Голод Древних

Интерлюдия — Майз. Весть Матери

Город. Таверна. Снятая недавно комната. — Смотрю, у вашей Госпожи особое пристрастие к... мелодраматичным загадкам, — негромко сказал Майз, поднимая взгляд на гонца. — Вот только что же она хочет этим сказать? Его лицо сохраняло идеально ровное и участливое выражение, хотя ему и пришлось сознательно взять контроль над пальцами, которые, вопреки его воле, стремились крепче сжать пергамент. Культист не подал вида, что что-то заметил. Этот худощавый мужчина в дорожной накидке, без каких-либо особых примет, продолжал сохранять безукоризненное спокойствие. Его взгляд был устремлен в пустоту, будто он всё это время ждал отклика, идущего издалека. Наконец он ровно произнёс: — Я передал всё, что должен был. Майз не отрывал взгляда от гонца, его лицо оставалось безукоризненно участливым. Лишь спустя мгновение он, мысленно скривившись, вновь опустил глаза к пергаменту. Текст состоял всего из нескольких строк: описание места встречи, за которым, как удар, следовала короткая фраза: «Я желаю видеть тебя истинного. Не пустую куклу. Не тень, брошенную в чужую плоть.» На мгновение мышцы его лица дрогнули. Не резко, почти незаметно, но достаточно, чтобы ближайший из его «людей», стоявший у стены, напрягся. Он аккуратно сложил пергамент. Они знают. Как? И Сколько? Свой главный козырь он охранял жёстко: круг посвящённых был предельно мал. Ни один из его многочисленных недоброжелателей в Организации не владел ключом к его неуязвимости. Иначе он бы не был всё ещё на свободе... или жив. Эти ретрограды могли лишь исходить бессильной яростью, подозревая, но не имея доказательств против того, кто виртуозно дирижировал событиями, находясь, казалось бы, в нескольких местах одновременно. И теперь какая-то полубезумная секта намекает на его бережно охраняемую тайну. Он заставил себя улыбнуться — ровно, приветливо, как человек, которому только что сделали любопытное, но безвредное замечание. — Передайте вашей Госпоже, что я оценил её тонкий вкус в драматургии, — его голос был спокоен, как гладь воды. — И что я благодарю её за столь... личное приглашение. Посланник чуть поклонился и произнёс: — Моя миссия завершена. Мать не нуждается в ответе. Она уже знает, что ты придёшь. — Знает, значит? — мягко уточнил Майз, поднимаясь с кресла. Культист не ответил, только ещё чуть склонился, после чего, развернувшись, направился к выходу. Когда дверь закрылась, Майз некоторое время стоял неподвижно. Он перевёл взгляд на своих подчинённых. Йома, стоявший у двери, едва заметно кивнул, его глаза горели нездоровым блеском. Хищник в облике человека облизнул губы, кинув взгляд в сторону удаляющегося посланника: — Хозяин. Проверим? Майз понял намёк: выследить, схватить, выжать воспоминания из его ещё живого мозга, пока аура жертвы окончательно не рассыплется. Одно из инстинктивных умений йома, использование которого в Организации было под строгим запретом. Как будто это могло остановить его? Но сейчас не время для рисков. «Риски...» — подумал он. К сожалению, не всё с этим умением оказалось так радужно. Есть очень много подводных камней, начиная от «качества» и непредсказуемости извлечённой информации, заканчивая разрушением личности и углубляющейся зависимостью от самого процесса. Майз мысленно усмехнулся над иронией судьбы, ведь самым умелым и устойчивым пользователем из его Йом оказался именно «скрытый» бунтовщик: Сэй. «Или не ирония... а закономерность.» — Не сейчас, — сказал он наконец. — Пусть уйдёт. — Но, господин... — Я сказал, пусть уйдёт. — Голос его оставался мягким, но от него исходил холод, с которым нельзя было спорить. Йома чуть склонил голову. Майз снова посмотрел на послание. Информацию они извлечь всегда успеют, но позже, когда будет ясен итог переговоров. Сейчас же всё их внимание должно быть нацелено на саму встречу. Он направился к окну. За мутным стеклом раскидывался город. Они находились в центральном регионе — Тулузе. Священный город Рабона находился совсем рядом, и если Культ действительно назначил встречу в одном из храмов Рабонцев... Это не просто вызов. Это демонстрация власти. Они уже внутри. В святыне своих врагов. И, возможно, уже гораздо глубже, чем разведка организация полагает. Майз усмехнулся. «Интересно, сколько у них агентов среди наших? И среди моих?» Вообще-то Майз любил играть в такие комбинации — это напоминало ему шахматы, только фигуры здесь были живыми, и некоторые из них даже не подозревали, что участвуют в партии. Но сейчас ощущение контроля давало трещину. Слишком много неизвестных. Майз стоял у окна, молча, пока его спутники ждали распоряжений. — Соберите остальных, — наконец сказал он. — Разрешаю переместить сюда всех свободных. К утру всё должно быть готово. — Принято, — сказал его подчинённый и сразу же вышел из комнаты. Майз спокойно наблюдал за уличной суетой. Всё это спектакль. Ему навязали роль, но сценарий он перепишет сам. Культ хочет показать силу? Прекрасно. Пусть покажет. Он посмотрит, какая это сила, из чего она соткана... а потом аккуратно перережет им нити. Он знал, что сейчас они хотят, чтобы он злился, чтобы он ощущал тревогу и совершал ошибки... Он мысленно усмехнулся. Внутри него воцарилась абсолютная, звенящая тишина — та самая, что наступает перед решающим ходом. Неважно, насколько опасны эти фанатики. Любая сила — это в первую очередь инструмент. Даже если сначала ты работаешь на неё.

***

День стоял обманчиво ясный. Майз остановился у подножия лестницы, ведущей к церкви. Каменные ступени были ещё влажны после недавнего дождя. «Насколько же они пустили корни?» Его подчинённые успели прочесать весь город. Однако они так и не смогли раздобыть ни малейшего следа подозрительных перемещений или активностей, связанных с Культом или самой церковью Рабоны. Майз пришёл на встречу не один. Двое из его людей следовали за ним позади — безмолвные, сдержанные, но ко всему готовые. Ещё двое, не скрываясь, остались снаружи территории храма. Но на этом всё не заканчивалось. Майза также прикрывал усиленный отряд, который уже давно скрытно рассредоточился по всей ближайшей округе. При необходимости, одного его сигнала хватило бы, чтобы превратить весь храм в бойню. Но Майз не любил прибегать к таким необходимостям. У дверей их встретил мужчина в облачении служителя Рабоны. — Господин Майз, — поклонился он, — Голос Матери ждёт вас. Прошу проходить.

***

Церковь Рабоны выглядела обманчиво мирной. Высокие витражи пропускали тусклый осенний свет, в воздухе кружилась золотая пыль. Алтарь был убран, а на его месте стоял высокий трон, вырезанный из тёмного дерева.  «Хорошо устроились», — отметил он мысленно. Храм был безлюдным. Только там, в глубине святилища его уже ждали три фигуры. Три против одного, так как своих подчинённых ему пришлось оставить снаружи. «Как будто это им поможет», — усмехнулся он мысленно, взвешивая потенциал возможных противников. Один — тот самый курьер, что передал письмо. Вторая — молодая жрица в чёрном одеянии, с покорно склонённой головой. И третья — женщина, старая, худая, с ослепшими глазами, восседающая, сгорбившись, на троне. Голос Матери. Майз замедлил шаг, когда почувствовал ауру старухи. Ощущение было гротескным: её аура пульсировала неровно, распадаясь на несколько вибрирующих потоков. В ней, казалось, не было цельной личности, лишь клубок из обломков сознаний, борющихся за главенство в истощённом теле. Схожее он чувствовал лишь у ментально сломленных объектов, чья личность была на грани распада. Всё вроде так, вот только, к его удивлению, такое помешательство не сделало старуху слабой, как это должно было произойти. Напротив, её аура оставалась плотной и... и парадоксально стабильной. Майз мысленно нахмурился, пресекая в себе самонадеянность и напомнив себе о главном: настоящие безумцы не смогли бы так методично, скрытно и глубоко внедрить Культ в святыню Рабоны. Нет, это дело рук куда более расчётливого. — Надо признать… впечатляюще, — произнёс Майз, когда окончательно остановился, позволяя себе лёгкую улыбку. — Провернуть подобное под носом у рабонцев требует не только веры, но и дисциплины. Голос старухи отозвался почти сразу, и в её голосе слышались два тона — один человеческий, другой едва уловимый, запаздывающий, словно эхо:  — Там, где Мать ведёт, всё поддаётся. Даже неверие служит Ей, потому что всё возвращается в Её волю. «Неплохой трюк», — оценил он контроль её ауры и голоса. В то же время Майз, всё так же слегка улыбаясь, сказал: — Уникальная философия. Но не значит ли это и то, что те, кто вас использует, тоже следуют её воле? Старуха тихо захихикала, словно ребёнок, которому известна шутка, которую никто пока не понял: — Конечно. И даже ты. Просто ещё не осознал, чьей воле выгодно то, что ты называешь своим выбором. Майз позволил себе короткую усмешку: — Возможно. Он скользнул взглядом по стоящим неподвижно фигурам. — Вы хотели разговора. Говорите. Голос Матери чуть склонила голову. Её ослепшие глаза блеснули непонятным, хищным светом. — О, — прозвучало тихо, с едва уловимой, но совершенно нечеловеческой насмешкой. — Ты говоришь так, будто пришёл сюда без замысла. Будто не держишь в рукаве нити собственной пляски. Будто не думаешь, что всё прекрасно знаешь. Не догадываешься. Майз всё так же слегка улыбался, не показывая своего раздражения: — Ну что вы, Мать, — мягко усмехнулся он. — Я всего лишь простой смертный, который не в состоянии узреть Истинную Волю. Мне остаётся лишь предполагать, что речь идёт о нашем незначительном недоразумении. — Он пожал плечами, будто говорит о пустяковой мелочи. — Обычное явление, когда интересы пересекаются слишком близко. — Недоразумении? — повторила она. Слово прозвучало почти с насмешкой. — Пустая гибель сотен — это «недоразумение»? — На всё воля Матери, — всё с такой же лёгкой улыбкой произнёс Майз. Старуха издала сухой, трескучий смешок, словно скрежет кости о кость. — Вот как. Прозорлив ты, Чадо. Узрел ты путь, но не готов ещё преклонить колено. — Она сделала паузу, будто ловя в воздухе невидимый шёпот. Затем, с дикой, фанатичной убеждённостью, произнесла: — Неважно. Ты прав, на всё Её Воля! Голос Матери умолк. Её пустые, побелевшие глаза снова замерли, устремившись в пустоту. Пауза затянулась. Майз сохранял на лице любезную улыбку, но внутри его передёрнуло от отвращения к этому фанатичному фарсу. — Вижу, мы друг друга понимаем... — продолжил он, нарочито игнорируя затянувшуюся тишину. — Но давайте всё же вернёмся к изначальному вопросу: к чему это приглашение? Вы ведь не из тех, кто зря тратит своё и чужое время. Старуха не ответила сразу. Наклонила голову, будто слушая не его, а кого-то далёкого. Когда заговорила, голос её стал глуше, словно из глубины: — Потому что время заканчивается, — сказала она, и в её голосе сквозил лёгкий оттенок сожаления, будто не угрозы, а констатации. — Ты чувствуешь, как петля с каждым днём сжимается, Майз. Твои связи режут. Твои люди исчезают. Те, кто улыбался тебе, теперь торгуют твоим именем. Он машинально удерживал свою приветливую маску:  — Боюсь, ваши информаторы слишком сгустили краски. Не буду скрывать, что сейчас настали трудные времена, но это рабочий процесс, который в скором времени наладится. Вам ли не знать об этом? — Испытание — это Её Дар, — кивнула она и позволила себе мягкую улыбку, в которой читалась снисходительная мудрость. — Ведь как и каждая Мать, Она желает, чтобы Её дитя окрепло. Словно кованый клинок, Она ввергает нас в горнило, где, испив жара, мы закаляемся. Становимся острее. Голос Матери повернула голову, и её пустые глаза, казалось, сфокусировались на Майзе: — Её Милосердие простирается над теми, кто ещё дерзает бороться со своим падением. Мать Милосердна, Майз. Она дарует предупреждение и наставление тем, кто ещё способен услышать Её зов. Майз чуть приподнял бровь, изображая лёгкую скуку и любопытство вперемешку: — И предлагает руку помощи, верно? — Нет, — ответила она глухо, с фанатичной, стальной уверенностью. — Мать не торгуется. Она не предлагает. Пауза. — Она избирает! — Интересно, — сказал он. — И для чего же? — А ты не понимаешь? Как? Как ты всё ещё можешь не видеть очевидное? Её голос раскололся, будто из неё заговорила ещё одна сущность: — Нет! Нет! Она знает! Ты уже начал чувствовать... Её хилое тело мелко дрогнуло. Она быстро, настойчиво закивала, словно утверждая свои слова перед невидимым судьей: — Да! Да! Так и есть... ведь стадо не напрасно пало. Н-е-е-т.... Она впустила тебя в это знание, позволила тебе ощутить его вкус. Нет, О-о-о н-е-е-т, — захихикала она, качая головой. — Ты нас не обманешь... ты уже узрел, насколько хрупок мир. Мир, который ты построил на песке собственной гордыни... Старуха обмякла, словно кукла, которой перерезали все нити. Майз владел собой хорошо. Его любезная улыбка за всё это время даже не дрогнула. — Благодарю за столь... глубокий анализ моей скромной личности, Мать, — произнёс он, лёгко кивая, убедившись, что продолжения больше не последует. — Но не волнуйтесь. Со своим «хрупким миром» и всеми его «неустойчивыми» основаниями я справлюсь самостоятельно. Он скользнул взглядом по двум, всё также замершим фигурам: — Однако, из уважения к вам и вашей прозорливости, я наконец готов услышать ваше предложение. Что конкретно подразумевает это ваше... сотрудничество? — Ты всё ещё сомневаешься, дитя... — Голос Матери медленно вытянула руку. Это была сухая, скрюченная клешня, увенчанная длинными, неровными ногтями, как клыками. — Тогда я снизойду до твоих мирских понятий: никто не устоит в одиночестве. Мать дарует тебе поддержку. Людей. Тайное Знание. Всё, что нужно, чтобы соткать и укрепить истинную власть. Но... — её аура сгустилась в воздухе, став осязаемо тяжёлой, — в ответ Она требует равновесия. Майз чуть улыбнулся и кивнул: — Цена. Естественно. Голос Матери застыла. Её пустые глаза внезапно ожили, словно в них промелькнула искра чужого разума: — Ты знаешь о нашем Обряде Преемства Жрецов? Майз сдержанно кивнул. Он был лишь смутно знаком с этим ритуалом по архивным данным: для преемства, как он знал, требовалось принесение в жертву старого жреца или его убийство. Что и сказал Голосу. Старуха быстро кивала, будто между делом общалась ещё и с потусторонними собеседниками: — Верно, Дитя. Но Обряд требует ещё и Символа Власти. Ритуальный Клинок Жреца. Он необходим для утверждения Её Воли. Майз слегка наклонил голову, имитируя глубокое понимание: — Вот в чём дело, — с подчёркнутым сожалением протянул он. — Я понимаю важность такого артефакта и сделаю всё возможное… но вы должны понимать, что прошло уже достаточно времени с того… инцидента. Голос Матери издала сухой, ликующий смешок:  — Твоя суета напрасна, Дитя. Твои поиски изначально были тщетны. Символ Власти уже здесь и ждёт лишь руки своего Избранного. На последнем слове она посмотрела на него в ожидании. — Вот как... интересно, — произнёс он, чуть медленнее обычного. — Значит ли это, что по традиции я должен принести в жертву убийцу? — Если такова будет Её Воля, — отчеканила она, словно приговор. Пауза. — Но Её воля не в этом. Она с презрением усмехнулась: — К чему Ей бездушный инструмент? О, нет, Мать не карает орудие. Она говорит с рукой, что им владеет. Майз мысленно хмыкнул. Ведь это также означало, что он «отмеченный». «Как... самоуверенно». Нужен ли ему этот конфликт? Сейчас? Он чуть наклонил голову, всё ещё улыбаясь: — Любопытная логика. Выходит, я уже один из вас? — Почти, — старуха улыбнулась. Она подняла руку, и из-за трона не проронившая ни слова жрица вынесла свёрток, внутри которого угадывался тонкий клинок. — Это Ключ. Дай ему испить кровь Завета, и он откроет тебе истину. — Вот как... — произнёс Майз. — Очень интересное предложение... но прежде чем я приму решение, мне всё же хотелось узнать больше конкретики.

***

В склепе, под каменными сводами старой церкви, царил полумрак. Воздух здесь стоял плотный, как тёплая, сырая завеса, наполненный низким, живым гулом. Перед выставленным алтарём на коленях напевала женщина — молодая, с открытыми, фанатичными глазами, полностью покорённая экстазом. Но на пение её действия не заканчивались. Женщина то и дело иногда издавала тихий, ликующий смешок. В эти моменты она словно забывала обо всём и бережно, но с необузданным упоением, вырезала на своей коже знаки Древней, которые Майз всё так же не мог разобрать. Голос Матери тем временем завершила свою речь, возвещая: — ....и примет она Чадо, что блуждало во тьме, но узрело Её Путь! Это был сигнал. Майз вышел вперёд, чувствуя на себе взгляд десятков пар глаз. Он опустился на одно колено. Последовали новые ритуальные фразы, на которые он отвечал, следуя протоколу обряда. Из полумрака вышла жрица, неся бархатную ткань с Клинком. Он не выглядел старым, но излучал глубокую, осязаемую древность. — Символ Власти, — произнесла старуха. — Символ Памяти. Символ Завета. Возьми Его, напои Его... и прими своё Предначертание: стань проводником Её Божественной Воли Майз медленно протянул руки, соблюдая ритуал принятия. Когда он коснулся ножа, то... не почувствовал ничего. — Она ждёт, — сказала старуха. Майз перевёл свой взгляд на окровавленную девушку, которая, всё так же безумно радостно, продолжала напевать молитвы Матери. Он двинулся ровно, точно. Старуха исторгла низкий, прерывистый ритм, и все культисты подхватили — монотонно, на древнем, искажённом языке, где слова ломались и превращались в шипение. Воздух сгущался. Майз ощущал, как их ауры рвутся в неистовый, резонирующий поток. Он не поддался. Внутри царила выверенная нейтральность — не холод, а отстранённость наблюдателя. Он фиксировал нарастающее давление в висках, ощущая цену сопротивления. Женщина, которой он принялся резать горло, не сопротивлялась. Наоборот, она сама рванулась клинку навстречу. Окроплённый кровью Клинок мгновенно «ожил». Майз ощутил, как артефакт жадно втягивает энергию жертвы, тут же пытаясь «поделиться» ею с ним. Но он заранее поставил свой внутренний блок, ожидая чего-то подобного, и тем самым отсёк чужое влияние. Но клинок хотел поделиться не всем. Другая, большая часть впитанной энергии исчезала в «ничто», видимо, уходя к ненасытному эгрегору. Оставшийся же избыток начал изливаться в пространство, подпитывая безумный экстаз культистов. «Вот как это работает», — сухо констатировал Майз, подтверждая свои расчёты.  «Платить разумом за иллюзию? Как предсказуемо», — с холодным презрением констатировал он, оглядывая беснующуюся толпу. Он не поддастся, ибо истинная власть принадлежит лишь тем, кто сохраняет рассудок, используя всеобщее безумие в своих целях. А сам клинок.... оказался превосходным, но невероятно опасным инструментом. Майз мгновенно понял его истинную ценность: идеальный резонатор, способный многократно усилить «волны» ауры владельца. Он уже видел, как его можно использовать, и, презрительно усмехнувшись, немедленно взял свой пыл под жёсткий контроль. Он, как никто другой, знал: власть всегда требовала жертв. Глупцы за это дорого расплачиваются, мудрые же всегда ищут и находят ключ к решению...

***

Майз уже давно ушёл, но веселье продолжалось. На полу cплетались обнажённые тела, сливаясь в живой, скользкий клубок. Их движения были судорожны и отрывисты. Изредка раздавались протяжные, казалось, звериные вскрики — то ли от экстаза, то ли от муки. Голая кожа была покрыта кажущейся маслянистой плёнкой. Кровь, пот и слёзы смешались в единый запах — густой, приторно-сладкий, отвратительно животный. Среди всего этого возвышался трон, на котором сидела женщина. Та, что несколько часов назад ещё была старухой. Её лицо теперь было безукоризненно, как и тело. Она восседала, опираясь локтем о подлокотник. Тонкие пальцы, влажные от недавней крови, изящно поддерживали её подбородок. — Так поспешно ушёл, — сказала она задумчиво, заставляя себя отвести взгляд от распятой жертвы. В глазах промелькнула, но тут же была подавлена, жгучая зависть. — «Но ничего», — подумала она, устремив свой взгляд куда-то вдаль и будто что-то там рассматривая, чуть улыбнулась:  — «В первый раз всегда так...» Все они такие одинаковые, такие умные, осторожные… думают, что жертва — это базарная сделка. Где можно схитрить. Отдать ненужное или то, чем не владеешь и никогда не владел... Она подняла руку, сфокусировав свой взгляд на кончика пальца, где скопилась тёмная, почти чёрная капля. Она смотрела на неё долго, как на сгусток истины. — «Мать не нуждается в прахе», — она поднесла палец к губам. Мать заберёт всё, крупица за крупицей. Они отдадут всё добровольно, с ликующей готовностью, даже не осознавая этого...