пауза. Она бесповоротно гасла. Почти впервые за всю долгую, полную мрака жизнь его бессмертная душа содрогнулась. Он не может этого допустить. Не может позволить ей уйти тихо, безмолвно, в промозглой тьме, распятой на стене чужими кандалами. Её последний вздох должен принадлежать ему. Её смерть должна быть только его выбором, его волей, его рукой, а не этой гнусной, безликой отсыревшей камерой, что была противнее, чем гора слизней.       Он заставил себя двинуться. Первым рывком он сумел упереться ладонями в каменный пол, но, несмотря на прилив сил, картина вокруг нещадно поплыла перед глазами. Канато оперся ладонью о скользкий камень, и пусть пальцы плохо его слушались, он постарался закрепиться ими на мокром покрытии. Не придумав ничего лучше, чем подниматься с помощью ржавых прутьев, он ухватился за них и сделал второй большой рывок. Казалось, что сделай он одно неверное движение – и тут же рухнет обратно в противную немощную позу. Каждый сантиметр давался ценой титанического усилия. Вся его бессмертная сущность, вся его гордыня восстали против этой унизительной слабости. Он был высшим существом, но должен был ползти, как червь, к человеку, который был песчинкой в его бесконечности. Но он полз, потому что иначе она умрёт. И он навсегда лишится провокации её круглых глаз и изысканности её крови, что можно было сравнить только с деликатесом. Шатаясь и едва сохраняя равновесие он приближался к ней.       Его пальцы оказались на ее холодной и мокрой, как у утопленницы, коже еще до того, как он достаточно приблизился. Она дышала медленно, поверхностно и редко. Канато, как завороженный очертил кончиками пальцев потерявшее всякий цвет лицо и вместе с этим приложил ухо к её груди, желая услышать подтверждение того, что это не иллюзия, и Юи жива. Сердце стучало глухо и слабо, но этот звук снова, в стократ больше активировал в нём дикую, жгучую жажду. Такую сильную, что свело скулы. Ему хотелось впиться в неё и пить, пить, пока этот жалкий стук не станет частью его самого.        Стиснув зубы, он потянулся к краям своей полуживой рубашки. Он попытался разорвать её, но ослабевшие руки не слушались. Пальцы скользили по мокрой ткани, не в силах ухватить. С каждой неудачной попыткой в висках нарастало раздражение. Плюнув на это дело, он принялся расстёгивать пуговицы. Пальцы деревенели, не гнулись, поэтому он делал всё медленно и мучительно. Наконец последняя пуговица поддалась. Канато стянул рубашку с плеч. Благо, несколько последних столетий ему было глубоко плевать на холод. Он скомкал дорогую ткань, теперь ставшую просто тряпкой, и швырнул перед собой. Совсем малое количество магии внутри него все еще циркулировало. Прерывистая цепь темного волшебства прерывалась в центре открытой раны, но Канато все еще мог сосредоточиться на точечных покалываниях в конечностях. Прошептав на древнем языке заклинание, он заставил полыхать свою рубашку демоническим ярко-зеленым огнем. Когда-то он согрел её этим огнем и собирался сделать это снова.       Тело Юи откликнулось буквально изнутри. Из самого сердца нитями исходило тепло, разливаясь по телу. Она бессознательно потянулась к источнику жара и вдруг замерла, с трудом распахнув глаза. Прямо перед ней, освещенный неестественным сиянием демонического огня, сидел Канато. Его идеальная бледная кожа, припухшие губы, влажные от сырости волосы... Он был так близко, что она видела каждую ресницу, даже тень от них на его щеках. Это была ложь, неправда, иллюзия. Он не мог быть рядом, он не мог быть здесь, ей не могло быть так тепло, так жарко, так… Она, видимо, умерла уже в который раз. Сердце, испытавшее столько потрясений и снова увидевшее знакомое лицо, сжалось. Бездумно, повинуясь внезапному порыву, она потянулась к нему и легонько, почти невесомо, прикоснулась губами к кончику его носа. Его глаза расширились от изумления. Нет, это было даже потрясение, какая-то растерянность, он точно не ожидал, что полумертвая Юи будет продолжать свои любовные попытки.        Но она тут же отпрянула, испуганная собственной дерзостью, но в глубине души зная, что не могла иначе. Даже если этот поцелуй станет последним, что она сделает в жизни.        Густой и сладкий запах не дал ему разумно мыслить и оценить её поступок, чтобы вынести приговор такой отчаянной самонадеянности. Этот аромат впивался в сознание, проникал глубже обоняния, достигая самых тёмных уголков его существа. Ее раны были распахнутыми вратами в забытье. Каждая клетка его тела, грешный инстинкт требовал отбросить эту глупую, сентиментальную немощь и утолить жажду, что пылала в горле огнём куда более реальным, чем тот, что горел у их ног и будет гореть бесконечно, пока Канато жив. Ему хотелось прижать её, вонзить клыки в ту самую тонкую кожу на шее, где так отчётливо пульсировала жизнь, а не смерть, и пить, пить до тех пор, пока этот опьяняющий нектар не смоет всю боль, всю слабость, всю эту невыносимую хрупкость, что так мучительно трогала его сейчас. Он пялился стеклянными глазами на её шею.       — Юи-сан, — после тяжелого глотка начал он. — Сейчас я освобожу тебя. Ты должна вытащить из меня пулю. Силы не возвращаются. — Он хрипел.       Юи почти не слышала его слов, все еще обескураженная своим наглым поступком. К тому же, она частично приняла факт собственной смерти. Но еще ей было по-настоящему страшно копаться у него в спине, чтобы достать эту самую пулю. Однако выбора не было.       Канато с трудом дотянулся до одного из браслетов, с которого частично отслоилась черная краска, разоблачившая ржавчину. Проведя по нему пальцем, он заставил цепи лязгнуть от падения на пол. Было шумно, но так продолжаться больше не могло. Затем он, собрав последние крупицы физических сил, приступил ко второму браслету.       Юи зашипела от невероятной, жгучей боли. Не сумев сдержать слёзы, она всхлипнула. Плечевые суставы были будто вывернуты, синие руки были довольно страшным зрелищем. Она, не веря в то, во что они превратились почти за сутки прижала их к себе.        — С-спасибо, Канато-кун… — прохрипела она, подняв на него взгляд, в который постаралась вложить побольше искренности. Всю, на которую была способна сейчас.       Осознание того, что Канато на исходе сил спас её, чего не сделал тот, кто растил её с младенчества, обрёкая на мучительную смерть, терзало сердце острой, невыносимой болью. Как же так? В этом огромном, беспощадном мире она оказалась абсолютно одинокой, никчёмной пылинкой, блошкой затерявшейся в пустоте.       — Вытащи пулю. — Напомнил вампир, понимая, что не сможет в этом состоянии даже повернуться к ней спиной.       Юи, всхлипнув, потянулась к нему онемевшими, непослушными конечностями. Её пальцы коснулись его худых плеч, скользнули к шее, которую так отчаянно хотелось обнять, и наконец опустились на лопатки. Канато вздрогнул и резко замер, будто от внезапного разряда тока. Её пальцы наощупь нашли открытую рану с подсохшей кровью.        — Прости меня, — прошептала она и надавила на затянувшийся край раны.       Ткань с хлюпающим звуком поддалась. Канато вытянулся в струну, сдерживаясь, чтобы не издать ни звука. Левой рукой, дрожащей меньше, она упёрлась в его грудь, чувствуя, как всё его тело напряглось от пронизывающей рези, что разливалась от серебра. С громким, сдавленным вздохом он уткнулся лицом в её шею, ища опоры, пока её пальцы нащупывали в глубине раны инородное тело. Стиснув зубы, она резко дёрнула. Маленькая, круглая пуля с противным чавкающим звуком вышла из плоти. Юи тут же отпрянула, опасливо глядя на него. Канато лишь медленно выдохнул, и всё его тело обмякло с бесконечным облегчением.       — Молодец, — прохрипел он, наконец поднимая на неё взгляд.       Юи сглотнула ком в горле, переводя глаза на окровавленную пулю у себя в ладони. Она только что копалась пальцами внутри спины Канато! Но прежде чем она успела разглядеть её, его пальцы сомкнулись на её запястье. Острая, жгучая боль заставила её ахнуть.       — К-Канато... — её голос сорвался на шепот, когда она почувствовала, как его холодная кожа прижимается к её израненной.       Пуля укатилась в темные недры камеры, даже на секунду не забрав интереса того, в кого попала.       Он видел отметины чужих цепей на своей собственности. И, кажется, это зрелище пробудило в нём не только голод, но и  более тёмное, первобытное и яростное желание стереть эти следы, заменить чужую боль своей, пометить её заново.       С низким, сдавленным стоном изголодавшегося он приник к её запястью. Его губы, холодные и сухие, прижались к самой глубокой ссадине. Боль от прикосновения к ране смешалась с леденящим холодом его кожи. Юи часто задышала, не зная куда прятать глаза, когда его язык мокро и ловко двигался по запястью, не упуская ни одной соринки или капельки вытекшей крови. Неожиданно его клык зацепил воспалённый, израненный край. Новая, пронзительная и острая боль ударила по нервам, заставив её вздрогнуть и запрокинуть голову.        Его рука, всё ещё сжимавшая её запястье, рывком дёрнула её вперёд. Свободная рука обвила её талию, прижимая к себе и заставляя её обхватить его бедрами, по-настоящему взобраться на него, пока он сам сидел на холодном каменном полу. Теперь её грудь была прижата к его голой груди, её лицо уткнулось в его шею, а его губы всё ещё не отпускали её запястье. Режущая боль начала растворяться, превращаясь в глубокое, пульсирующее тепло. Это было похоже на вливание густого, сладкого и пьянящего мёда прямо в вены, как в те редкие моменты, когда он был с ней удивительно нежен. И сколько девушек погибло от темной магии, позволяющей забыть о боли?        Сквозь туман нарастающего забытья она услышала его мелодичный, проходящий через каждую клетку её тела вместе с этими ощущениями голос.       — Сейчас... — прошептал он, и его губы, прижатые к её коже, изогнулись в подобие улыбки. — Будет легче.       Парадоксальное наслаждение от укуса, смешанное с шоком от такой близости, заставило её задрожать. Она чувствовала каждое движение его глотка, каждый напряжённый мускул его спины под своими пальцами. Он удерживал её, как добычу, но дарил при этом невыносимое блаженство. И в этом одновременном чувстве полного подчинения и огненного экстаза Юи окончательно потеряла себя. Её единственным миром стали его руки, его холодная кожа, его губы на её венах и тот низкий, довольный гул, что исходил из его груди, пока он пил, пил, пил, возвращая себе свои потерянные силы.        Прерывистый вздох слетел с его губ, когда он возымел над собой усилие остановиться и отдышаться. Юи была так близко и он, тонувший в тумане, смотрел в её шею, не зная, как сдерживать себя дальше. Он был холоден, но внутри ему было невозможно горячо. Хотелось бездумно зайти дальше, искусать её всю, поглотить всё, что в ней есть, пока она ожила. Вдруг это маленькое мгновение продлится недолго? Вдруг она ожила, но скоро заледенеет снова? Если он её не согреет.        Он медленно приблизил лицо к её шее, и его дыхание смешалось с её прерывистыми вздохами. Его губы, ещё влажные от её крови, коснулись кожи у ключицы сначала легко, почти невесомо. Он продолжил движение вверх, оставляя по пути чувственные поцелуи. Каждое прикосновение его губ было обжигающе нежным, контрастируя с металлическим привкусом крови, он ловил каждый её вздох, беспрепятственно скользя губами и кончиком языка по коже. Когда он достиг линии челюсти, его окровавленные губы на миг замерли у самого чувствительного места под ухом. Здесь он почувствовал, как участился её пульс, и его собственное холодное существо отозвалось на это глухим гулом.       Её губы дрогнули, пытаясь выпустить наружу слова, что веками жгли её душу.       — Я тебя... — прошептала она сбивчивым голосом.       Но он не дал ей закончить.        Его губы, всё ещё хранящие терпкий вкус её крови, накрыли её в порывистом, почти отчаянном поцелуе. Он азартно улыбался, наслаждаясь тем, как мучает её хрупкое девичье сердечко, вынужденное хранить в себе столько чувств и боли, которые он не торопится разделять. Она любит его, он знает. Любит, потому что только он один у неё есть, только с ним она удовлетворена, только его она будет слушать, хоть стоя на коленях. Только ему она отдаст свою невинность. Но свою духовную невинность она уже давно принесла и положила к его ногам, позволяя себе растворяться в таких глубоких поцелуях, как этот. Эти простофили из церкви просчитались, задумав неслыханную глупость. Что еще ожидать от людей, которые посвятили всю жизнь одной книжке? Неужели они думали, что он не поднимется со смертного одра, чтобы забрать ту, что принадлежит ему и только ему? Что после его смерти она достанется хоть кому-нибудь, даже если это его братья? Но она бы не досталась. Она бы умерла следом или от холода, или от невыносимой печали. И никому другому её жалкая, молодая человеческая душа никогда не принадлежала бы, кроме него.        Он отстранялся и льнул к её губам вновь, не давая ей вздохнуть как следует. Но Юи не жаловалась, утопая в сладких муках. В руках, в которых мечтала оказаться и не смела надеяться, что еще будет, когда увидела его бездыханное тело. Тело, с которым она осела на землю и провалилась во тьму. Его губы были самым желанным угощением после всего страха, нелепого исчезновения в недрах церкви, там где кирпичи разграничивали камеру и ад. Она не чувствовала ни анемии, ни боли. Канато легко двигался, восстанавливаясь вместе с ней, в унисон выдыхая в её губы, опускаясь к её шее, нежно оставляя дорожки поцелуев и влажных дорожек. Она знала, он может сорваться, съесть её, не оставить ни капли крови в ней, иссушив до дна. Но Канато не торопился кусать, мучая в трепетном ожидании её ничтожно хрупкое тело. Ей хотелось выдыхать горячий воздух. Ей было невыносимо горячо от его присутствия, его действий, его огня, полыхающего неподалеку, голову вело и дурманило, как будто она оказалась в невесомости. Возможно, она мечтала, чтобы в первую ночь, когда она увидела этот огонь - все произошло. Когда он вызволил её, насквозь мокрую, из пруда, когда громко ругался на неё за то, чего она не смела бы совершить. А сейчас она хотела еще больше. Тогда бы её не пугало ничего: ни сомнительные напутствия священника, ни предстоящий обряд, ни смерть. Все это стало бы смешным и нелепым, если бы пальцы Канато продолжили гулять по её бедрам и зашли бы дальше. Пальцы ожившего вампира, который вернулся за ней. Сколько можно было терпеть эти хладнокровные пытки? У неё не оставалось ни единого выбора, кроме как с головой утонуть в чувствах к нему. Она не сопротивлялась, а зачем? Зачем, если сама раскрыла капкан, в который угодила, недолго думая.        Тем временем Канато осознал одно: будучи недавно при смерти, он был, на удивление, ощутимо возбужден. Эти идиоты, его братья, даже представить себе не могли, что он собирается сделать это прямо в тюремной камере, не смотря на все те шансы, которые были даны ему в особняке. Нет, ему надо было угодить на самое дно, чтобы захотеть ласкать эти некогда синие губы. Ему казалось забавным, что мертвенно-бледная Юи по его легкому мановению превратилась в разгоряченную диву с самым непристойным выражением лица. С самым вожделенным и молящим, безумно влюбленным и таким жалким.       Его пальцы прошлись вдоль кромки её трусиков. Которые она выбирала на свидание с ним. Как мило! Он продолжал попутно впиваться в её шею, наслаждаясь ответными томными вздохами. Она была раскована, совсем не стеснялась, когда его пальцы зашли под ткань нижнего белья, дразня и растирая нежную кожу.        Ладони Юи гладили его голые плечи в иступлении. Перед глазами уже начинали выплясывать свои танцы разноцветные звезды, но она не желала ничего другого, кроме продолжения. Сердце билось в сумасшедшем ритме, будто вот-вот выскочит из груди, всё внизу живота и спины было в невероятном напряжении от этих истязаний. И он охотно продолжал, медленно, но верно подходя к самой чувствительной точке. Он понял это по тому, как она внезапно дернулась, молниеносно закатывая и прикрывая глаза. С её губ еле-еле соскочило его имя, что на малюсенькие осколки разбило его самообладание.       Вампиры могли справиться с какой угодно болью, кроме натягивающей брюки эрекции.        А она била через край, учитывая сколько ему приходилось сдерживать все возможные эмоции, начиная от раздражения и заканчивая собственничеством. Его пальцы отстранились и он впился ногтями в её ляжки. Но вместо того, что отрезвить его раздражающими мольбами о прекращении хотя бы в последний раз, она еще громче простонала, прося не останавливаться. Но он настолько погряз в водовороте азарта, что не тронулся с места пока она, размякшая и слабая не потянулась к нему с прикрытыми от накатывающего удовольствия глазами и не нашла его губ, к которым прикоснулась так робко, как будто только что не позволяла прикоснуться к себе. И он принял её вызов, возвращаясь к краю трусиков, который вскоре проскрипел от натяжения. Должен же он был хоть что-то оставить на память в этой тухлой камере.       Юи было уже все равно. Она тонула и не тянула руки к свету, желая познать всю глубину того, что они собирались сделать. Напряжение казалось невыносимым. Канато оставалось приспустить свои брюки и нижнее белье чтобы всё, наконец, случилось. Случилось так резко, не упуская ни единую секунду боли расставания с непорочностью, томно и незабываемо прекрасно. Юи не смогла бы справиться ни с пуговицей, ни с ширинкой, даже если бы он попросил. Даже если бы он хладнокровно приказал. Руки не слушались её и дрожали так сильно, что она перестала их чувствовать. Но Канато и не просил. Он приник к своей одежде и буквально за мгновение справился с тем, чтобы дать свободу своему пульсирующему органу, жаждущему тела Юи.        Она была непомерно благодарна Канато, что он позволял ей почти не учавствовать. Сам контролировал процессы и был в относительно трезвом рассудке, если сравнивать с ней. Она никогда не видела мужской половой орган вживую. Ей говорили, что подобные картинки – это прямая дорога в ад. Но что, если это уже не картинки? А настоящий, черт подери, член, который сейчас находился под подолом её платья, будто они скрываются. Будто если их кто-то застукает, то не поймёт, что между ними происходит. А происходит довольно вопиющие событие для её обычных дней. Но здесь поправочка – никакой это не обычный день. Они в тюремной камере, а почти час назад оба находились в предсмертной агонии. Почему бы не позволить на этом лезвии ножа произойти сокрушительно страстному танцу? Вдруг он станет последним? И тогда никто ничего не сможет изменить.        Одна рука Канато приподняла её бедра, а другая как бы предварительно растирала поступившую смазку по всей длине, после чего он приблизил Комори к себе, потихоньку насаживая сверху. Он предпочел смотреть на её лицо, забыв сфокусироваться на собственных ощущениях. Он внимательно наблюдал, как спустя мгновение её лицо исказилось от режущей боли, от его абсолютного в ней присутствия. И он медленно-медленно продолжил погружаться в неё, проявив самую малую милость.        Ей хотелось громко, пронзительно кричать. Кричать, плакать и вцепиться в него ногтями со всей дури, чтобы вернуть ему хотя бы немного того, что он сейчас с ней делал. Её глаза налились солью, и она позволила мокрым дорожкам образоваться на раскрасневшихся щеках. Но кричать и убийственно впиваться в Канато не смогла. Не смогла разрешить себе отказаться от полного обладания ею, оставить процесс незавершенным, если Канато захочет её наказать. Тело сжималось, не желая пропускать его дальше, но он безумно улыбался, ощущая как это тело лживо в своих намерениях. Её соски, напряженные от возбуждения, торчали сквозь гладкую ткань платья. Канато охотно уделил внимание и им, сжимая в двух пальцах до тех пор, пока температура ее тела снова не повысилась до температуры солнца. Юи не выдержала и протяжно застонала, запрокидывая голову. Из-за ее неловкого движения, угол входа немного поменялся, и она села на него полностью сама, широко распахнув глаза и приоткрыв рот. Её пухлые губы ловили воздух, но Канато прильнул к ним, лишая этой возможности. Он был рад, что она самостоятельно смогла преодолеть этот рубеж, пусть и совершенно случайно.       Скрепив свои руки за её спиной он не много наклонил её, открывая себе пространство для первых несильных толчков, чередующихся с мокрыми поцелуями. Юи шептала его имя в мольбе прекратить её боль. Она сжималась вокруг него, окуная в глубокий океан удовольствия. Канато давно не позволял случаться подобным соприкосновениям. Но теперь ему безумно хотелось показать ей, что такое настоящая зависимость.        Он вышел из неё одним рывком, укладывая на холодный пол. Юи завопила вновь, не зная куда себя деть. На полу ей было куда лучше, она начинала потихоньку чувствовать свое тело, ощущать каждую его клеточку. Канато без промедлений вошел снова, наслаждаясь очередной гримасой боли на её лице. Кончиками пальцев он провел по её шее, куда следом прильнул губами, найдя нужный островок, вызвавший тихий стон наслаждения. Туда он и решил вонзить свои клыки, довершая весь обряд. Юи умоляла себя не кричать, умоляла потерпеть еще чуть-чуть, полностью доверяя ему, ведь он не хотел ей настоящего зла, она верила в это. Иначе бы он не спас её от лап смерти, иначе не зализывал бы все её раны, не лишая её удовольствия. И Канато действительно недолго издевался, вскоре она снова почувствовала разливающееся по телу тепло, как будто внутри были тонкие-тонкие лучики, окутывающие её всю и проникающие в каждый миллиметр под кожей. Сдерживаемый крик снова обратился в стоны от медленных поступательных движений внизу, ставших более терпимыми и влажными.       Канато не забыл, что главной целью был побег из этого места. К тому же, сегодня он уже отужинал ей и сейчас получал свой десерт, который ему нельзя было поглощать до самого конца. Нет, он бы не стал, поэтому сдержался, как и подобает высшему существу. Но она сама, своими же искусанными губами молила его подарить ей избавление от боли, и он исполнил её желание. А сейчас он смотрел, как беспомощно закатываются её глаза, как в неразборчивых движениях находились её руки, как внутри у неё становилось будто бы теснее и теснее. Она шептала его имя тысячи, миллионы раз, они рассыпались будто лепестки роз, которые она беспощадно крошила ладонями, не смотря ему в глаза и оставляя без ответа. Её накрывало короткое небытие, а вместе с тем с губ сорвалось еле слышное.       — Я люблю тебя…       И Канато вслед за ней излился прямо внутрь, забыв себя от пульсирующих волн перед глазами.